Мёртвый город

А в чём, собственно, заключается смысл жалкого существования Евы? Она задавала себе этот вопрос не раз. На уроке английского она позволяет себе сильно не напрягаться, в плане концентрирования на самом предмете, конечно же, и задуматься над этим получше. Учительница в курсе, что Ева лучше всех знает иностранный. Поэтому не беспокоит ее. Зачем девушке ставить ещё больше пятёрок, которых в журнале в ее строке и без того множество, если можно попробовать подтянуть других ребят? Ева прячется за учебником, стоящим на подставке, и тяжело сглатывает. Она бесконечно может убеждать себя, что она наклонилась, просто чтобы у нее была возможность прикрыть глаза, - те реально болят, - но ведь глубоко в подсознании она осознает, что... Она прячется от нервирующих взглядов Михаила и Николая. Они сверлят ее, оставляя после себя ментальные и истекающие кислым вязким соком дырки, своими темными и злыми глазами. Она девушка не впечатлительная, но всякие отморозки помимо презрения вызывают ещё и страх. Отморозки - они ведь такие. Как психи. От них что угодно можно ожидать. Может, они ее подкараулят, заманят сладкими речами, на которые способны, куда-нибудь в темный переулок, изобьют, ограбят и убьют? А может... Изнасилуют, кто их знает? Это действие ей кажется не самым приятным, когда происходит и по доброй воли. Так что же будет, когда оно произойдет насильно? В ярких красках она представляет, как парни прицельно бьют ее тяжёлыми сапогами под колени, пока она мешается, заламывают ей руки... Холодный снег попадает в лицо и за шиворот. Мороз кусает щеки и нос. Растаявший снег мешается со слезами. Парни, мерзопакостно улыбаясь, стягивают с нее куртку. Ледяной ветер забирается под тонкую рубашку. Ева не понимает, от чего бегут мурашки - от сковавшего ее ужаса или от того, что она замёрзла. Сдёргивают с тощих бёдер потасканные брюки. Как в замедленной съемке, ее ставят на четвереньки. Она кричит, клянётся, что убьёт их, вырывается со всей силой, присущей ей. Страх за собственную жизнь придает ей сил. Ей почти удается выскользнуть из хватки их рук, как ее облепляют комками снега. Всё тело словно немеет на пару секунд. Парням этих секунд хватает. Они пинают ее, от усердия пыхтя и кряхтя, как если бы уже были перевозбуждены. С мелкой дрожью от омерзения у Евы в голове возникает картинка, как юноши вдвоем дерут ее, избитую и замёрзшую, во все щели, разрывая всё напрочь. Она бы рыдала от боли, пыталась лягаться из последних сил, кусаться... Но на улице слишком холодно. Тело словно чужое. Не слушается. И боль, ощущаемая где-то на грани сознания, притупляемая морозом, не помогает. Девушка отгоняет мысли. Может, все не так плохо, и им, например, нужно просто где-то в гараже помогать. Непонятно, правда, за что такие деньги. Ну, может, тяжёлая работа - вещи таскать здоровенные, детали там какие-нибудь. Ну..? Звонок похож на оповещение о скором приближении смерти. Она сама же и согласилась быть убитой. Как-то через чур быстро прошел предпоследний урок. Скинуть учебники и тетрадь в сумку, повесить рывком ее на плечо, вскочить со стула и быстром шагом выйти в коридор - единственное, что ей остается. И все это под пристальным взглядом двух парней. Блять! *** – Э-э-эй, куколка... - не успела Ева выйти из школы, как ее окликнули, - просилась на работу, а теперь убегаешь? И ехидно так спрашивает, и так неприятно-хитро, что и ответить нечего. Шапка съехала на лоб. Высунув руки без перчаток на холод, поправляет головной убор и поворачивается к уже успевшим надоесть ей людям. Коля кивает Михаилу, и тот подходит к Еве. Девушка только наблюдает. В конце концов, пока они на крыльце учебного заведения, ей ничего не будет - слишком много свидетелей, даже сам директор может заглянуть в окно и увидеть... Что-то. Поэтому им нет смысла вредить ей. Сейчас. Миша цепко ухватывает Воронову за предплечье, заставив вытащить ладонь из кармана, и они идут к одной из хрущёвок. Пятиэтажное здание, из некогда белого кирпича, сейчас же - из грязно-желтого с некрасивыми рыжими подтеками, угнетало. Оно, словно отвисная скала, как будто грозило свалиться Еве прямо на голову. Не в прямом смысле, конечно. Просто за всю дорогу, которая длилась минуты четыре от силы, Ева довольно сильно перенервничала. Пусть этого и не показывала. Врагам ведь страх не показывают, ага. Как и собакам, в прочем. В сложившейся ситуации парни от животных ничем не отличаются. Тащат в свое логово. Там загрызут, Ева уверена. *** В подъезде пахнет старым мусором, плесенью, какой-то кислой блевотиной и мочой. Ева неприязненно морщится. Ее ведут на четвертый этаж. «Зачем в здание? - беспокоится Ева, судорожно оглядываясь и пряча покрасневшую на морозе руку в карман, отрывая ее от подозрительно скалящегося Мишки, пока Коля звенит ключами и открывает дверь, - Зачем в квартиру?» Хотя она, кажется, уже знала, зачем. Неужели ради своего будущего нужно так стараться? Девушка поджимает губы и пальцы на ногах, сильно, между прочим, замёрзшие. Кроссовки, может, и были зимними, только вот совсем не грели. Дверь, кажущаяся вратами в ад, в самый, блять, настоящий грёбаный ад, медленно открывается, отчаянно скрипя. Еву почти что вталкивают внутрь, держа за обе руки. Она забывает обо всём: о том, что ещё утром хотела набить этим парням морды, о милой девушке, с которой она целовалась в тренажёрке, о своем обучение в университете мечты... Хотя, нет. Именно об университете она и помнит. Потому что только им она себя и успокаивает. «Наверное, оно того стоит?» Наверное. Стоит ли? Если, стоя в подъезде, она слышала какие-то приглушённые звуки, то сейчас она окунулась в них с головой. Голоса. Эти блядские голоса. – Не шуми. Идут съемки, - шепчет Николай ей на ухо, и она почти что кожей ощущает, как он улыбается. Чей-то мужской голос - орет, нет, выстанывает маты и грязные ругательства, поливая кого-то(вероятно, женщину) щедрыми оскорблениями. Чей-то женский голос - надсадно плачет в попытке страстно стонать. Не получается, похоже. Побелевшую в искреннем ужасе от осознания девушку под руки(снова) ведут на кухню. Усаживают на шаткий табурет, а на кресло перед ней садится Николай. Михаил стоит, опираясь о холодильник и, сложив руки, глядит в жёлтый от грязи потолок. С жирными, мерзкими пятнами. – У тебя есть выбор. Ты или трахаешься, и тебе платят деньги... - короткая пауза, за которую у Евы сбивает дыхание и, кажется, выступает холодный пот по всему телу, - Или ты трахаешься, снимаясь для порно, и тебе платят втрое больше. Университет, Ева. У тебя будет светлое будущее! Ты сможешь работать там, где хочешь. Не тупой медсестрой. Психиатром. Как ты и хотела. Это единственный шанс, Ева. По-другому за два года ты не сможешь накопить на жильё. Аренда слишком дорого стоит, Ева. У тебя не будет таких денег. – Сколько? - пересохшими губами спрашивает, а в горле, кажется, словно упал метеорит и сейчас выжигает там всё живое. Коля оборачивается к Михаилу, кивает. Тот, улыбаясь до ушей(и показывая свои жёлтые гнилые зубы), что-то достает на ощупь с холодильника, шуршит бумажками, а после протягивает четыре красные купюры Николаю. Тот выжидающе смотрит на Еву. – Двадцатка за сегодня. Дальше оплата соответствует качеству, - и наклоняет голову вперёд, подталкивая к ответу. Ева! Последний шанс! Или ты надеешься, что кто-то сжалится над тобой и просто так даст тебе гору денег? Или, Господи, ты надеешься на понимание родителей? Неужели ты допускаешь такую глупость? Даже не думай. Они не дадут тебе денег, тем более столько. Тем более ради того, чтобы ты уехала. Ты, что, забыла? Они же против. – Л... Ладно, - судорожно выдыхает. Голос предательски дрожит. Ева. Это конец. Ты же понимаешь? «Понимаю. Это мой выбор. Только мой». Ты же осознаешь, что многие проститутки "тихо исчезают"? «Конечно, осознаю». Ты же представляешь, что, возможно, чтобы "работать в этой сфере", тебе придется принимать наркотики? «...Да». Ева. Это точно конец. Ты не доживёшь до поступления. «Я искренне постараюсь. В конце концов, это моя цель. Ради нее я здесь» Правда? «Да. Правда».