Малый проспект Васильевского острова, 49

Миша приходит в сознание медленно. Сначала мозг, плавающий ватным комком в черепной коробке, начинает слышать какой-то бубнеж. Вроде понимает отдельные слова, но все никак не может склеить их в логичные предложения. Потом — кончики пальцев обретают чувствительность, под холодной кожей ощущается шершавая тканевая поверхность. Миха почему-то знает, что она грязно-оранжевая, в липких пивных разводах. В носу начинает зудеть от духоты и крепкого запаха пота, тело ноет так, будто он отпахал десять смен подряд. Миха наконец осознает себя в горизонтальном положении и медленно разлепляет веки. Глаза режет от яркого искусственного света — он на секунду ощущает себя лежащим на операционном столе, но быстро понимает, что над ним горит всего-лишь засаленная лампочка, висящая на потолке тамтамовской гримерки. Из горла непроизвольно вырывается тихий хрип, когда Миша неловко перекатывается на бок. Желудок скручивает спазмом. Хочется блевать, но уже нечем — он со стоном переворачивается обратно на спину, прикладывая холодную ладонь к горячему лбу. Рядом с ним на диване сидит Балу. Напротив, на старом кресле ядреного желтого цвета, есть еще кто-то, но у Михи нет сил не то, что поворачивать голову, чтобы проверить — даже открывать глаза. Шура снисходительно наблюдает за мучениями друга, сложив руки на груди. — Может, ему хоть воды дать? — сидящий в кресле подает голос, который кажется Михе смутно знакомым. — Да он ее сразу выблюет, видишь, как крючится, — Балу устало вздыхает, поднимаясь с места, и идет в сторону маленькой чугунной раковины. Гремит чем-то железным. Второй тактично молчит. Через минуту Мишина рука с чьей-то помощью соскальзывает со лба и на ее месте оказывается холодная влажная тряпка. Боль, тугим обручем сжимающая голову, чуть слабеет. — Слышь, думаешь, он реально герычем ширнулся? — кресло напротив противно скрипит и свет под закрытыми веками вдруг становится тусклее. Миха приоткрывает глаза и видит над собой ушастую голову, закрывающую лампочку на потолке. Рядом стоит еще одна фигура — по растрепанной копне волос Миша узнает в ней Шурика. — Да не, ему бы хуевее было. Походу пали какой-то нажрался, — Балу задумчиво чешет затылок. Второй нагибается и со знанием дела разглядывает Михины руки. — Ну да, следов шприца нет, — заключает, как главврач на консилиуме. Мише честно хочется встать и уйти отсюда куда подальше — да хоть шататься по сырым василеостровским подворотням, только не лежать здесь непонятной субстанцией, не способной соскрести себя с дивана. Но у тупого тела на это свое мнение: к горлу снова подступает тошнота и он скручивается в комок, бесполезно содрогаясь в рвотных позывах. — Может, ему в больницу надо? — ушастый все стоит над ним, и в Михином дрейфующем сознании вдруг всплывает аналогичная картина, произошедшая часами ранее. Парень с осветленными волосами нагибается перед его лицом, глядит внимательно в Михины бездонные зрачки, что-то говорит, щелкает пальцами. Дальше нить событий теряется. — Да не, скоро оклемается. Не впервой, — диван в ногах прогибается под чужим весом, Балу снова садится рядом, поправляет тряпку, успевшую сползти со лба, — Щас скоро мосты сведут, дотащу его домой. Я сегодня выходной, выхожу как-нибудь. А может и сам по дороге очухается. Второй парень поджимает губы и коротко кивает. — Ладно, бывайте тогда, мне на пары пора, — он подхватывает папку и перед тем, как уйти, протягивает руку Балу, — Меня, если что, Андрей зовут. Князев. — Балунов Саша, — Шурик отвечает на рукопожатие, — можно просто Балу. Князев еще раз кивает и скрывается за дверью. Шура нехотя поднимается с дивана. Самого уже еле ноги держат — искать проебавшегося по всем фронтам Миху после смены было незабываемо. Придурок уже трое суток не появлялся ни дома, ни на работе — Балу заебался хаотично придумывать оправдания, пока Нина Васильевна — начальница по реставрационным работам в Эрмитаже — надрывалась на другом конце провода и угрожала «товарища Горшенева» уволить одним днем. И все бы ничего, если бы увольнение «товарища» не означало потерю шестикомнатной квартиры в шаге от Дворцовой. Возвращаться домой к отцу-алкашу Шурику вообще не улыбалось. Можно, конечно, что-то снять, но денег не хватило бы даже на заплесневевший угол за три пизды от центра. По городу тащатся невыносимо долго. Раннее промозглое утро, ветер с залива задувает в лицо, серое небо нависает выцветшим куполом. Миха отфыркивается от снежной крупы, потихоньку приходит в сознание, но все так же безбожно висит на Шурином плече. Во двор-колодец заваливаются почти ползком. Внутри тихо, темные окна глядят друг на друга мутными стеклянными зрачками, у парадной припаркован бумер с характерными круглыми дырами в задней двери. Балу хмурит брови. Раньше таких карет он тут не встречал. Железную входную дверь за ними закрывает на всякий случай бесшумно. Когда до их квартиры остается один пролет, Миха подает голос, слава богу, шепотом. — Шурик, а че там за тачка была? — наконец, слезает с Сашкиного плеча, беспокойно таращит свои черные глазища. Непонимающе так, будто только из яйца вылупился. На площадке сверху хлопает дверь, раздаются мужские голоса. На последнем этаже квартира только одна, поэтому долго размышлять над источником шума не приходится. Балу резко затыкает Михин рот заледеневшей ладонью. Они оказываются внизу в каких-то три прыжка — по крайней мере, ощущается это именно так. Миша порывается бежать в арку, ведущую со двора, но Шурик сгребает его за потрепанный рукав косухи и тянет за собой в небольшую нишу в углу. Замирают, стараются не дышать. Через секунду из парадной вываливается пара братков: один лысый, матерый, со шрамом во всю рожу, второй — тощий, с длинным квадратным лицом. Оба сразу пакуются в бумер и уезжают, оставляя за собой сероватое облачко выхлопных газов. Балу старательно жмется в желтую стену дома, провожая автомобиль взглядом. Над ухом загнанно дышит еще больше побледневший Миха. — Шур, это че такое было-то, ё-мое? — Че такое? Это тебя спросить надо, ты ж у нас любитель все злачные места города собрать? — Балу раздраженно отталкивает от себя Мишу, выходит из-за угла, смотрит озадаченно на место, где только что стояла тачка. Миха подходит сзади, обиженно сопя. Нахохливается, запахивает плотнее косуху, силясь спрятать шею от холодной мороси, забирающейся за шиворот вперемежку с мелким снегом. Шура трет друг об друга заледеневшие красные ладони. Во дворе тошнотворно пахнет канализацией и какой-то гнилью. Хочется курить, но сигареты закончились. — Топай на работу, а я на точке пережду. В квартиру щас лучше не соваться, — Шурик накидывает капюшон и сует руки в дырявые карманы старой куртки. — А после работы че? — Миха все топчется на месте, слегка подрагивая. Смотрит куда-то в сторону, избегая Шуркиного уставшего взгляда. Стыдно. — Как будто ты домой собираешься, — Балу невесело хмыкает, — А я че-нибудь придумаю. Через арку идут молча, каждый в своих мыслях. На Миллионной, кивнув друг другу, расходятся в разные стороны. С неба начинают лететь крупные белые хлопья. Питер накрывает первый в этом году снегопад.

***

Миха сплевывает горькую слюну, бездумно разглядывая заляпанные краской рабочие ботинки. В курилке — маленькой кладовке рядом с хозяйственными помещениями — стеной стоит дым, хоть кроме него здесь никого нет. Маленькое окошечко под потолком с проветриванием справляется крайне слабо. Голова монотонно ноет то ли от похмелья, то ли от бессонной ночи. День тянется до отвратительного медленно. Возвращаться к работе не хочется. Поясницу безбожно тянет от стояния в неудобных позах, еще и Нина Васильевна с завидной регулярностью заглядывает к нему — контролирует качество. Или, может, блюдет, не свалил ли он раньше времени, как это обычно бывает. Миша небрежно тушит бычок о металлическую стенку почерневшего ведра, которое уже бог знает сколько служит общей пепельницей, и уже собирается подняться с низенькой деревянной лавочки, когда входная дверь со скрипом открывается. В накуренное помещение заваливаются двое и Миха с удивлением узнает в худощавых юношеских фигурах пацанов, которых видел в Тамтаме прошлым вечером. Те поначалу не обращают на него никакого внимания и Миша успевает как следует их разглядеть. Тот, что пониже, достает из внутреннего кармана козырной кожанки с мехом пачку сигарет и небрежно закуривает. Миха наблюдает, как чужие аккуратные губы обхватывают фильтр, скользит взглядом по серебряному колечку в ухе, вздернутым светлым бровям, торчащим в разные стороны подкрашенным волосам. Парень протягивает открытую пачку своему другану и тот благодарно кивает, выуживая оттуда сигарету. Второй пацан длинный, как шпала — выше даже самого Миши. У него длинные, почти до плеч, темные волосы и дебильные квадратные очки, которые он постоянно пододвигает ближе к переносице указательным пальцем. От безмолвного наблюдения Миху отвлекает оклик парня с сережкой. Миша дергается от неожиданности. Опять отлетел. — Ты глухой что ли? — подходит ближе и легонько трясет за плечо. Миша хмурится и неосознанно отстраняется от прикосновения. — Че сразу глухой-то, ё-мое? — резко поднимается с места и смотрит на пацана сверху вниз, — Задумался просто. Парень понятливо улыбается и кивает. — Меня Андрей зовут, — протягивает руку, — А то не познакомились нормально вчера. Ты здесь работаешь что ли? Андрей окидывает взглядом Михину заляпанную спецовку. Миша следом за ним быстро осматривает себя и рассеянно кивает. Отчего-то возникает желание прикрыться или спрятаться. Они-то вон какие... красивые. А он как лох какой-то, маляр третьего разряда, блин. А совсем недавно ведь мечтал стать легендой панк-рока. Разбежавшиеся от неожиданного обращения мысли, наконец, подсобираются в кучу и Миха жмет протянутую ему руку, представляется в ответ. — А ты... вы, — Миша мажет взглядом по второму пацану, — как сюда попали? — Мы с Реником учимся вместе, в Серовке, — Андрей жестом подзывает друга и тот подходит к ним, — будем здесь практику проходить на новогодних. Вот, пришли бланки какие-то заполнять. Реник добродушно лыбится, с интересом разглядывая Миху. — Я, если че, Саня. Но все Ренегатом зовут. Миша переминается с ноги на ногу, не зная, что еще сказать. Пацаны все смотрят на него как-то испытующе — явно тоже не понимают, как продолжить разговор. Осознание различия между ними неприятно щекочет где-то на подкорке и Миха сутулится еще сильнее, стараясь занимать как можно меньше пространства. Он весь какой-то помятый, долговязый, грязный, а эти — свежие, здоровые. Будущие художники, ё-мое. Сидят, небось, на пленерах, пейзажи рисуют. — Будешь? — Андрей протягивает Мише открытую пачку сигарет. Смотрит так, будто ему искренне интересно задержаться здесь с Михой подольше, пообщаться, узнать его ближе. — Не, — Миша отрицательно дергает головой, избегая Андреева прямого взгляда, — мне, это самое... стену там еще штукатурить, лепнина там, блин... Не закончив толком свою мысль, Миха быстрым шагом идет к выходу из кладовки. Где-то в грудине начинает нарастать раздражение на самого себя — вечно морозит какую-то никому непонятную хуйню. — Миш, — Андрей снова обращается к нему, заставляя тормознуть в проходе, — мы завтра на квартирник идем, погнали с нами. И Балу бери с собой. Миха застывает, наблюдая, как Андрей подходит к нему, заглядывает в глаза в ожидании ответа. Мишино молчание принимает за согласие и добавляет: — Встречаемся на Среднем, 9. У парадной. Миха кивает, быстро пробегает взглядом по Андрееву улыбающемуся лицу и скрывается за дверью. Очень хочется жрать, а еще больше — чем-нибудь закинуться.

***

Миша ежится и прячет ладони в глубоких карманах косухи, топая привычным маршрутом по Малому проспекту. Васильевский остров зыркает на редких прохожих желтоватыми фасадами домов с темными оконными рамами. Мокрый асфальт отражает рыжеватый свет уличных фонарей и яркие всполохи машинных фар. Утренний снегопад прошел для города почти бесследно, быстро сменившись уже привычной всем холодной моросью. Только кое-где под кустами остались плешивые островки грязного снега. Миха отточенным движением сует в рот слегка отсыревшую сигарету. На работе сегодня задержали дольше обычного. Нина Васильевна безапелляционно заявила, что сегодня он обязан наверстать все, что должно было быть сделано в пропущенные три дня, и четко дала понять — еще один такой проеб, и не видать Мише почетного звания работника Эрмитажа. Он, может, и рад был бы, да только перед Шуриком как-то совестно и жить им обоим будет негде. Возвращаться домой Миха точно не планирует, хотя муся нередко звонит и слезно просит захаживать хотя бы когда отец на работе. Можно, конечно, перекантоваться в Тамтаме, да только прописываться там насовсем отчего-то не очень хочется. Внутренний двор погружен в полумрак, почему-то горит только один фонарь. В воздухе стоит кисловатый запах нечистот и еле уловимый душок травы. Народу сегодня чуть меньше, чем обычно, все стоят в разных углах по компаниям, курят, переговариваются о чем-то своем. Миша, особо не задерживаясь, держит путь в следующую арку и почти ныряет в ее густую темноту, когда краем глаза замечает у дальней парадной знакомый автомобиль. Бумер стоит с выключенными фарами, но Миха успевает разглядеть в салоне два силуэта, слегка подсвеченные красным светом панели. Внутри все холодеет. Неужели за ним следят? По всему выходит, что это он в чем-то проебался, раз машина приехала к Тамтаму. Балу то здесь редко появляется. Миша лихорадочно перебирает в голове события последних дней, прижимаясь к сырой стене арки. Вроде, барыгам не должен, лишнего не брал, в разборки никакие не лез. В раздумьях он не замечает, как начинает нервозно покусывать костяшку большого пальца, и совсем не обращает внимание, как рядом с ним останавливается тоненькая женская фигура. Она смело подходит ближе, отводит Мишину руку ото рта, с интересом заглядывает в глаза. Рядом с аркой, коротнув пару раз, загорается фонарь. Желтый свет освещает бледную, почти прозрачную кожу девушки и ее темные кудрявые волосы. В прищуренных кофейных глазах горит хитрый огонек, красные губы сверкают влажным помадным блеском. — Миша, — мягкий девичий голос возвращает Миху в реальность. Он рассеянно оглядывает лицо напротив, понимает, что где-то его уже видел, но совершенно не может вспомнить, где именно. — Я Анфиса, — девушка улыбается, пристраиваясь сбоку от него, — Помнишь, вчера с тобой познакомились. Вот только друг твой помешал. Миха весь подбирается, вспоминая события вчерашней ночи. И Анфису тоже вспоминает, вот только вчера она выглядела совсем не так мило. Перед глазами встает острая игла, подбирающаяся все ближе к коже, и Мишу начинает мутить. Анфиса, внимательно наблюдающая за его реакцией, чуть слышно смеется и пододвигается ближе. — Да ладно, я уже поняла, что ты не героиновый. Я сама тоже только пару раз пробовала, ради интереса. Миха весь сжимается, стараясь отодвинуться подальше. Ему все кажется, что Анфиса сейчас вцепится в него, как вчера, начнет трогать за плечи, за волосы, схватит за руку. Отчего-то прикасаться к ней ему совсем не хочется, хоть она, можно сказать, красивая и выглядит вполне дружелюбно. В целом девушки Мише еще в школе казались существами с другой планеты — он решительно не знал, как и о чем с ними разговаривать, и предпочитал сводить контакты с женским полом к минимуму, чтобы не позориться. Анфиса, к Михиному облегчению, решает не лезть и отодвигается от него на приличное расстояние. Скользит маленькой ладошкой в блестящую сумочку и достает оттуда пакетик с какими-то колесами. Призывно трясет им перед Мишиным носом. — Пойдем оттопыримся? — заглядывает заискивающе в Михино лицо и почти сразу обращает внимание на то, как он периодически высовывается из арки, бросая опасливые взгляды в сторону машины, все еще не двигающейся с места, — Что, испугался? Миша непонимающе смотрит на Анфисино веселое лицо. Она, как ни в чем не бывало, хватает его за руку и, пока он соображает, что происходит, тащит за собой в сторону тачки. На полпути Миха очухивается и вырывает руку. — Ты куда, блин? — шипит ей в спину, выпучив глаза. Анфиса вызывающе ухмыляется, поправляет куцую шубку, подходит вплотную к машине и три раза стучит по водительскому стеклу маленьким кулачком. Через секунду в окне появляется перекошенная рожа мужика со шрамом. Пока Анфиса, наклонившись, что-то ему затирает, браток смотрит на Мишу в упор. Потом коротко кивает девушке, тихо говорит что-то и заводит мотор. Миха и пальцем не может пошевелить, стоит, как истукан, пока бумер не скрывается из виду. Анфиса встает рядом и начинает меланхолично курить длинную тонкую сигарету, выдыхая в холодный воздух маленькие облачка дыма. С минуту молчат. — Это люди моего отца, я попросила его припугнуть вас, — девушка беспечно тушит бычок о водосточную трубу, — Обидели вы меня вчера, Мишенька. — Че? — Миха давится воздухом, — Ты че, ненормальная? Дочка этого, как его... авторитета, что ли? — Да расслабься, — Анфиса берет его ладонь и кладет на нее маленькую розовую таблетку, такую же отправляет себе в рот, — Ничего страшного же. Она улыбается, в уголках ее глаз проступают тонкие морщинки. — Пойдем, сегодня Югендштиль выступают, они крутые, — не дожидаясь его, Анфиса разворачивается и идет в сторону входа в клуб, цокая каблучками кожаных сапог. Миша несколько секунд глядит вслед ее хрупкой невысокой фигурке в объемной шубе. Пожимает плечами, кладет колесо под язык и ныряет в громкую тамтамовскую суету почти сразу за своей новой знакомой.