Малый проспект Васильевского острова, 49

Парадная, освещенная тусклым светом засаленных лампочек, встречает Миху теплом и почти родным запахом кислых щей, которые кто-то постоянно варит в коммуналке на первом этаже. Небо за мутными стеклами окон понемногу начинает светлеть, а Миша, непривычно довольный и почти трезвый, небрежно поднимается на последний этаж, перешагивая сразу через две ступеньки. Ночь выдалась веселая и на редкость удачная. Анфиска оказалась хорошей девчонкой: смешной и смелой. Они вдвоем с полчаса подрыгались под музыку в толпе, подгоняемые энергией от спидов, а потом пошли курить в злосчастный туалет — даром, что никто из них не стал вспоминать нелицеприятные обстоятельства их первого знакомства. В туалете, вдохновленная уединенной атмосферой, Анфиса попыталась еще раз Мишу зажать, но легко отступила, стоило тому поспешно выскользнуть из объятий и рвануть в сторону выхода. Остаток ночи она вела себя как свой в доску друган и Миху это более чем устраивало. Под утро они завалились в любимую Михину каморку рядом со сценой, под завязку заполненную людьми, и долго пили пиво и портвейн. Анфиса оживленно болтала со всеми вокруг, а потом и вовсе куда-то исчезла. Посидев еще несколько минут, Миша решил двигать в сторону дома и, на свою удачу, на выходе из арки наткнулся на того, кого давно искал. Навстречу ему, убрав руки в карманы, неспешно шагал среднего роста мужчина. Его длинные темные волосы были собраны в низкий небрежный хвостик, проседь в слегка отпущенной бороде выделялась в тусклом свете фонаря. Это был Сева Гаккель. Миха сначала постеснялся и думал пройти мимо, сделав вид, что не знает его, но потом вдруг вспомнил Анфискину беспардонную смелость и это отчего-то вселило в него уверенность. — Извините, — спустя секунду, впрочем, уверенность его покинула. Миха неловко остановился на проходе, выуживая из внутреннего кармана кассету. Вся она была какая-то поцарапанная и затертая. Осознав это, Миша тут же пожалел о своей недавней решительности, замявшись, уткнулся в грязные разводы на мокром разбитом асфальте. — Молодой человек, вы что-то хотели? — Сева сверкнул своим светлым добродушным взглядом. Его голос звучал ободряюще. — Да, кхм, у меня тут это... в общем, я давно вас ищу... искал. У нас с парнями группа... у меня кассета, — Миха раздраженно выдохнул, злясь на собственное косноязычие, — Хотел попросить вас послушать и... вот. Миша протянул Севе пластмассовый квадратик, все еще не отрывая взгляда от замызганных носков своих гадов. — Как вы называетесь? — услышав Севин спокойный голос, Миха, наконец, поднял глаза. Мужчина мягко улыбался, открыто глядя ему в лицо. — Миша Горшенев, — Миха выпалил это прежде, чем успел осознать суть вопроса, — Ой, точнее... Контора. Группа наша — Контора. — Миша, не волнуйтесь так, я же не зверь, — Сева тихо рассмеялся, поправляя ремень сумки на плече, — Обязательно послушаю вашу кассету, а пока — до встречи. Миха смущенно кивнул, улыбаясь. Очень сильно хотелось провалиться под землю, но радость от внезапно свалившейся на него удачи была куда сильнее. Когда фигура Севы скрылась в полумраке внутреннего двора, Миша быстро зашагал по Малому проспекту, стараясь не треснуть от распирающего внутри него счастья. Хоть мнение Гаккеля касательно их музыки пока было неизвестно, ему вдруг захотелось срочно сгрести в охапку Шуриков и снова начать играть, придумывать, сочинять. Апатию, вызванную работой и питерской хмарью, перебила яркая вспышка вдохновения. Надолго ли ее хватит на этот раз, Миха старался не думать. В длинном коридоре квартиры темно, хоть глаз выколи. Чуть уловимо пахнет сигаретным дымом и гречневой кашей. Миха слепо нашаривает рукой выключатель, но лампочка не реагирует — перегорела. На свисающей с нее клейкой ленте тихо жужжит полумертвая муха. Миша предсказуемо задевает своими длинными конечностями сваленный у входной двери хлам, идет в сторону кухни, не разуваясь. За столом, сгорбившись, сидит Балу и меланхолично курит, периодически прикладываясь к полторашке пива. В мутном оконном стекле — бесконечный пейзаж из серых питерских крыш, влажных от мороси и холодной взвеси, приносимой ветром с Невы. — Гаврила, — Шура отрывает взгляд от окна и смотрит на Мишу, криво улыбаясь. Недавнюю размолвку оба совсем позабыли. Миха садится напротив и тоже закуривает. Хлипкая табуретка опасно кренится под его весом. Молчат с минуту. Миша часто затягивается, дергает ногой. Ночные события так и норовят вырваться наружу словесным потоком, но он медлит, ждет, наблюдает за Шуркиным настроением. Балу тихо усмехается, поднимается со стула, ставит перед Михиным носом черный от нагара чугунок с гречей. Миша хватается за ложку и быстро набивает рот кашей. — Ну давай, что у тебя приключилось? — Балу прислоняется бедрами к заляпанной плите, скрещивает руки на груди, приготовившись слушать. — Да слышь, короче, я сегодня в Тамтаме был, — Миха начинает, не успев дожевать. Несколько крупинок вареной гречки сыпется на стол из его рта, — ну, это самое, как обычно там, пришел на задний двор, ё-мое, там бумер этот... ну, который мы видели с тобой. Стоит такой... а там два бугая этих. Я перетрухнул, в арку... а там Анфиска. Балу непонимающе хмурится. — Ну это девчонка та, помнишь, которую мы с тобой в туалете встретили, — Миша начинает размахивать руками, будто его жесты должны помочь быстрее понять, кто такая Анфиса. — Наркоманка? — Шурик подбирается, всматривается внимательнее в Михины зрачки, оценивает общее состояние, не замечает ничего странного. — Да не, не наркоманка она... ну, пробовала, но... короче, не суть. И вот она мне сказала, что это она мужиков этих на нас натравила. Вроде как, обидели мы ее тогда. А батя у нее... авторитет какой-то что ли, я не знаю, понял, да? Балу удивленно вскидывает брови. Девка-то непростая, оказывается. — Ну это неважно все, — Миха продолжает свой сбивчивый рассказ, — Самое-то главное, я когда уже домой шел, встретил Гаккеля, прикинь? И кассету нашу ему отдал, наконец. Миша улыбается, раздувается весь, как начищенный самовар. Шурик удивляется еще больше. Ну, дела. Подходит к столу, пододвигает стул поближе к Михе, садится. — Да ты че, правда, что ли, Гаврил? — спрашивает неверяще. Мало ли, что Мишке по синьке могло причудиться. — Ага, — Миха лыбится еще шире, сверкает обломанными зубами, — Шур, надо, короче, это самое... репать снова начинать. А то чето мы затухли совсем... а тут, может, получится что-то. Шурик осторожно кивает. Он уже было поверил, что группе их пришел конец — почти полгода никто из них эту тему не поднимал, а гитары и дешевый комбик валялись без дела в заброшенном гараже, который они когда-то приспособили под репточку. — Мих, — Балу, привыкшему мыслить рационально, приходит в голову логичный вопрос, — А если он не послушает? Или послушает, но ему не понравится? Миша притихает, опуская глаза. Такой расклад его совсем не устраивает, поэтому он предпочитает малодушно игнорировать его существование, вместо того чтобы продумывать все возможные варианты развития событий. — Ладно, — Шурик с размаху хлопает по Михиным опустившимся плечам, — Вечер утра мудренее. Как проснусь, позвоню Поручику, узнаю, как там его жизнь семейная. Балу поднимается с места и идет к выходу из кухни, намереваясь рухнуть в кровать и проспать, как минимум, десять часов. Миша сидит неподвижно еще несколько секунд, задумчиво теребит ушную мочку. Потом отмирает, кричит вслед Шурику, уже успевшему скрыться в своей комнате. — Балу, слышь, нас еще завтра на квартирник позвали, — Миха встает с табуретки, оставляя на столе пустой грязный чугунок, — Андрей, белобрысый такой, с сережкой. — Князев? — Шуркин голос звучит приглушенно, как будто он закопался мордой в подушку. — Да хуй его знает, — Миша бормочет себе под нос, пробираясь по темному коридору в сторону комнаты. Из спальни Балу, тем временем, уже доносится тихий храп.

***

Двор-колодец по адресу Средний проспект, 9 до того тесный, что навевает чувство клаустрофобии. Миха переминается с ноги на ногу, краем уха слушая, как Шурик болтает о чем-то с Андреем, который пришел чуть раньше и поджидал их у парадной. Сигарета тлеет в уголке рта, глаза пощипывает от попадающего в них едкого дыма. Миша щурится, рассеянно оглядываясь вокруг. На улице уже совсем темно, окна дома, где проходит квартирник, горят желтым светом, кое-где мелькают силуэты жильцов. Из приоткрытой форточки на первом этаже тянет жареными котлетами, чуть слышно шкворчит сковородка. — ...с понедельника опять начнем репать, да, Гаврил? — Балу тыкает Мишу в плечо, привлекая внимание. — Че? — Миха непонимающе хмурится, переводя взгляд с Шурки на улыбающегося Андрея. Приподнимает плечи, зарываясь глубже в воротник косухи. Холодно. — Да ниче, меньше по сторонам смотри, — Балу тушит бычок о водосточную трубу, — Ну, пойдем? Дверь парадной приоткрыта с помощью кирпича, поэтому они беспрепятственно просачиваются в ее теплое нутро. На первом лестничном пролете темно и Миша спотыкается, как обычно, путаясь в своих длинных ногах. Почти чертит носом по бетонным ступеням, но в последний момент оказывается пойман за локоть идущим позади Андреем. Бормочет себе под нос благодарность, а в ответ слышит лишь тихий смешок. Когда-нибудь он перестанет быть таким неловким, но точно не сегодня и не в ближайшие несколько лет. Вообще-то через несколько лет он собирается перестать быть в целом, но это уже другой разговор. Они поднимаются по заплеванной парадной до третьего этажа и останавливаются у нужной квартиры. Из-за дерматиновой двери слышится приглушенный гул разношерстных голосов и звуки гитар. Миха с Балу переминаются с ноги на ногу, не решаясь войти, пропускают Князева вперед. Тот по хозяйски дергает замызганную металлическую ручку — дверь послушно открывается. Перешагнув порог, Миша вдруг понимает, что с ними нет Андреева друга. Ренек... или как его там. — Слышь, Князь, а где твой дружбан-то? — он спрашивает это, когда они уже проходят дальше по кишащему людьми коридору, поэтому приходится слегка повысить голос. Андрей сдерживает смех, стараясь не обращать внимания на новую кликуху, которой его только что одарили. Открывает рот, чтобы ответить, но его опережает Шурик. — Миха, заболел он, слушать надо было, когда курили, — он чуть подталкивает замершего Мишу, заставляя того двигаться за Андреем, направляющимся в сторону кухни. — Шур, ну че ты, ё-мое, ну Шур! — пока они продираются сквозь толпу, Миха обиженно причитает, то и дело оборачиваясь на идущего позади Сашку. В коммуналке, в которую они попали, тесно и очень душно. Воздух слипается от трущихся между собой потных тел, под потолком стоит ядерный душок — алкогольные пары, по всем законам физики, поднимаются наверх и клубятся там неосязаемым маревом. Квартирник еще толком не успел начаться — молодые щуплые парни с хаерами только закончили настраиваться на импровизированной сцене в углу большой гостиной. Зато где-то в конце длинного коридора уже почти дерутся какие-то пьяные бугаи, по углам тут и там зажимаются угашенные парочки, из переполненных людьми комнат периодически доносится характерный звук бьющегося стекла. Их троица наконец заваливается на маленькую кухню с закопченными стенами. По сравнению с остальной квартирой здесь заметно тише, кисло пахнет пивом и отсыревшей плесенью. Возле подоконника, переговариваясь вполголоса, курит небольшая компания хиппи. Вдоль стены в рядок стоят заляпанные жиром плиты, в углу глухо урчит старенький холодильник. Князь, не стесняясь, открывает его дверцу и заглядывает внутрь. Миха любопытно вытягивает шею — он бы сейчас не отказался что-нибудь съесть, после утренней гречи у него во рту и крошки не было. Но с ржавых решетчатых полок на них смотрят только пара луковиц и заветренный кусочек сыра. Миша разочарованно вздыхает. Андрей, впрочем, не расстраивается — ныряет рукой куда-то в нижнюю часть холодильника, находящуюся вне поля Михиного зрения, и выуживает оттуда три банки крепкого пива. — Смотрите, парни! — Князь говорит шепотом, с опаской косясь на ребят у окна. Те не обращают на них никакого внимания, поэтому он передает Шурику с Михой по банке, — Хватайте и валим отсюда, оно явно чье-то. Нахлынувшую было тоску как рукой снимает. Уже в коридоре Миша присасывается к пиву, разом опустошая добрую половину своей порции. Голова почти сразу начинает приятно плыть — алкоголь, особенно на голодный желудок, почти всегда берет его сразу. Сам того не замечая, Миха оказывается затянут в толпу, собравшуюся в гостиной. Музыканты начинают играть, пьяная молодежь одобрительно гудит и покачивается в такт наполнившей помещение музыке. Справа от Миши трется Шурик, слева — Андрей. Оба радостно улыбаются, наблюдая за происходящим вокруг. Михе вдруг становится так хорошо и легко, он пьяно смеется, обнимая друзей за плечи, и тащит их куда-то вперед, ближе к сцене. Там, отдавшись концертному ражу, они еще долго дрыгаются под риффаки дешевых гитар. Миша так растворяется в музыке и царящем вокруг общем возбуждении, что не сразу замечает, как Балу с Князем куда-то пропадают. Он обнаруживает себя где-то в середине помещения, зажатым между чужими липкими телами. Группа уже закончила выступать и теперь на всю квартиру, похрипывая, орет старенький советский магнитофон. Миша просачивается в коридор, бредет вглубь квартиры, бездумно заглядывая в комнаты. Сейчас бы чем-нибудь закинуться — это было бы совсем недурно. Назойливая мысль прочно закрепляется в голове и у Михи аж пересыхает во рту от проснувшейся тяги. Он быстро облизывает шершавые губы, сухо сглатывает. Просовывает голову в очередной проем — и, как по заказу, видит в самом углу комнаты знакомую копну кудрявых волос. Анфиса сидит на тонком тюфяке, подогнув ноги под себя. Рядом с ней — пара каких-то незнакомых Мише девиц и подстриженный под ноль парень. Все какие-то бледные, худые — на лицах одни только глаза, поплывшие, мутные, как студень. Миха подходит ближе. Кроме них в комнате больше никого нет: народ потихоньку рассасывается — кто домой, а кто дальше гулять. Анфиска какое-то время не обращает никакого внимания на Мишу, нерешительно застывшего напротив. Потом поднимает на него осоловелый взгляд, криво улыбается. По ее щекам размазывается красная помада, тушь растекается под глазами темными разводами. В глубине узких, как точки, зрачков, мелькает узнавание. — Мишка! — девушка протягивает к нему тонкие руки с длинными накрашенными ногтями и Миха трусливо отшатывается. Она совсем не похожа на ту Анфису, с которой он прошлой ночью зависал в Тамтаме. Вместо бодрой, энергичной, дерзкой девчонки Миша видит перед собой какую-то непонятную субстанцию, изломанную куклу, которую выбросили на помойку, потому что у нее отвалилась голова. Ему становится страшно. Прямо как тогда, в туалете, когда он принял какую-то паль и словил бледного. Миха рассеяно бегает глазами по Анфисиному лицу, по заляпанному кровью тюфяку. Замечает закатившийся в щель у стены шприц, явно использованный не один раз. Засаленная лампочка, до этого тускло светящаяся под потолком, несколько раз мигает и выключается. Помещение погружается во мрак — Миша смотрит в окно и видит, как с темного неба медленно падают снежные хлопья. — Мих! — Миша дергается от неожиданности, поворачивает голову и видит стоящего в дверях комнаты Князя, — Ты че тут? Погнали покурим. Андрей бросает быстрый взгляд на сидящих в углу нариков, удивленно смотрит на Миху. Тот, будто в каком-то трансе, медленно кивает и выходит из комнаты, не оборачиваясь.

***

Табак привычной горечью перекатывается на языке. Миша глубоко затягивается, задерживает дыхание на несколько секунд, прежде чем выдохнуть распирающий легкие дым. Коротко закашливается. Напротив, подложив под жопу какую-то тряпку, сидит Андрей, курит короткими затяжками — скорее для вида, чем для удовольствия. С открытой форточки сквозит, сырой ноябрьский воздух пробирается под тонкую футболку и Миха ежится, складывая руки на груди. На кухне пусто, в квартире осталось всего несколько человек. Шурик, если верить Князю, спутался с какой-то девицей и свалил в туман. Хорошо, если не к ним домой. Хотя возвращаться туда Мише не особо то и хочется. Ему вообще никуда не хочется. Нет на Земле такого места, где бы он хотел сейчас быть. Сцена, которую ему недавно пришлось наблюдать, оставила на душе неприятный осадок. Как-то он не ожидал… не думал, что Анфиска в самом деле наркоманка. Причем самая настоящая. Тогда, в Тамтаме, он проникся к ней какой-то симпатией. Чисто человеческой. Она была такой живой, такой настоящей, яркой. А сегодня… то, что он видел, никак не вязалось со сложившимся в его голове образом. Если так подумать, он и сам наркоман. Полгода уже спонсирует тамтамовских барыг. Но он то не так серьезно. Если захочет — в любой момент слезет. Просто что-то пока без кислоты все не так. Миша тихо шипит и выныривает из своих мыслей, когда дотлевшая до фильтра сигарета обжигает пальцы. Андрей еще докуривает, наблюдая за снежинками сквозь мутное оконное стекло. Придя сюда, они перекинулись только парой фраз. Миха как-то и не знает, о чем с ним разговаривать. Князь кажется существом с другой планеты — весь такой красивый, аккуратный, хорошо сложенный. Студент, учится в институте, как нормальный человек. Наверное, такого сына хочет себе Мишин отец. Миха опять погружается в размышления и бездумно залипает на сидящего напротив Андрея. Верхние пуговицы его белой рубашки расстегнуты, рукава закатаны до локтей. Волосы торчат в разные стороны еще больше, чем обычно. Миша без задней мысли разглядывает его светлые изогнутые брови, вздернутый нос, ярко-розовые губы, чуть покрасневшие уши. — Ты знаешь этих ребят? — Андрей неожиданно отрывается от окна и переводит взгляд на зависшего Миху. — А? — Миша весь подбирается, смотрит на Князя непонимающе. Ему вдруг опять становится стыдно за свою невнимательность. — Ну те, в комнате, наркоманы, — Андрей мягко улыбается, глядя на стушевавшегося Миху, выбрасывает бычок в стоящую рядом пластиковую бутылку. — А… да, то есть… нет, не совсем. Там девчонка одна, такая кудрявая, с черными волосами, я ее встретил в Тамтаме и мы… короче, не важно. Знаю ее просто, — Миша, начавший было с запалом рассказывать историю их с Анфисой знакомства, резко замолкает, поняв, что Андрею это может быть не очень интересно. — Кудрявая? — Князь, неожиданно для Михи, все же включается в разговор, — Не Анфиса случайно? — Ну да, она… — Миша начинает задумчиво ковырять облупленную краску на оконной раме. — Она же наркоманка известная, в Тамтаме герычем барыжит, — Андрей достает из пачки еще две сигареты и протягивает одну Михе, — у нее батя, вроде как, криминальный авторитет, наркотой промышляет. Миша поджимает губы, принимая у Князя сигарету. Под ложечкой неприятно сосет, то ли от голода, то ли от досады. Жалко ему Анфиску, вот и все. — А ты откуда знаешь? Ну… про тамтамовские дела. Один раз только тебя там видел, — Миха вопросительно смотрит на Андрюху. Тот только неопределенно пожимает плечами: — От знакомых слышал. Молча скуривают по второй сигарете. — Тебе нравится в Серовке учиться? — Миха вдруг подает голос. — Ну да, типа того, — Андрей приподнимается и закрывает форточку, заметив, как Миша ежится от холода. — И че, реально рисуешь хорошо? — в Мишиных глазах мелькает интерес, и он даже немного подается вперед. — Да не знаю, как все, — Князь неопределенно пожимает плечами, — А что? — Да это… у нас же группа, Шурик вроде рассказывал. Ну вот нам вроде как и обложка для альбома нужна, и афиши, если мы вдруг выступать будем все-таки…, — Миха вдруг тушуется, — Ну это я так… я то и сам немного рисую, но вообще не по художественному… Андрей тихо смеется, наблюдая за Мишиным сумбурным монологом. — Ты хочешь, чтобы я вам нарисовал обложку и афиши? — Ну, если ты хочешь… — Миха смущенно разглядывает свои руки. Потом вскидывается, начинает тараторить, — Только нам надо реально крутое что-то, понимаешь, да? Не такого типа как вы там натюрморты рисуете, а какие-нибудь мертвецы, существа интересные. У нас есть песня про кладбище крутая вообще, так вот там надо… — Мих, тормози, — Андрей кладет ладонь ему на предплечье, останавливая словесный поток, — Давай вы мне лучше ее как-нибудь сыграете, а я что-то придумаю. Я так-то не только натюрморты рисую. — Правда? — Миха расплывается в широкой, наполненной какой-то детской радостью, улыбке, — А покажешь? — Что покажу? — Андрей непонимающе хмурится, соскальзывая с подоконника. — Ну… рисунки эти твои. Которые не натюрморты, — Миша спускается на пол вслед за Князем. — А… — Андрей раздумывает о чем-то несколько секунд, — Ну пойдем, у меня как раз сегодня дяди нет дома. Или тебе домой надо? — Не, не надо, — Миха энергично качает головой. Он только рад пойти куда-угодно, кроме дома. К тому же Шурику мешать не хочется, если он все-таки… — Михаа, прием, — Князь щелкает пальцами перед его лицом, и Миша, уже успевший задуматься, снова обращает на него внимание, — Я говорю, пешком дойдем, ладно? Тут минут пятнадцать. Миха рассеяно кивает и выходит вслед за Андреем — из чужой кухни, чужой квартиры, по ступенькам чужой парадной — в знакомую сырую темноту ноябрьского Питера.