Ночь в музее

      Пак Чимин. Тот самый Пак Чимин. Его Пак Чимин, который все еще считает Мин Юнги своим.       Он стоял на этой парковке в самом эпицентре метели, и его высокая, стройная, крепкая фигура казалась чем-то инородным здесь, словно соскользнувшим со страниц популярной манги.       Пак Чимин немного отрастил волосы, и теперь они доходили до плеч, а сейчас, усыпанные снежинками, лежали красивыми крупными локонами. Он стал, как будто, крепче, но суше, словно весь этот год провел в качалке. Ожидая Юнги.       Сердце Мин Юнги сжалось. Это было чувство посильнее страха, и комок в горле постепенно таял. — Я так и знал, что ты не сможешь не приехать, — усмехнулся Пак Чимин. — За ней, — он кивнул в сторону машины, — не сможешь не приехать. — Зачем ты это сделал? — тихо спросил Юнги. — Ты же знаешь, что я не вернусь к тебе. Зачем? — А зачем ты приехал за машиной? — ответил вопросом на вопрос Пак Чимин. — Ты же знаешь, что она… у тебя куча других машин, так ведь? Зачем тебе эта? Почему ты ее до сих пор не продал? Молчишь? А я отвечу вместо тебя. Потому что не все еще между нами кончено, потому что ты думал, что пока не видишь меня, можешь без меня, без «нас», и хранил ее у себя в гараже на случай… — Нет никаких «нас», — мрачно ответил Мин Юнги. — И уже давно. — Как думаешь, — прошептал замерший у края парковки Чон Хосок стоящему рядом Пак Чимину, — нам стоит уйти и оставить их наедине? — Нет, — ответил вместо Чимина Тэхен, и Чонгук, прижавшись к его рукаву замерзшим носом, активно закивал.       Пак Чимин молчал. — Тогда, может, стоило сказать мне это еще тогда, год назад, а не сбегать как трус, обещая очень-очень скоро вернуться? — говорил в это время другой Пак Чимин. — Я не мог, — Юнги устало опустил руки и уставился на носки своих ботинок, утопающих в снегу.       Другой Пак Чимин сделал несколько шагов и приблизился к Юнги, взял его двумя пальцами за подбородок.       Наблюдающие в стороне работники музея затаили дыхание. — Да, ты не мог. Ты не можешь и сейчас. Поэтому ты в Сеуле и окружил себя тремя слоями охранников, которые меня к тебе не подпускали, потому что сам ты не можешь сказать мне ничего такого. Потому что все еще любишь меня, хоть я и не вписываюсь в твою нынешнюю жизнь. Ты знаешь, что я не соглашусь быть твоим маленьким грязным секретиком, правда ведь? Это не для меня. А для всего остального ты просто трус.       Мин Юнги опустил голову, грубо схватив руку своего бывшего и убрав ее со своего подбородка. — Я не сказал тебе, потому что не хотел тебя обидеть, — проговорил он, кинув взгляд исподлобья.       Потом, будто вспомнив о том, что здесь есть посторонние, обернулся. Чонгук с Тэхеном, обнявшись, во все глаза смотрели на бывшего Юнги, а Хосок о чем-то горячо шептал на ухо Чимину. Чимин же стоял неподвижно с каким-то напряженным выражением лица. — Обидеть меня? — расхохотался Пак Чимин. — Смешно? — Юнги вздохнул, словно собираясь с храбростью. Надо кончать этот спектакль, Пак Чимин может долго играть с ним как кошка с мышью, не показывая своего истинного лица, поэтому Юнги решился на триггер. — Действительно, обижать же всегда было твоей прерогативой.       Улыбка слетела с лица стоявшего перед ним парня. Они оба были почти полностью засыпаны снегом, обстановка вокруг просто дышала романтикой, но на лицах этих двух людей не было ни следа романтических чувств: злость, обида, страх, ненависть — все, что угодно, но ничего от любви.       Так думал музейный работник Пак Чимин, глядя на них. И ему было физически плохо при этом присутствовать. Мин Юнги казался ему жалким, он слово видел сейчас совсем другого Мин Юнги, не того, кто так деловито и решительно руководил процессом спасения коллектива от закрытых дверей и мороза, не того, кто выводил Тэхена на чистую воду, не того, кто с широкой улыбкой вручал всем упаковки с лапшой и разливал соджу по стаканчикам, а какого-то… другого… как будто бледную тень настоящего.       Пак Чимин чувствовал острое разочарование. Поэтому он, тронув Хосока за рукав, развернулся и пошел к зданию музея.       Но следующие слова, сказанные Мин Юнги, словно ударили ему в спину, и он остановился. — Я просто вырвался из клетки, вот и все! Скажешь, я не прав?       Чимин обернулся.       Бывший парень Юнги стоял и смотрел на него хмуро, неверяще. Юнги рядом с ним казался совсем маленьким, как будто взъерошенный, худой, но очень решительный котенок рядом с огромным котом. — Поначалу я был тебе благодарен, — продолжал Мин Юнги. — Ты вытащил меня из грязи, из мрака, из безнадеги и нищеты. Ты меня отмыл, как того бродячего кота, накормил теплым бульоном и подарил свою толстовку. Ты делал все для меня, я это ценю. — Это радует, — язвительно заметил Пак Чимин. — Но потом твоя уютная кровать превратилась в клетку, ты этого не заметил? — выпалил Мин Юнги. — Нам было хорошо вдвоем, разве нет? — смягчил голос Пак Чимин. — Ну давай, Юнги, перестань, вспомни, разве…       Чимин, стоящий на крыльце, вздохнул и открыл дверь. Когда захлопнувшаяся дверь отрезала от него звуки улицы, наступила тишина. — О! — директор Ким выглянул из своего кабинета, — Сигнализация все-таки посадила аккумулятор этого автомобиля. Какое блаженство!       И действительно, когда сирена, наконец, замолчала, почти никто этого не заметил.       Чимин кивнул и прошел через фойе в коридор, который вел к его собственному кабинету. Он закрыл за собой дверь и почти упал на низкий диванчик, стоявший сразу у двери. Почему-то руки его сжимались в кулаки при мысли о том, что там, на улице, Мин Юнги стоял, такой раздавленный, жалкий перед этим Пак Чимином. Его хотелось взять за руку и увести оттуда, но Чимин понимал, что эту битву Мин Юнги должен выиграть сам.       Парковку засыпало снегом. Похожий на снеговика Чон Хосок буквально силой заставил Чонгука с Тэхеном пойти в помещение, бросив на прощание Мин Юнги подбадривающий взгляд.       Дверь за ними захлопнулась, и у Юнги сжалось сердце: ему показалось, что этот теплый уютный мир остался навсегда там, за закрытой дверью, и он, Мин Юнги, снова на улице, совсем один, продрогший и одинокий.       Он поднял глаза на Пак Чимина. Тот крутил в руке брелок с ключами от его машины. — Я приехал, — почти прошептал Мин Юнги, но в заснеженном городе стояла такая тишина, что его шепот пронесся над парковкой почти как крик, — не за машиной. Вернее, сначала я приехал за ней, но, когда понял, что записка от тебя, первой мыслью было бросить машину здесь, развернуться и уехать. Но потом я решил остаться. Из-за тебя. Решил, что должен остаться и поговорить с тобой, наконец. Что мы должны сказать друг другу все и разойтись. — Ты не понимаешь, Мин Юнги, — Пак Чимин сделал еще шаг навстречу и крепко обнял своего бывшего парня. — Я люблю тебя, вся моя жизнь — это ты, я не смогу отпустить тебя… Поэтому я проделал все это, чтобы ты вернулся в Пусан и больше никогда не уезжал. Чтобы увидел этот музей, эти улицы… чтобы вспомнил… — Я увидел другой Пусан, — перебил его Мин Юнги, — увидел другой музей…       Он хотел добавить, что увидел другого Пак Чимина, но промолчал. — Не раздражай меня, Мин Юнги! — повысил голос Пак Чимин. — Ты же помнишь, что случается, когда ты ведешь себя так?       «Вот оно!» — вспыхнула мысль в голове Юнги, и он внутренне сжался.       Представление, устроенное здесь перед публикой его бывшим, наскучило самому артисту, и он решил показать свое лицо.       «Жаль, свидетелей не осталось», — мелькнула мысль на самом краю сознания, когда Пак Чимин, схватив Юнги за воротник, встряхнул и поднял в воздух. — Не раздражай меня, — продолжал Пак Чимини ледяным голосом. — Не беси. Сейчас мы поедем домой и обо всем поговорим, так ведь? Так всегда и бывало? И ты будешь хорошим мальчиком, который благодарен тому, кто приютил его, поставил на ноги, вытащил из грязи, так ведь? Кивни, если согласен.       И Мин Юнги собирался кивнуть, как всегда делал в таких случаях, потому что натянувшаяся ткань передавливала горло и дышать было уже совсем нечем, а после кивка обычно наступало облегчение, но…       Перед самыми глазами Мин Юнги там, за стеной снегопада, светилось окно кабинета директора Кима. И вдруг окно рядом тоже вспыхнуло желтым светом. И Мин Юнги увидел там, за стеклом, хрупкую фигурку того, другого Пак Чимина, посреди его той, совсем другой, отличной от его, Мин Юнги, жизни.       И Мин Юнги просто не смог кивнуть. — Кивни, если согласен, — повторил его бывший. — Иначе… Ты же знаешь, что будет, так ведь?       Мин Юнги задыхался, он уже начал хрипеть. — Знаешь, что будет? — зловеще повторил Пак Чимин. — Ты же знаешь, что будет? — Я знаю, что будет, — пронесся над парковкой знакомый спокойный голос. — Статья 257 будет — «Нанесение телесных повреждений другому лицу» пункт первый, предусматривает наказание в виде каторжных работ на срок от одного года до десяти лет.       Хватка на горле Мин Юнги ослабла. Он почувствовал под ногами твердую землю. За спиной Пак Чимина стоял полицейский Ким. — Ты еще кто? — фыркнул Пак Чимин, оборачиваясь. — Тот, кто успел подойти как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мин Юнги поставит точку в ваших отношениях, да, Мин Юнги?       Юнги поднял на него глаза и моргнул, поежился. Снега насыпало ему за воротник, и теперь он таял и неприятно стекал по груди и спине под одеждой.       В окне рядом с кабинетом директора Кима погас свет. — Я не поеду с тобой, — проговорил Мин Юнги, ощущая прилив какой-то странной, безбашенной смелости. Он знал, на что способен Пак Чимин, у него на теле до сих пор были следы от того, на что он был способен. За худого и уставшего Мин Юнги некому было заступиться никогда. Некому было объяснить, что то, что происходит, — это не любовь. Что любовь — не это. — Я не поеду с тобой, — снова сказал он, вздохнув. — Я не люблю тебя. Больше мы не увидимся. Отдай ключи от моей машины. Это моя машина, я купил ее на свои деньги. Отдай ключи и уходи.       Пак Чимин бросил ключи от машины в снег рядом с ногами Мин Юнги. Тот не спешил наклоняться и поднимать их. — Мы оба знаем, что ты пожалеешь, — прошипел Пак Чимин. — И только я один знаю, насколько угрозы отягощают вину, если уже есть статья 257-я и статья 331/2 «Противоправное использование автомобиля», — подал голос полицейский Ким, все это время стоящий рядом. — У вас, господин Пак, есть ровно две минуты, чтобы сесть на свой мотоцикл и уехать как можно дальше, потому что потом я могу вспомнить также положения статьи 283 «Запугивание» и статьи 276       «Противоправное лишение свободы другого лица», а это уже тянет на долгую безбедную жизнь на полном гособеспечении, правда, с полным ограничением свободы. Но у нас в Корее вполне себе комфортабельные тюрьмы. Говорят.       Вид у Сокджина был самый невозмутимый, но Юнги чувствовал, что тот сейчас предельно напряжен. Юнги знал Пак Чимина, понимал, что он в минуты подобных всплесков бешенства мог сделать что угодно.       И Сокджин, кажется, тоже это почувствовал.       И в этот момент дверь музея открылась, и на улицу вышел Чимин. Он шагнул прямо в водопад снежинок, потоком несущихся с неба: такого интенсивного снегопада Мин Юнги в жизни своей никогда не видел.       Чимин поежился и посмотрел на Юнги и его бывшего парня, все еще стоящих друг против друга. — Дорогие еще не расчистили, — сообщил ему Сокджин. — Возвращайся-ка внутрь, Пак Чимин.       Глаза парня, стоящего напротив Юнги, округлились. — Во-о-от как? — протянул он, срываясь с места и подходя к Чимину какой-то нервной, возбужденной походкой. — Значит, ты нашел себе тут нового Пак Чимина, да? Скажи-ка, куклёнок, он уже трахал тебя? А, может, это ты трахал его? Наш Юнги любит и так, и так, ему без разницы. Он любит, когда ему говорят, что делать и как себя вести.       Чимин поднял голову и встретил спокойным взглядом безумные глаза. — Посмотри-ка, — парень мотнул головой в сторону Мин Юнги, — сегодня он почему-то решил поиграть в самостоятельного мальчика. Все время говорит: «Нет». Давай ему подыграем?       Улыбка парня пугала даже полицейского Кима. Но он хорошо знал Чимина, поэтому спокойно наблюдал. Чего не скажешь о Юнги: у него от бешенства глаза налились кровью. — Снимай штаны, пацан, — скомандовал бывший, схватив Чимина за локоть, — пусть наш Юнги отсосет тебе прямо здесь, на парковке. САМ отсосет, как большой самостоятельный мальчик! — Да пошел ты! — Юнги с криком сорвался с места и, подскакивая к своему бывшему, смазал кулаком по его скуле. Кулак резануло болью, и он почему-то в этот момент подумал, что ему никогда не было настолько остро, болезненно, жгуче обидно за себя самого, как сейчас было — за Чимина. — Вот именно! — послышался голос Чимина и Юнги увидел, как он, саданув коленкой в промежность его бывшего парня, завалил его в снег. А потом аккуратно поставил ногу в меховом сапожке на горло лежащему. — Я сам решу, где, когда и как Мин Юнги мне отсосет. — И как раз две минуты истекло, — хлопнул в ладоши полицейский Ким. — А ведь я предупреждал! Вспомнилась статья 245 «Публичное непристойное действие», статья 297/2 «Насильственные действия сексуального характера» и… — Ладно, хватит! — прокричал лежащий на снегу Пак Чимин.       Он сначала сел в снегу, а потом нехотя поднялся на ноги. — Мы еще поговорим с тобой, Мин Юнги, — прорычал он. — Я, пожалуй, статью 283 повнимательнее почитаю, — словно размышляя вслух, проговорил Сокджин. — И еще про то, насколько ускоряется рассмотрение дела, если свидетелем был полицейский. Что-то такое недавно на глаза попадалось… — Ладно, — рявкнул Пак Чимин.       Он вскочил на байк, мотор взвыл пару раз, воздух вокруг наполнился едкими выхлопными газами. Секунда — и байк сорвался с места, взметнув за собой клубы снега. — Нам всем нужен горячий чай, — потоптался на месте Ким Сокджин. — А тебе еще и ключи от твоей машины, Мин Юнги. Думаешь, их реально найти под снегом?