Любовь сквозь боль

      — Эван, я никогда не привыкну к твоим шуточкам, — Ремус мягко улыбнулся и отстранился от слизеринца. В груди у него всё ещё разливалось приятное, тёплое чувство от их поцелуя, но мозг уже услужливо раскладывал всё по полочкам: «Он же всегда так шутит. Ещё с первого курса. Это же Эван. Вечный насмешник, демон-искуситель. Конечно, это была очередная его игра».       — Спасибо тебе за помощь, — он крепко обнял Розье, совершенно не замечая, как напряглись плечи слизеринца под его руками. — Благодаря тебе я понял, что всё-таки предпочитаю парней. Спасибо тебе большое! Ты настоящий друг, который никогда не бросит в беде, какой бы она ни была!       — Ремус... — Эван с болью в глазах смотрел на Люпина, и в его горле стоял горький ком. Каждое слово Ремуса было как затупленный нож — рвёт, а не режет. «Настоящий друг... Спасибо... Шуточки...» Он смотрел в эти янтарные глаза и понимал, что тот так ничего и не понял. Совсем. Абсолютно. — Это была не шутка.       — Ну да, конечно. Ещё раз спасибо тебе! — Люпин легко, почти невесомо чмокнул Розье в щёку — как целуют друга, кузена, кого угодно, только не того, кто минуту назад признался в любви — и вылетел пулей из ниши, оставив Эвана одного.       Одного в пыли, в паутине и в звенящей тишине.       — Ненавижу, — прошептал он.       И сорвался.       — Ненавижу! Ненавижу!! — Розье с размаху ударил кулаком в каменную стену. С костяшек слетела кожа, на сером камне остался красный след. Он молотил стену снова и снова, пока пальцы не онемели, пока боль в разбитых руках не стала просто нестерпимой, пока каменная крошка не посыпалась ему под ноги. — Как же я тебя ненавижу, Кассандра...       Обессиленный, он привалился лбом к холодной, теперь уже окровавленной стене и медленно сполз по ней на пол. В нише было темно, тихо, и только его сбитое дыхание нарушало покой подземелья.       Он прикрыл глаза руками. Устал. Как же он устал. Его жизнь была кошмаром с того самого дня, как отец рассказал ему историю их семьи. Хотя, возможно, она была кошмаром и раньше — просто он не знал, что у всех его бед есть конкретная причина.       И имя этой причине — Кассандра Трелони, в девичестве Блэк.       Кассандра была виновна во всём. В том, что предала своего законного магического супруга, и тот погиб из-за неё. В том, что проклятие, насланное на неё, перекинулось на весь род — на детей, внуков, правнуков.       Она была прорицательницей, вольнодумкой, «возмутительницей спокойствия», как называла её свекровь. Отец и дядя Кассандры решили, что, выдав её замуж, они смогут хоть немного успокоить бунтарку, позорившую благородный род Блэков. Ей подобрали партию — богатого, но крайне консервативного человека. Теофан Трелони свято верил, что место жены — дома и нигде более. Мужа Кассандра не только не любила и не ценила, но и, можно сказать, люто ненавидела.       А вот свой дар она очень даже ценила. Он достался ей от матери — леди Марии Антуанетты Ваблатски, сестры знаменитой прорицательницы Кассандры Ваблатски, в честь которой её и назвали.       Слава самой юной и самой точной предсказательницы Британии вскружила Кассандре голову. Она возгордилась, стала считать себя выше всех, но когда всё-таки забеременела — поняла: ещё чуть-чуть, и она будет никому не нужна. Её перестали приглашать на светские мероприятия. Муж всё чаще заставлял оставаться дома, чтобы не навредить малышам — она носила двойняшек, мальчика и девочку. Пошли разговоры, что и после рождения детей она будет сидеть дома, чтобы самой заниматься их воспитанием. Никаких посиделок с предсказаниями! Никаких балов! Никаких выходов из дома без сопровождения мужа!       Этого она боялась больше смерти.       И тогда она решилась.       Кассандра написала письмо своему самому преданному тайному воздыхателю — Аспину Уизли. В нём она весьма завуалированно жаловалась на мужа: говорила, что он бьёт её, что ненавидит их ещё не рождённых детей, что хочет их или отравить, или отправить к магглам, если не получится удушить после рождения. Писала, что боится его до дрожи и, если бы была возможность, сбежала бы без оглядки. Накрученный ведьмой маг отправился избавлять любимую женщину от мужа-тирана и, может быть, самому занять его место в будущем. То, что он — женатый человек, его нисколько не волновало.       Аспин Уизли, ослеплённый страстью, убил Теофана Трелони. А за компанию с ним — и горячо любимую супругу лорда Кондрата Малфоя, Агнию Малфой, в девичестве Трелони. Брат и сестра впервые за пять лет решили встретиться, чтобы обсудить примирение их семей. Теофан недолюбливал Малфоя, тот отвечал ему взаимностью, так что брат с сестрой ради общего спокойствия старались не общаться. Но вот, спустя пять лет разлуки, они встретились — и оба были убиты.       Аспин Уизли отправился в Азкабан, где вскоре был убит по приказу лорда Малфоя, возненавидевшего весь род Уизли до скончания веков. Кассандра родила двоих детей — сына Мартина и дочь Мирабель. Но за два дня до родов её прокляла Мессалина Уизли, в девичестве Буллок, дочь Оула Буллока — одного из самых тёмных волшебников XVIII века.       Проклятие оказалось настолько сильным, что коснулось не только самой Кассандры, но и её детей, внуков и правнуков. Согласно намерению Мессалины, Кассандра должна была лишиться самого дорогого, что у неё было, — своего таланта. С того самого дня, как последнее слово проклятия было произнесено, никто из людей не верил предсказаниям Кассандры. Ни единому слову. Она могла сказать, что небо синее, — люди видели тучи. Она говорила «один» — люди слышали «два». Всё сказанное ею воспринималось как шутка, ложь или бред.       Кассандра прожила недолго. Через три года после смерти супруга она покончила с собой. Детей взяла на воспитание её тётя — Кассандра Ваблатски. Но проклятие никуда не делось. Оно передалось потомкам — сыну Мартину, прадедушке Сивиллы Трелони, и дочери Мирабель, бабушке Миранды Сопрано, в замужестве Розье. Матери Эвана.       Дар, хоть какой-никакой, достался только Сивилле Трелони и бабушке Эвана — Розали. Остальные же получили проклятие в чистом виде. Никому из семьи не верили люди. Ни в чём. Единицы могли воспринимать их слова такими, какими они были на самом деле. Это были маги, чья сила превышала личную силу проклятого как минимум в два раза. Таковых, как легко догадаться, было крайне мало.       Отец рассказал ему об этой особенности, когда мать умерла — её словам не поверил колдомедик, отказавшись дать противоядие от, как он полагал, выдуманного яда. С того дня Эван ненавидел Блэков всей своей душой. А после ситуации с Люпином у него появились к ним и личные счёты.

* * *

      — Привет, брат, — Сириус выпрыгнул из-за поворота на ждущего его в подземельях Слизерина Регулуса.       — Ну привет, Сириус, — Регулус был зол. Его пальцы нервно постукивали по предплечью, а губы сжались в тонкую линию. — Двадцать минут? Серьёзно? Ты опоздал на двадцать минут, Сириус! Мы договорились встретиться во время ужина, чтобы точно никого не встретить, а ты опоздал, и ужин уже заканчивается! Я ненавижу любые договорённости с грифами! Вы дико непунктуальные, туго понимающие и...       — Ой, Рег, не делай мне нервы. Как любит говорить леди Эпельман, с этим хорошо справляется и маменька, — прервал его Сириус и скривился. — Я не по своей вине опоздал: меня Помфри никак отпускать не хотела. Всё допытывалась, кто же меня отравил, как будто я знать должен. — Он захохотал. — Так пытала, что я подумал: а не сдать ли мне тебя?       — Сириус! — зашипел Регулус. — Всё! Ты достал меня! И не думай, что у тебя получится шантажировать меня тем, что это я тебя отравил! Я слил воспоминание о том, как ты меня просил об этом, чтобы оборотня своего разговорить! Так что если что — у меня есть страховка! — Блэк-младший сейчас шипел не хуже ядовитой гадюки.       — Откуда ты знаешь о Ремусе?! — Сириус мгновенно перестал смеяться.       — Сириус, не держи меня за идиота. Я ещё на первом курсе понял, кто твой друг. Это понял бы и тупой маггл, а я всё-таки потомственный тёмный маг! И только такой тупица, как ты, мог узнать об этом лишь на третьем курсе! — Регулус приосанился и с превосходством посмотрел на брата.       — Эй, я узнал на втором! — попытался оправдаться тот в глазах младшего.       — Это не важно. Короче. — Регулус шагнул ближе. — Ради чего мы, собственно, пожертвовали ужином. Я не сдаю тебя с твоей пушистой игрушкой. Ты не шантажируешь меня. Ведешь себя прилично этим летом, и чтобы ни одного скандала! Иначе я тебя уже по собственной воле отравлю, и, поверь, тебе будет куда больнее. У меня фантазия куда богаче твоей, уверяю.       — Да понял я, понял. Малыш Регулус вырастил зубки, — усмехнулся Сириус, но тут же поперхнулся: «малыш Регулус» ударил его кулаком в солнечное сплетение, отчего Сириус согнулся пополам, хватая ртом воздух.       — Я предупредил тебя, Сириус, — Регулус схватил брата за волосы и приподнял его голову, заставляя смотреть себе в глаза. — Не вздумай шутить со мной. Я уже не тот мальчик, который верил в твои сказки о страшном-престрашном гримме. Я сам теперь становлюсь гриммом.       В доказательство своих слов он тихо, но достаточно грозно зарычал — и волосы на загривке у Сириуса встали дыбом. Он в одночасье понял, что да — Регулус уже не тот «мальчик», это точно.       — Ну, давай, до вечера, Сириус. — Регулус улыбнулся снова мягко и по-детски, будто всё, что было пару секунд назад, старшему брату просто привиделось. — И помни: мы договорились.

* * *

      Четверо мародёров ехали в одном купе в самом конце поезда и обсуждали прошедший год. Четвёртый курс закончился, и впереди маячил один из самых важных рубежей в жизни юных магов — СОВ. Именно исходя из результатов этих экзаменов строилась вся их будущая жизнь. Исключениями становились лишь единицы.       Но сейчас они старались не думать об удушающе пугающем будущем. Сейчас они были лишь детьми, едущими после утомительного, но такого классного учебного года домой.       Джеймс без конца вспоминал их шутки: над слизеринцами, над пуффендуйцами, над Филчем. Когтевранцев они старались не трогать — те были напрочь лишены чувства юмора и после каждой их шалости жаловались профессору Флитвику. Даже после самых безобидных — вроде пропавшего входа в башню Воронов для всех семикурсников, или появления васильков в волосах у тех, кто неприлично высказывался или думал о девчонках, или приклеивания мантий когтевранцев к столу в Большом зале после произнесения фразы «я прочитал»...       Сириус хохотал над смешными пересказами Джеймсом реакций студентов на их проделки и над язвительными комментариями Питера, который уже в шестой раз перепроверял все планы на будущий год, одновременно не отказывая себе в удовольствии поехидничать лишний раз. Карта у них была уже готова, и оставалось только активировать её и присоединить к магии Основателей. Занятие долгое, муторное, но если всё получится... это будет просто бомба.       Ремус же, необычайно бледный и тихий, смотрел в окно на проплывающий мимо пейзаж и думал о том, что судьба иногда бывает крайне странной. Он только-только наконец понял, что любит исключительно парней, как ему в ультимативной форме предложила встречаться Элис Трипс с пятого курса. Девчонкой она была красивой, а главное — бойкой. После того «проверочного» поцелуя она решила, что Ремус будет неплохой партией для магглорождённой, желающей тихой и мирной жизни. А главное — Ремус не станет принуждать её к тому, что ей не по душе. Она была бы ему прекрасной женой... если бы не одно «но».       Парень, сидящий напротив, который изредка кидал на него жаркие взгляды и смущающие улыбки, пока друзья не видели.       — Ну вот, Лондон уже на подходе, — Джеймс с тоской посмотрел на горизонт. — Опять два месяца слушать нравоучения. — Он умоляюще глянул на друзей. — Скажите, что приедете ко мне на каникулах!       — Я — нет, прости, Джеймс. У меня домашний арест, — Сириус сник. — На это лето никаких писем, прогулок, поездок к друзьям и всего того, что я люблю. Только занятия с мистером Фишем и мадам Родерик. — Блэк состроил смешную рожицу, пародируя поочерёдно учителя этикета и преподавательницу танцев.       — Я с родителями должен заниматься ремонтом, но если выдастся пара деньков — я с радостью, — поделился Ремус. — Ты давно обещал мне экскурсию, так что за тобой должок, — он улыбнулся Джеймсу.       — Ну а я всегда свободен для тебя, — улыбнулся Питер. — Мы с сестрой не очень ладим, так что я рад буду сбежать от её вечного нудения и завываний о том, как плоха наша жизнь. — Он усмехнулся.       — Значит, договорились, — обрадовался Джеймс. — Я пришлю тебе сову, Ремус. Ну а ты, Питер, и так помнишь, какой у меня адрес. — Он подмигнул другу. — А сейчас, простите, мне нужно выйти. — Он схватил один из своих вечных зачарованных блокнотов и вышел из купе.       — Я, наверное, тоже последую его примеру и попрощаюсь с остальными, — Питер встал, но, в отличие от Джеймса, оставил все вещи в купе и вышел.       Дверь закрылась. В купе повисла тишина.       — Ну вот мы и одни, Ремус, — Люпин на секунду отвлёкся от окна, а когда обернулся, голова Сириуса оказалась прямо у его лица. Глаза его горели решимостью.       — Сириус? Что ты... — договорить ему не дали.       Сириус властно потянул его на себя и впился в его губы так отчаянно, так жадно, будто от этого поцелуя зависела сама его жизнь. Ремус наконец отпустил себя и ответил — так же страстно, так же глубоко. Парни растворились в обжигающем поцелуе, в едином потоке слились чувства и эмоции, их сердца забились в унисон, словно они на мгновение стали одним целым.       От их поцелуя в купе завитала магия — та самая, древняя и дикая, — заставившая мир вокруг светиться и переливаться радужными огнями. Им казалось, что в этот миг ничто другое не имело значения, кроме их страсти. Их поцелуй был как огонь — пылающий ярко и неугасимо, прожигающий все сомнения и страхи, оставляющий лишь одно желание: никогда не отпускать друг друга. И кем бы они ни стали друг другу в будущем — они обязаны быть рядом.       — Лондон! Конечная станция! Просьба всем студентам покинуть вагоны! — магически усиленный голос разнёсся по каждому купе поезда, и парни резко отскочили друг от друга, тяжело дыша.       — Я тебя теперь не отпущу, Ремус, — выдохнул Сириус, с трудом оторвавшись от его губ. В его серых глазах плясало пламя.       — Я буду не против, — прошептал всё ещё слабо соображающий Ремус.

* * *

      — Я дома! — закричал Ремус Люпин, переступая порог родительской квартиры в Лондоне и отряхиваясь от дождя, как промокший пёс. Капли срывались с его мантии и волос, тут же собираясь в лужицы на старом паркете. — Папа? Мама? Вы дома вообще?       Тишина была ему ответом.       — Здравствуй, Ремус, — из коридора вышел сосредоточенный, хмурый мужчина. Его лицо, такое знакомое и родное, сейчас казалось высеченным из камня. Ни тени улыбки. Ни проблеска тепла.       — Отец, здравствуй! — Ремус улыбнулся и чуть сдвинул свой сундук, около которого уже образовалась огромная лужа, чтобы подойти и обнять отца. — Добрался я нормально, только вымок сильно. Я не голоден — мы с ребятами по приезде перекусили в кафе. Единственное, чего хочу, — поспать. Мы сегодня рано встали, и я совсем не выспался. Так что через пару часиков лягу.       — Ну, тогда не смею тебя задерживать, — Лайелл выглядел взволнованным, но говорил с какой-то неестественной, пугающей официальностью. — Рад был тебя увидеть. Можешь идти к себе домой.       — Что, прости? — Ремус замер на полпути, уже протянув руки для объятия. — Я не совсем понимаю тебя, отец. Что значит «к себе домой»? Я же уже пришёл...       — Я тебе не отец, Ремус. Больше нет, — голос Лайелла дрогнул. — Мы провели ритуал отречения. Ты теперь просто наш однофамилец. В тебе нет ни унции нашей с матерью крови. Теперь ты — чистокровный в первом поколении и можешь войти в род своей будущей супруги. Ты можешь носить нашу фамилию, но только до брачного ритуала.       — То есть как... однофамилец? Как отреклись? — в голове Ремуса не укладывалось то, что говорил отец. Он смотрел в его глаза — те самые, что смотрели на него с гордостью, когда его зачисляли в Хогвартс, — и не узнавал их. — Как можно отречься от единственного сына? От наследника, пусть и проклятого? — Может, это не отец? Может, боггарт? Или кто-то под оборотным зельем?       — У нас родился сын. Месяц назад, — глухо произнёс Лайелл. — Теперь он наш наследник. И он — единственный ребёнок в семье. Отныне и навсегда, Ремус. Уходи.       — Ну а как же я? — голос Ремуса сорвался на крик. — Где я буду жить?! На какие средства?! Вы об этом не подумали, кукушкины дети?! Как вообще можно отречься от своего ребёнка?! Разве ребёнок — это игрушка?! Сломалась — эту выбросили и купили новую?!       — Ты оборотень, Ремус. А тёмная тварь не может быть достойным членом семьи. Мы бы оставили тебя, если бы ты был нормальным... Или если бы всё оставалось как прежде, и ты был один. Но родился Лис. И мы с Элис не хотим держать младенца под одной крышей с тёмной тварью, — каждое слово падало как камень. — Пусть эта тварь когда-то и была нашим сыном.       — Когда-то? — Ремус задыхался от ярости. — Я был вашим сыном вплоть до вашего идиотского ритуала! — От злости он сорвал полку со стены и швырнул её в стену рядом с Лайеллом. Та разлетелась в щепки. — Я любил вас! А вы...       — А мы тебя терпели, Ремус. — Голос бывшего отца был холоден, как лёд. — Ты перестал быть нашим сыном ещё в тот момент, когда первый раз превратился в чудовище и чуть не убил свою мать. Нам не о чем больше говорить.       Он помолчал, а потом заговорил снова — сухо, по-деловому, словно зачитывал завещание:       — Твой детский сейф остаётся за тобой. Это к вопросу, на какие средства тебе жить. А на вопрос «где»... Я переписал на тебя дом деда. Это всё, чем я могу тебе помочь. Прости. С этого дня ты — нежелательный гость в нашем доме. А если будешь докучать — в Министерстве очень быстро узнают, что в Хогвартсе обучается оборотень.       Повисла пауза. Дождь барабанил по стёклам. Где-то в глубине квартиры, кажется, заплакал младенец.       — Никогда, Лайелл, — голос бывшего сына был тихим, но пугающим до дрожи. В нём не осталось ни капли тепла — только лёд и обещание. — Никогда я не прощу ни тебя, ни твою семью. С этого дня живи с оглядкой, Лайелл. Возможно, в какой-то момент я вспомню о вас — и от Люпинов не останется никого. И всё из-за тебя. Помни об этом.       Он схватил сундук и, не оборачиваясь, вышел из квартиры.       На улице по-прежнему лил дождь. Ремус стоял под струями ледяной воды, не чувствуя холода, и смотрел на окна квартиры, которую больше никогда не сможет назвать своей. Свет в окнах погас.       Он остался один.       Где-то в кармане мантии лежал ещё тёплый амулет — тот самый, что связал их с Сириусом, Джеймсом и Питером клятвой братства. Он сжал его в кулаке так, что костяшки побелели, и зашагал прочь.       Дом деда. Лес. Тишина.       Может быть, это и к лучшему. Может быть, теперь он наконец сможет быть самим собой.