Продрогшие дети цветов

Тёплый свет от старой гирлянды с барахолки приятно обволакивал небольшую комнатку Ли, создавая ощущение полного комфорта. Хёнджин никогда и нигде не чувствовал себя как дома, но здесь… Здесь он наконец нашёл его. Парень, что смутно похож на лесного эльфа, обвешанный с ног до головы браслетами из кристальных бусин, кольцами из глины и детскими блёстками. Парень, в чьей комнате с утра до вечера крутился старый диск "Эй, Арнольд!", который он пересматривал год за годом, да так, что тот уже еле работал. Парень, чьи веснушки на лице похожи на искры лесного костра, а родинки по всему телу — на шоколадные крошки. Парень, чья любовь безгранична, подобно галактике, и нежна, подобно белому шоколаду. Именно он и стал его домом. Именно он дал понять Хвану, что такое по-настоящему ощущать дом. Дом — это не четыре стены. Дом — это спокойствие, доверие и безопасность. Дом — это Ли Феликс. Появление Феликса в жизни Хвана ощутилось как яркий солнечный свет, что озарил его вечно пустые, холодные глаза, и наполнил их нежным теплом, растекающимся по сердцу самой чистой любовью. Ли Феликс не человек, а луч летнего, тёплого солнца, что согревал Хёнджина одним лишь присутствием. Он всегда был таким ярким, таким беззаботным, рядом с ним Хван чувствует себя хоть и по детски, но неподдельно искренне счастливым человеком. Да, именно человеком, а не монстром, коим считал себя всю сознательную жизнь. Он всегда считал, что не способен любить и что он никогда не достигнет тех человеческих чувств, которые дарят радость. Он всегда был жесток, ведь всё детство жестоки были с ним. — Ты на вкус как тёплое молоко с мёдом… — шептал Хван, оставляя на тонкой шее Ли еле заметные, призрачные поцелуи. Ему так хотелось быть ближе, но он боялся его отпугнуть. Отпугнуть своими резкими, слегка агрессивными приступами любви, с которыми он мало что мог сделать. Ему хотелось залезть с головой под его клетчатый свитер, зарыть его всего к себе в руки и никогда, никогда не отпускать. — А ты пахнешь мятным чаем… — ответил Ли, легонько поглаживая угольные волосы парня и сминая их на затылке. Он принимал каждый поцелуй нависающего над ним парня, словно глоток свежего воздуха в комнате, насквозь пропитанной запахом хвойных ароматических палочек и скрученных веточек можжевельника, спрятанных по паутинным углам одомашненной каморки. Хван пускал заледеневшие руки под его свитер, ударяя электричеством фарфоровую кожу. Гладил её, пощипывал, кусал шею до красных отметин и вмятин от острых клыков, а кожа Ли тонкая, ещё чуть-чуть и кровь пустит. Хёнджин незамедлительно её выпьет, подобно самому изысканному вину, и залечит после себя каждую кровоточащую ранку, оставив лишь следы его больной, но искренней любви. Спектр их эмоций был подобен добровольному самосожжению. Гирлянда на стене мигала — она вот-вот перегорит и останется лишь воспоминанием, как и многие вещи в их жизни. Тикающие часы-сова показывали полтретьего ночи, а диск "Эй, Арнольд!" закончил проигрываться уже как минут пятнадцать. Хван пристроился рядом с Феликсом. Зарыв его наконец в свои объятия, скрепив их руки воедино и начиная проваливаться в глубокий сон, он тихонько засопел под ухом Ли. Ночью он так и не отпустил его ладонь ни на секунду.

🥛🥛🥛

Пение иволги и стрекот цикад были слышны ото всюду, подобно самому прекрасному звуку (не)бесконечного лета. Феликс лежал животом на зелёной траве бесконечного поля, что щекотала кожу, и завязывал волосы Хвана в небрежные хвостики, пока тот насвистывал себе под нос мелодию бабушкиной колыбельной из детства. Летний тёплый ветерок пронизывал насквозь, даря неподдельно приятное ощущение умиротворения и близости с матушкой природой. По тонкой руке ползла божья коровка — взмах к небу и она улетает туда, где её дом. — Ликс-и, как ты хочешь провести летние каникулы? — спросил Хёнджин, пересчитывая на живой ромашке лепестки — любит не любит, но без вырывания. Он больше не причинит боли ни одному живому существу. — Хм… Хочу съездить к бабушке в деревню, поедешь со мной? — он завязал узелок джутовой верёвочки на волосах и наклонился к парню, смотря в его глаза-океаны. — Конечно, спрашиваешь ещё! — Хёнджин обрадовался, — Я так устал от этого города… Хёнджин и сам не заметил как Феликс успел посеять в его замёрзшей душе зерно добра и любви, что уже во всю цветёт и пахнет. Он и в правду больше не видел этот мир таким жестоким, как раньше. Для него всё заиграло новыми красками с его появлением. Боже, каким же ангелом он был всё это время… — Феликс. — Что такое? — Проколешь мне бровь?

🍯🍯🍯

— Не дёргайся, а то глаз проткну! — ворчал Феликс, подводя толстую иглу к намеченой точке на коже под бровью Хвана. — Ты слишком милый, когда пытаешься быть грозным, Ликс-и. — усмехнулся Хван, на что его тут же щёлкнули в нос. — Я тебя укушу скоро! — Зубки сломаешь, малыш. — Ну всё, я колю! В эту же секунду раскалённая игла пронзила бровь Хвана насквозь. Боли почти не было, будто просто крапивой ужалило, ну или он уже был равнодушен к подобному, после кучи рассечений, гематом, а также рваных и колотых ран от жестоких драк, коими так любил развлекаться будучи отбитым юношей и ребёнком улицы. Вставить штангу тоже проблем не составило, поэтому через пару минут он уже наблюдал превосходную работу своего парня в зеркале ванной комнаты. Кровь слегка стекала с прокола, попадая прямо в глазницу, но ранка быстро засохла и кровь перестала течь. — Спасибо, маленький… — Хван поцеловал его в нос и улыбнулся, — Пойдём собирать вещи? Электричка уже через тридцать минут. — Да, пошли. Феликс сгрёб в спортивный рюкзак отца свою кучу свитеров и футболок. Закинул туда карты, чтобы погадать в полнолуние, водный тетрис, пакет конфет и старый мобильник для связи с родителями. Хван же взял с собой все свои краски, кисти и деревянную палитру, а также толстый альбом, уже содержащий в себе целую коллекцию разношёрстных рисунков и эскизов, которым с неподдельным удивлением всегда поражался Феликс, да так, что его глаза расширялись до размера самых крупных звёзд — настолько он считал их безупречно красивыми и особенными. Однажды он набьёт себе на шрамах его рисунок в тайне от него и забудет о той боли, что пережил однажды, навсегда. Хван наблюдал за спешно собирающимся Феликсом, что носился по всей комнате. Господи, как же ему хочется сейчас его обнять и остаться в таком положении навсегда. Хёнджин нежно прильнул к Ли со спины и обхватил тонкую талию, скрепляя руки в замок. — Что такое, Джинни? — Ничего, я просто очень сильно тебя люблю, — горячее дыхание Хвана обожгло его ухо, мочку которого тут же зажали острыми зубами, отчего Ли вздрогнул, — А ещё, я очень хочу тебя съесть… Хван одним движением развернул Ликса к себе и завлёк в страстный поцелуй, не желая отпускать его пухлые, кровью налитые губы. Вкус тёплого молока с мёдом смешался с мятным чаем — амброзия по ангельски. Хван переминал его губы, выцеловывал на пунцовых щеках узоры и гладил спину Феликса, что чуть-чуть подрагивала от каждого электрического разряда, что Хван источал. Увлёкшись долгожданным поцелуем, парни совсем не заметили, что посадка на электричку уже началась, а им до вокзала ещё бежать и бежать. Босые ноги, уставшие от давящих кед, бежали к платформе, на которой почти заканчивалась посадка на их пригородную электричку. — Мы ещё успеваем на неё, бежим! —кричит Феликс, крепко держа за руку Хвана и ведя его за собой. Кое-как забежав в старую электричку, Феликс тут же занял их места и стал пытаться перевести дыхание после такого побега. — Я тоже очень люблю тебя, Ли Феликс… — прошептал Хван, смотря прямо в глаза-звёзды Ли. — Вперёд, навстречу к путешествиям? — Вперёд!