Választás egyedi

А человечность точит нас, как рак,

Мешает мерить следствием причины.

Набор грехов по одному собрав,

Их опытность сплавляет воедино.

      Своих фотографий Вайс не любил; скорее даже — не одобрял. Он не привык видеть их иначе, нежели вклеенными в редкие официальные документы, и даже так оценивал в первую очередь соответствие лица на карточке той роли, которую фиксировал документ. Во всех остальных случаях собственные фотографии Вайса настораживали — как и все прочие свидетельства его жизни.       Тем не менее, снимок у себя в руках Вайс разглядывал с интересом — хотя придумать документ, для которого он мог потребоваться, было бы весьма затруднительно. Такое пригодилось бы, вздумай он собрать портфолио модели для эротических съёмок. Но Вайсу решительно не хватало фантазии, чтобы вообразить, зачем кто-то стал бы проводить такие съёмки с мужчиной в главной роли.       «А для порнографии изображение слишком художественное, недостаточно прямолинейное», — отметил Вайс и механически перевернул карточку, как будто ожидал увидеть подпись.       Подписи, разумеется, не существовало. Да и не нужно — Вайс прекрасно помнил и дату, и место съёмки. Фотография была сделана в Акапулько двадцать первого декабря пятьдесят третьего года.              На популярный у американских знаменитостей курорт Вайса затащил Генрих — чтобы не оставаться, как он выразился, «одному в этом паскудном вертепе». Его приятель, французский автогонщик из семьи русских эмигрантов устраивал там девичник для своей бывшей супруги, одной из богатейших наследниц в Соединённых Штатах.       Отказываться от такого приглашения было в целом недальновидно, со стороны — ещё и подозрительно. Но Генрих только неделю как вернулся из Южной Родезии, куда его отправили за сведениями о проекте гидроэлектростанции. Их он и добывал — при участии местных золотопромышленников, португальского барона и французских инженеров.       Приехал Генрих злой и уставший, хотя дело вроде бы сделал: во всяком случае, какие-то чертежи благополучно отправились в ГДР. Всю неделю ходил хмурый, и перспектива «повеселиться» в Акапулько его ни в коей мере не обрадовала. Он немного оттаял, только когда Вайс согласился сопровождать его.       Вертеп и впрямь выглядел паскудно. И странно было бы ожидать иного в ситуации, когда человек, наладивший спортивную карьеру за счёт бывшей супруги, после выдаёт её замуж за очевидного афериста — как это здесь называлось, «плейбоя».       Вникать, почему на девичник собрались сплошь голливудские звёзды, сомнительные светские персонажи, бывшие мужья невесты и даже текущая любовница жениха — у ней был забавный псевдоним Жажа Габор, — Вайс не стал. И так пришлось уточнять подробности о каждом из приглашённых: уяснив, что ехать придётся, Вайс вынужден был придумать себе хоть какое-нибудь занятие.       Все эти люди, их буржуазные, мелочные, преимущественно желудочно-сердечные интересы и тревоги не были, конечно, симпатичны Вайсу. Но в отличие от Генриха, он не умел демонстрировать брезгливую неприязнь так, чтобы все вокруг находили это очаровательным. Откровенно говоря, Вайс вообще не понимал, как Генрих проделывает этот фокус — хоть и наблюдал за ним множество раз, и понимал психологическую подоплёку, однако так и не сумел раскрыть его метод.       Но хотя бы подобрать несколько перспективных контактов Вайсу удалось. Упомянутая уже Жажа привезла на девичник свою подругу Элизабет Тейлор; Вайс ловко познакомился с одним из её пылких поклонников. В свободное от обожания знаменитой артистки время этот человек был занят на должности помощника депутата французского Национального собрания. И Вайс, талантливо превознося неувядающие традиции германского милитаризма, весьма удачно внушил ему мысль, будто перевооружение ФРГ несёт серьёзную угрозу французским суверенитету и безопасности.       Когда через полгода идея создания объединённой западноевропейской армии потерпела крах, так как Франция не ратифицировала договор о Европейском оборонительном сообществе, опасаясь усиления немецкой стороны, Вайс даже разрешил себе подумать, что и он внёс посильную лепту в разрушение этих воинственных планов.              Конечно, в декабре он не знал и никак не мог знать о том, что случится в августе, но Вайс давно приучил себя работать, не рассчитывая на немедленное поощрение в виде зримого результата. Упущенные возможности — да, это могло обеспокоить, но напрасные старания? Нет. Такого понятия для Вайса, пожалуй, вовсе не существовало.       Иоганна признание его заслуг интересовало разве что в качестве очередной ступеньки, приближающей к цели. Сам себя он привык оценивать трезво — это шло на пользу его эффективности — а потому и так знал, где был хорош, а где сплоховал. Ни похвалы, ни упрёки со стороны Иоганн никогда не принимал на свой счёт, расценивал их исключительно как вспомогательный источник информации о высказавшемся.       Саша и вовсе не нашёл бы критика строже самого себя. Времена, когда он только познавал азы своей профессии и нуждался в оценках, отзывах и советах специалистов, давно миновали. А если бы он гнался за видимыми плодами собственного труда, то выбрал бы какую-то другую область деятельности.       К сожалению, идея привить подобную рабочую дисциплину Генриху была заведомо провальной. Тот гораздо сильнее Вайса зависел от собственной мотивации, а всякий жёсткий регламент сказывался на нём совершенно губительно. В отсутствие конкретной, достижимой в обозримом будущем цели Генриха требовалось подбадривать, хвалить за всякое хорошо исполненное дело и всячески воодушевлять. Без этого он кис, терял кураж и изобретательность, становился мрачен и раздражителен.       К счастью, Вайс довольно быстро понял, что у него имеется замечательный способ воздействовать на Генриха, не прибегая для того ни к обману, ни к каким-то манипуляциям.       Генрих однажды сам — с обычной своей склонностью к драматизму — признался, что если Вайсу понадобится, он «все выдержит и всё вытерпит». Конечно, эта чрезвычайно самоотверженная формулировка немедленно вызывала у Вайса скверно контролируемое желание скривиться, а после запереть Генриха в бронированный сейф. Но сама суть высказывания истине в целом соответствовала.       Справедливости ради, подтверждение «надобностей» Вайса — то есть ту самую мотивацию Генрих всё же отыскивал сам, стоило его лишь чуть-чуть подтолкнуть. Совершенно не приходилось круглосуточно твердить ему, насколько сильно Вайс нуждается в его успехах.       Достаточно было, например, припомнить какие-то удачные реплики, упомянуть, как Вайс гордится им — что было правдой, а оттого давалось легко, без усилий, — а потом проявить своё восхищение в иной… плоскости. Можно было даже и вовсе обойтись без лишних слов — одобрение Вайса Генрих вполне считывал и из сугубо физических проявлений.       Такое одобрение Генрих считал верным свидетельством того, что поступает правильно, что Вайсу хорошо с ним. А ради этого он мог сделать очень и очень многое; гораздо больше, чем выудить важные сведения из поверхностной беседы или справиться с утомлявшим его «высшим» обществом. Вайс знал это наверняка.       Генрих тоже ничуть не ошибался — Вайсу действительно было хорошо с ним. А раз доказательством этого факта Генрих считал в числе прочего и телесную близость, обеспечить её Вайсу было не просто не трудно, а даже приятно. Ещё и потому, что это позволяло ему оставаться с Генрихом абсолютно честным.       Иоганн считал такое положение вещей чем-то вроде счастливого совпадения — позволяя Генриху доставить себе удовольствие, он ещё и приводил его в тонус для продуктивной работы. Саша же изредка иронизировал, что теперь у него есть все возможности вести в газете колонку советов для семейного благополучия — ту, где обыкновенно содержатся рекомендации навроде «как стать источником энергии и вдохновения для своего мужчины».       Вот и тогда в Мексике Вайс, подметив в поведении Генриха следы угрюмого утомления, прибегнул к безотказному способу cкорректировать его состояние. В конце концов, Саша как никто понимал, какая тягостная тоска способна изводить человека, вынужденного раз за разом погружаться в болото банальных чужих суждений и мелочных устремлений. Как можно выбиться из сил, вовсе «ничего не делая», вынужденно лишая себя малейшего нравственного и даже интеллектуального вызова.       Притворяться своим среди людей ничуть не близких, в самом лучшем случае — не вызывающих гадливости, а чаще — ничтожеств, пылко изображавших что-то стоящее, изредка оказывалось неприятным даже для Вайса со всем его профессиональным самообладанием и душевной дисциплиной. Что уж говорить о чутком, восприимчивом Генрихе! Который, к тому же, совершенно не умел сохранять собранности в отсутствие чёткой и понятной задачи, а сюда ещё и изначально приехал не отдохнувшим, явно уже чем-то разочарованным.       Вести долгие терапевтические беседы Вайс не планировал — таким если и стоило заниматься, то до отъезда в Мексику, а не теперь. Да и не было смысла тратить время, чтобы вытянуть из Генриха то, что он в чуть ином настроении рассказал бы сам.       Поэтому Вайс, едва они оказались вдвоём в ночной тишине своего отдельного коттеджа на побережье, просто отдался Генриху в полное его распоряжение. Позволил делать со своим телом всё, чего Генриху — а в действительности им обоим — хотелось. И потом откровенно наслаждался, наблюдая, как приникая к нему, полностью погружаясь в их близость, Генрих словно сбрасывает облепившую его усталость, избавляется от оков всего лишнего, внешнего, ненужного.       Отринуть лишнее Вайс и сам бы не отказался, да только для него это была непозволительная роскошь — счесть что-нибудь таковым. Но даже держа в уме сказанное и увиденное за эти дни, все возможные — скверные, штатные и желательные — варианты развития событий, не упуская из памяти планировку коттеджа и территории отеля, а также — на всякий случай — сумму, способную стать достаточной, но непримечательной взяткой местным полицейским, Вайс не мог не отвлекаться сейчас на Генриха.              Ведь это была роскошь в данный момент позволительная — отвлекаться. Улыбаться, смотреть в глаза, гладить по бедру, дотянувшись, ладонью, а по плечу — сводом стопы. Вздрагивать, жмуриться, отворачиваться к окну, не глядя, узнавать знакомое.       Знакомые прикосновения — то бережные на грани молитвенной нежности, то уже неудержимо настойчивые. Знакомые запахи — переходящие от неуловимого одеколона к телесному и пряному аромату неподдельного возбуждения. Знакомое дыхание — поначалу неровное и торопливое, дальше — глубокое, жадное, вибрирующее на выдохе грубоватой хрипотцой.       Просящее «пожалуйста, Иоганн» прохватывало тягучим, сливочным восторгом; иногда Вайсу нравилось давать Генриху указания в постели. Особенно — когда тот был сверху и уже с трудом мог себя сдерживать.       Ощущения то сливались, то расходились, множились и вытесняли всё прочее на дальнюю периферию восприятия. Оставалось только настоящее.       Подвижная живая тяжесть нависшего над Вайсом Генриха. Волоски на его бёдрах, которые невесомо щекотали пальцы, когда Вайс лёгким движением понукал Генриха толкаться глубже в себя. Сильные руки — одна, приятно ограничивающая, под затылком Вайса, другая под коленкой, чтобы он мог расслабить ногу. Беспорядочные поцелуи мягких ласковых губ. Жар разгорячённых, влажно соприкасающихся тел…       Ритм, заполнявший Вайса, растекался от паха до горла, как будто подчинял себе и дыхание, и пульс, и сокращения сердечной мышцы, становился невыносимым и необходимым одновременно.       На краткое, долгое, бесконечное, неопределённое мгновение Вайс даже забывал, чем он вообще здесь занимается. Его захлёстывало волной — всем, что он чувствовал к Генриху, всем, что он чувствовал сейчас от Генриха и из-за Генриха — отсекало от действительности, укрывало, затягивало на глубину и обновлённым выталкивало к реальности. И в это мгновение его право быть собой — просто самим собой, неважно кем — казалось совершенно неоспоримым.              Действительность медленно, словно неохотно возвращалась в свои права, пока они лежали, прилепившись друг к другу. Генрих крепко обнимал его; он целовал Генриха в висок, в этот невозможно любимый завиток светлых волос, и чувствовал себя восхитительно спокойно и свободно.       Когда Генрих всё-таки оторвался от него и поднялся с постели, Вайс только-только начал снова ощущать течение времени. Перевернувшись на живот и подтащив под щёку невысокую прохладную подушку, Вайс будто заново привыкал к миру, вслушивался в негромкую жизнь снаружи.       Там шуршали, подминая песок, океанские волны, шелестели на ветру длинные листья пальм, ворчал в отдалении проходящий вдоль берега катер. Где-то стрекотала цикада, фоново шумел большой город, на грани слышимости саксофон и скрипка закручивали в джазовую версию плакучее протяжное танго.       Тогда-то Генрих и сделал эту фотографию.       Вайс, конечно, заметил камеру в его руках, но не стал ничего спрашивать. Не пошевелился и не изменил позы, даже расслышав характерно мягкий щелчок затвора «лейки». Саша уже прикинул, что запоминающихся родинок у него всё равно нет, немногочисленные шрамы на спине скроет ракурс и складка простыни, а шрам на бедре так и подавно не увидеть. К тому же лунный свет, пусть и рассеянный тонкой занавеской, оставался достаточно ярким, чтобы скрытое в тени лицо в условиях нормальной экспозиции оказалось совершенно неразличимым на снимке.       Так и вышло. Фотография — если не задумываться, что это была его фотография — получилась выразительная, но опознать именно Вайса на ней никто бы не смог. Он и сам себя не узнавал, и не оттого, что черты лица в самом деле угадывались лишь приблизительно.       Человек на карточке выглядел расслабленным и чувственным, мягкие линии светотени создавали атмосферу хрупкой, интимной нежности — и все эти эпитеты были крайне далеки от того, что Вайс сумел бы применить к самому себе. Но Генриху нравилось, а посмотреть на себя со стороны — даже с такой стороны — оказалось занимательно и отчасти полезно.       Саша никогда не задумывался, красивый он или нет, ему просто не приходили в голову подобные глупости. Он умел нравиться или не нравиться, но сам считал себя человеком с удачно заурядной, правильной, незапоминающейся внешностью, позволявшей изображать любые нужные типажи: от стеснительного тюфяка до надменного спесивца. И он точно не оценивал своё тело с эстетической точки зрения.       До Генриха тело нужно было только в меру беречь, в меру нагружать, развивать, закалять. Тело было — инструмент, который требовалось поддерживать в функциональном состоянии, тренировать силу и в особенности выносливость. Ведь готовить себя к любым испытаниям — долг всякого молодого коммуниста. В здоровом теле содержался здоровый дух, а здоровый дух представлял собой вклад в общее дело построения советского общества.       Генрих привнёс, как всегда, сумбур и толику хаоса, поломал все стройные надёжные правила. Благодаря ему тело вдруг оказалось недостаточно изученным, способным удивить, излишне живым и даже немного своевольным. Но и так осталось — инструментом, пусть чуть более универсальным, нежели Вайс предполагал раньше. И инструмент этот по-прежнему предназначался для задач совсем иных, нежели «демонстрация красоты».       Художественной наготу выставляло искусство — античные статуи, произведения Микеланджело или, например, грешники на знаменитой картине Бугро. Красивыми были фигуры атлетов на солнечных полотнах Дейнеки, красивой была пластика моделей на динамичных снимках Родченко, красивыми были скульптуры Манизера, изображавшие сильных, мужественных людей.       А ещё красивым был Генрих. Его хотелось рисовать жирным марким углём, сепией или сангиной: следовать контурам округлых плеч и широкой плоской груди, пальцами выводить линии мышц и сухожилий, смягчать рельеф полупрозрачным тоном.       И вот эта фотография, которую Вайс сейчас рассматривал, тоже была красивой. Сама по себе, разумеется, не как достоверный портрет. Тем не менее, Генрих сфотографировал именно Вайса. И даже если учесть умение Генриха общаться с фотокамерой, его желание запечатлеть на плёнке нечто романтическое — а также весьма удачное для такого сюжета освещение — нельзя было не признать своеобразную привлекательность модели.       Эта привлекательность могла ещё сослужить Вайсу службу — и Иоганн тщательно, со всем прилежанием заучил положение рук, наклон шеи, даже поворот бедра и изгиб поясницы. На всякий случай, если бы вдруг понадобилось для чего-то воссоздать схожий образ или какие-то отдельные его элементы.       Впрочем, демонстрировать этот образ фрау Кристен Вайс не собирался даже в сумасшедшем бреду: ни в жизни, ни на снимке. Оттого он и не вернул карточку под тумбу письменного стола в кабинете Генриха, где нашёл её, очевидно упавшую, а потянулся заменить ею закладку в лежащей на столешнице книге.       Генрих читал «Электроны и дырки в полупроводниках» — фундаментальное сочинение американского физика Уильяма Шокли, посвящённое устройству и принципам действия транзисторов. Вайс знал, что когда три года назад эту прорывную работу издали в СССР, её переименовали для большей серьёзности и благозвучия.       Сам он успел ознакомиться только с немецким переводом. Как ни горько, а стоило признать — Вайс уже не был уверен, что современный научный текст дался бы ему легче на русском. И пусть он не был специалистом — вернее, не стал им — но даже с его точки зрения номинация автора на Нобелевскую премию этого года выглядела совершенно заслуженной.       Генрих читал книгу в оригинале — видимо, тренировал свой технический английский — и хотя познания Вайса в этом языке были недостаточны, формулы одинаковы на всех языках. Он завистливо посмотрел на подчёркнутое карандашом экспоненциальное уравнение вольт-амперной характеристики полупроводникового диода и всё-таки вернул закладку на место, а фотографию положил в задний форзац, лицом к обложке.              Выйдя из кабинета Генриха, Вайс спустился на первый этаж. Конечно, утром он немного прибрался, но уже с лестницы было очевидно: его старания не идут ни в какое сравнение с работой фрау Кристен. Она не просто наводила порядок — она умела придать дому какой-то выставочный, витринный лоск.       В холле тёмный терраццо — бесшовный мозаичный пол из каменной крошки, мрамора и стекла — сиял, натёртый до блеска, и прямоугольником выдававшиеся из коридора широкие доски паркета напоминали мостки над гладью пруда. Как в воде, отражались в этом напольном зеркале размытые вертикали шкафов и торшеров, диагонали мебельных ножек.       Выше — переливчатая хрустальная чешуя: подвески массивной люстры, закрученной в двойную спираль. При малейшем движении длинные пластинки позвякивали, рассыпали по белым стенам дрожащие разноцветные искры. Сквозь высокие окна лился с улицы контрастный, отчаянно-яркий солнечный свет, и в его косых лучах не кружилось ни пылинки.       Пахло лимонной полиролью, спиртовым средством для мытья стёкол, выглаженной нагретой тканью. Запахи были неуловимы, ненавязчивы и едва угадывались в свежей прохладе — в комнатах недавно проветривали.       Всё это выглядело и даже ощущалось — дорого, будто воплощённая фотография из модного журнала. На мгновение у Саши мелькнула мысль учинить какой-нибудь беспорядок, но порыв быстро угас — на самом деле Вайс не видел смысла привносить жизнь в этот элегантный, продуманный, отполированный интерьер.       Без Генриха особняк превращался в декорацию — пусть нарядную, подходящую, удобную, но так и не ставшую домом. Иоганн был уверен: это к лучшему, и не старался что-то в своём восприятии изменить.       Ведь всякая привязанность, излишняя сердечная мягкость несли потенциальную угрозу, мешали работе. Они могли оказаться трещинами в броне, подточить отстранённое, ровное отношение Вайса к происходящему вокруг, лишить его спасительного умения ради дела игнорировать свои симпатии и антипатии.       Он и так нарушил все мыслимые правила, связав свою повседневную жизнь с тем, кого любил и в ком нуждался. И так вынужден был теперь метаться между двумя полюсами: искренностью и мимикрией, полным доверием и крайней осмотрительностью. Пусть даже такие «качели» не требовали сверхъестественных усилий от Вайса — всё равно необходимость постоянно перебрасывать рубильник собственной психики из одного крайнего положения в другое не позволяла приноровиться, привыкнуть к нагрузке.       Такая нестабильность неизбежно расшатывала его нервную систему, пусть и спасала от перенапряжения. Впрочем, Вайс хорошо понимал — да, рядом с Генрихом ему сложнее работать, но без Генриха он бы не смог ни работать, ни вообще нормально жить. Тем не менее позволять себе ещё какие-то слабости стало бы верхом глупости и безрассудства. Вот Вайс и не позволял. И не испытывал особых сожалений — нелепо, попросту смешно было бы засыпаться из-за пошлой сентиментальности.       Генрих обыкновенно самоустранялся из дома во время визитов фрау Кристен — и Вайс мог всё своё внимание отдавать рабочим вопросам. Ведь что может быть удобнее для поиска подслушивающих устройств, нежели тщательная, дотошная уборка? Разве что по всем правилам исполненный обыск — в рамках прочих следственных мероприятий, но проводить их в собственном жилище было как-то не с руки.       Обычно Вайс расставлял вещи по своим местам, сортировал одежду — что отправить в прачечную, что убрать на хранение, а что развесить в гардеробной — и иногда, чтобы сэкономить время, сам пылесосил. Фрау Кристен или привыкла к причудам своего нанимателя, или была достаточно тактичной — а может, меркантильной — чтобы не выказывать удивления. В итоге всех всё устраивало.       Вайс готов был биться об заклад, что фрау Кристен едва ли поручат устанавливать жучки, но в данном случае полагаться исключительно на свои умозаключения он считал безответственным и легкомысленным. Оттого второй раз — уже после ухода домработницы — проверял все помещения с особым прибором, позволявшим улавливать радиоволны и выявлять направленные резонансные микрофоны.       Сегодня Вайсу хотелось закончить с уборкой пораньше: и без того хватало хлопот. Так что он пошёл разыскать фрау Кристен, чтобы поговорить с ней. Домработница нашлась в гостиной — спиной к дверям, на невысокой складной лесенке. Надев тонкие нейлоновые перчатки, она аккуратно протирала раму висящей над камином картины — и движения ярко-оранжевых рук как будто повторяли рубленые мазки художника.       — Мне нужно уехать, — сообщил Вайс монументальной спине, украшенной бантом от фартука. — Вернусь через час-полтора. Сегодня день расчёта, вам оставить чек, или вы меня дождётесь?       — Дождусь, герр Вайс, — фрау Кристен развернулась на стремянке, приветливо заулыбалась. — Я только на первом этаже закончила, а ещё второй. И абажуры надо почистить. К вашему приезду бы с ними успеть.       Абажуров в доме и впрямь хватало — Генриху нравились массивные настольные лампы в американском стиле, и их парные светлые конусы можно было увидеть практически в каждой комнате.       — Мне кажется, абажуры вполне в порядке, — негромко сказал Вайс.       Фрау Кристен была женщиной в определённом смысле понятливой. Она покосилась на ближайшую лампу, которую Вайс не удостоил и взглядом, потом посмотрела на часы, потом на самого Вайса. Кивнула.       — Хорошо, герр Вайс. Калитку запру на нижний замок, когда буду уходить.       — Я оставлю чек, как обычно, в прихожей. Хорошего дня, фрау Кристен, и спасибо за вашу помощь.       Убиралась фрау Кристен действительно быстро, и за час должна была успеть.              Вайс определил себе этот час на поездку за продуктами; накинул ещё полчаса на тот случай, если бы понравившегося Генриху сыра не нашлось в магазине, куда он собирался, и пришлось бы ехать в другой. А по пути у Вайса было ещё одна задача, которую не стоило решать дома.       На улице оказалось ясно, ярко, свежо. Белое солнце впустую плавилось посреди выцветшего за лето неба — в тени всё уже дышало сентябрьской прохладой, и только на самом солнцепёке ещё жил знойный август. Ветер задувал с гор, не с воды — нёс запахи пажитника, сухой травы, горячего асфальта, свежей выпечки и отцветающих петуний.       Саше вдруг захотелось дождя. Неважно — летнего шквального ливня или осенней туманной мороси, он бы обрадовался любому. Иоганн напомнил себе, что всё ещё впереди — метеорологи прогнозировали обильные осадки с середины осени. Вайс вовремя успел остановить себя на пороге очередной внутренней перепалки, раздражённо выдохнул, не разжимая губ, и заторопился к машине.       Не доезжая до Майхофштрассе, Вайс свернул в переулок, остановился. Он знал, что за ним не следят — уже проверил. И знал, что в здании напротив, откуда его могли бы случайно заметить, полторы недели как идёт ремонт, а все окна оклеены защитной плёнкой. Теперь, не опасаясь за своё инкогнито, он мог спокойно приступить к делу. Выбравшись из машины и воспользовавшись таксофоном, Вайс набрал номер лучшей в городе авторемонтной мастерской.       — Добрый день! — с надеждой произнёс Вайс, переходя на прекрасно известный ему, сильно меняющий его произношение австрийский диалект. И зачастил обеспокоенной скороговоркой, глотая окончания слов: — Я надеюсь, вы мне сумеете помочь, а то ведь настоящая беда. Знаете, у меня машина… Сломалась машина, прямо посреди дороги. И ехать надо, и шум этот проклятый! Я уж и так, и эдак — подойти к ней боюсь.       — Да вы не волнуйтесь, — ответила трубка оптимистическим басом. — Постараемся помочь. Что у вас за машина? Что случилось?       — Шумит. Мотор шумит. Стучит что-то слева. А машина — «бентли», лимузин. — Вайс припомнил описание Конрада и назвал модель: — «Марк шесть».       — Ого, — с уважением сказала трубка. — Серьёзные колёса. Такое сокровище надо беречь. Вы когда её последний раз обслуживали?       Вайс вздохнул:       — Эх, если бы я её обслуживал… Понимаете, я не владелец, я шофёр. Перегоняю хозяйскую машину из Лихтенштейна во Францию, в Дижон. Хозяин очень дорожит ею. Доверяет уход и ремонт только своим мастерам. А тут такая неприятность. Был бы это какой-нибудь «фиат», я бы и сам…       В трубке хохотнули. «Недогадливый попался», — с досадой понял Вайс.       — Я хорошо заплачу, — пообещал он. — Мне бы только выяснить, что с машиной! Отец работал у хозяина механиком, я ему много лет помогал, разбираюсь. И машину-то эту знаю, ведь столько ездил на ней. Думал, справлюсь, если что. Потому и взялся перегнать. А тут этот стук проклятый! Чёрт его знает почему, откуда.       — Да, парень, — неопределённо ответили ему, — для такой машины специалист нужен.       — Мне сказали, у вас лучшая мастерская в городе.       В трубке замолчали. Шмыгнули. Едва ли даже в лучшей мастерской Люцерна кто-нибудь хоть раз в жизни заглядывал под капот «бентли» — разве только на автомобильной выставке. Браться за починку очень дорогой машины, когда и знакомый с ней шофёр не знает, в чём дело, а потом нести ответственность за все проблемы… Похоже, со второго раза собеседник, наконец, сообразил.       — Мы редко занимаемся такими моделями…       — Может, — уныло промямлил Вайс, — вы сможете кого-нибудь порекомендовать?       Наверное, механик счёл, что от совета вреда не будет. Или посочувствовал дураку-шофёру. Но после паузы в трубке вдруг сказали:       — А знаешь, пожалуй, смогу. Что-то сразу не подумал, а ведь есть один толковый мастер. Настоящий знаток! Считай, тебе повезло, ведь он работает с «бентли». Может, и с такой, как у тебя. Модель точно не помню, но красотка — шик, слоновая кость!       — Куда к вам ехать? — восторженно, торопливо перебил Вайс.       — Да погоди ты! Тот спец не у нас работает, просто знаю его. Он живёт в городе, а служит в Нойвальде, это небольшая деревня неподалёку от Вицнау. Вдоль озера на восток, добираться будешь в районе часа. Машина у тебя на ходу?       — Да, да, стучит, но едет! — обрадовался Вайс — причём обрадовался абсолютно искренне.       Благодарил механика он тоже без малейшего притворства. Иоганн и не рассчитывал, что так легко найдёт владельца той «бентли», на которой вернулся в гостиницу венгерский друг-Миклош. Собирался разузнать контакты мастера, найти его, следить за ним — но получилось сэкономить массу времени. «Вот что значит — шик, слоновая кость!» — весело подумал Вайс.       Служить в Нойвальде было негде — если, конечно, мастер не подрабатывал при церкви. Зато деревушка располагалась на пути к замку Нойвальденбург, по которому и получила своё название. Кому принадлежит замок, Вайс пока не знал, но выяснить это не составляло труда. А уж на владельца первоклассного лимузина этот человек наверняка был похож больше, чем все жители Нойвальда вместе взятые.              Успех сопутствовал Вайсу — даже сыр со странным названием «красная ведьма» в магазине нашёлся, да ещё и по льготной цене. Саша скептически относился к таким способам сэкономить, считал скидки следствием перепроизводства и погони за прибылью, но Иоганну они нравились — он не любил переплачивать. Купив всё остальное по заранее составленному списку, Вайс не стал задерживаться в городе.       Фрау Кристен уже убралась, а вот Генриха всё не было. Саша надеялся предупредить его лично — в связи с завтрашними своими планами ночевать Вайс собирался на квартире. Но Генрих то ли погряз в делах, то ли перестраховывался, чтобы точно не застать уборочной суеты.       Конечно, Вайсу хотелось, чтобы Генрих вернулся до его отъезда — так было спокойнее. К тому же Генрих наверняка знал, кому принадлежит Нойвальденбург и кто там сейчас живёт, так что можно было бы самым быстрым образом прояснить этот вопрос. Но Генрих, увы, пока не объявился.       Иоганн отмахнулся от бесплодных сожалений на этот счёт и занялся бытовой рутиной. Разобрал покупки, убрал часть продуктов в холодильник, часть — в кухонные шкафы. Сыр, распространявший вокруг почти ливерпульские ароматы, освободил от вощёной бумаги и закрыл в герметичном контейнере. Вспомнив, что так и не обедал, заставил себя сварить кофе, перекусить — и только потом приступил к повторной проверке помещений.       Генрих не появился ни через час, ни через два.       Вайс оставил ему записку — конечно, в иносказательной форме, чтобы понял только адресат. Едва ли кто-то посторонний стал бы врываться в дом и похищать записки, но Вайс привык скрывать всякую информацию о себе и своих планах, это выходило у него автоматически. Заодно получалось нечто вроде личной подписи — подделать почерк Иоганна было бы и вполовину не так трудно, как воспроизвести его манеру изложения.       Потом позвонил в службу такси и договорился, чтобы через час прислали машину до центра города. Уладив транспортный вопрос, Вайс пошёл собираться — нужно было переодеться во что-нибудь попроще, подходящее для пикника. Вещи Сандера не годились; знакомому Милены, бывшему советскому служащему, бежавшему на Запад, требовался иной образ, над которым ещё предстояло поработать.              Механически перебирая вешалки с одеждой, Вайс размышлял. Иоганн был мрачен, Саша — расстроен, и сейчас наступил тот редкий момент, когда Вайс не стал себя одёргивать. Едва ли отсутствие Генриха было истинной причиной его беспокойства — хотя формально он злился и грустил именно поэтому.       На самом деле Вайса явно что-то смущало в предстоящем дне — и это было не естественное волнение перед важным этапом работы, не боязнь неудачи. Вайс отложил подходящие брюки, прислушался к самому себе. Он мог легко подавить свою эмоциональную взвинченность, но предпочёл, наоборот, распалить, усилить её — так было проще понять, что именно его настораживает.        Вайс давно приучил себя разграничивать свои чувства и действия так, чтобы быть способным полностью исключить влияние первого на второе. Он знал: пытаться контролировать сами эмоции — пустая трата времени, человеческая психика слабо поддаётся волевому давлению, а избыточное рвение в данной области приводит только к разочарованиям и нервному перенапряжению. Но контролировать проявления эмоций и их воздействие — необходимо.       Именно отточив своё умение делать это, Вайс мог принимать здравые осознанные решения даже тогда, когда всё его естество захлебывалось аффектом, кричало в агонии. Например, внутренне содрогаясь от омерзения, но не подавая вида, почтительно отвечать на вопросы Гиммлера и даже произвести на него благоприятное впечатление. Или быть готовым стрелять в Генриха, если бы тот обманул надежды Вайса и подставил под удар важную операцию. Или вести проникновенные разговоры об ужасах советских лагерей, испытывая почти физическое отвращение от той гнусной лжи, которую приходилось произносить.       Оттого Вайс и не боялся сейчас углубиться в переживания, дать волю тревогам и опасениям. Будто археолог в поисках истины, слой за слоем Саша расчищал свои устремления и мотивы, аккуратно снимал с них маскировочную сеть безотчётного самообмана, искал реальные причины и следствия. И быстро разобрался, в чём дело.       Мнимым беспокойством он оправдывал логически ничем не обоснованный порыв дождаться Генриха. Это ожидание Вайс использовал как повод задержаться, прикрываясь им, подспудно тянул время. Ему просто не хотелось ехать, не хотелось ни на какой пикник с венгерскими беженцами, даже работать — не хотелось. Да и никакая это была не работа!       Поймав себя на этой мысли, Саша понял, что достиг цели своих «раскопок». Вот это и был корень зла.       Сразу и очень отчётливо припомнились слова, давным-давно сказанные ему Барышевым. Как будто воочию Вайс услышал знакомые интонации Сергея Николаевича: «В планировании любой операции руководствоваться нужно конечными целями борьбы. Не подчиняться вынужденным обстоятельствам, а подчинять обстоятельства высшей цели».       Во всей этой глупой возне с присланным из Центра ненужным «сменщиком» Вайс не видел никакой идейной составляющей, никакого стратегического смысла. И тяготился перспективой ради пустяшной цели задействовать весь арсенал доступных ему средств.       «А как же твои обязательства? — иронически и зло спросил Саша сам себя. — Что, впустую столько лет строил разведывательную сеть, зря налаживал контакты и выходил на нужных людей? Ведь другой не справится с тем, что делаешь ты. Это, милый мой, уже попросту невозможно. Или раз начальство решило, с тебя теперь и спрос никакой?»       Он посмотрел в зеркало, криво усмехнулся своему отражению. «А ведь не так уж ошибочно твоя голова приплела ко всему этому Генриха, — высказал свои соображения Иоганн. — Теперь поразмысли о нём и повтори-ка ещё раз эту сентенцию о пустяшных целях, ну!»       Повторить её Вайс, конечно, не смог. Ему стало совестно, но он решил не углубляться в это ощущение — оно бы ему сейчас никак не помогло.       Неприятно было обнаружить такой сбой восприятия. Как будто бы рядом с Генрихом Саша видел всё — полно и ясно. Отчётливо понимал целесообразность сопротивления — не только ради него, ещё и ради самого себя. Но оказываясь в одиночестве, словно забывал о том, что у него вообще могут быть какие-то собственные интересы, что у него есть право на собственную жизнь — и что всё это не только не вредит работе, а напротив, помогает Вайсу выполнять свой долг.       Дело было вовсе не в чувствах — в своём отношении к Генриху Вайс не сомневался ни доли мгновения. Но что-то шло не так. Словно в надёжном, изученном механизме безо всякой причины шестерня соскакивала со шпонки. Как будто отказывал здравый смысл, пробуксовывала логика.       И только заученный до автоматизма сценарий: доверять решениям Центра, поступать в соответствии с полученными указаниями — затягивал накатанной колеёй, куда Вайс сваливался по инерции, бездумно. Но и действовать бездумно ему запрещалось этим же самым сценарием!       Вайс нахмурился. Видимо, конфликт интересов оказался глубже, задевал серьёзнее, чем он полагал изначально. Но не мог же он всюду таскать за собой Генриха, чтобы оборачиваться на него в моменты помутнений, будто прикладывая к носу флакон нашатыря!       Не задумываясь, что делает, Саша сердито сдёрнул с полки джемпер Генриха и уткнулся в него лицом. «А смотри-ка — помогло», — съехидничал Иоганн. Но — и правда помогло. Спутанность мыслей отступила, ушли пустые метания и колебания. Саша знал, чего хочет, знал, как этого добиться, — и не собирался пасовать перед людьми, готовыми разрушить всё, что было ему важно и дорого.       Джемпер, кстати, оказался весьма подходящим — спокойного серого цвета, мягкий и удобный; Вайс предположил, что Генрих не обидится, если его позаимствовать на время. В плечах, конечно, было свободно, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза. То, что смотрелось облегающим на Генрихе, нормально сидело и на Вайсе. Не создавалось ощущения, будто он нацепил чужое.       И Саша сдался — не стал докапываться до сути, выяснять, почему его вдруг успокоила такая простая обыденная вещь.       Во-первых, уже не оставалось времени: вот-вот должно было подъехать такси. Во-вторых, такие рассуждения не несли никакой практической пользы, а только отвлекали и запутывали. Они были попросту — не нужны. Ведь во всяком деле очень важно соотносить затраты сил и значимость результата, иными словами, надо уметь останавливаться вовремя. Вайс умел.       Он оделся, взял подготовленную сумку, ещё раз проверил, надёжно ли закреплена записка для Генриха на зеркале в прихожей, вышел из дома. Выбросил всякие мысли из головы, дал себе роздых. Поставил задачу — пройти от дверей особняка до лестницы к калитке, вообще ни о чём не думая.       Вайс пропустил закат: огромный небесный барабан проворачивался, подминая остывающий оранжевый край куда-то за горы, натягивал на город ночь. Всё вокруг медленно тонуло в живом, подвижном сумраке. Сиренево-чёрно-синяя, с размахрившимися полосами отражённых облаков вода негромко плескалась о борт квадратной чаши декоративного бассейна. Шорохи отдалённой листвы сливались с городским гулом, звучали тихо и нервно, словно сад опасался близкой осени.       Саше захотелось остановиться, набросать хотя бы небольшой этюд — красками, прямо сейчас. Иоганн задумался было о состоянии газона. Но до лестницы Вайс всё-таки добрался, не позволив себе лишних мечтаний и размышлений. А там уже — такси, дорога, предстоящие заботы…       Уже сидя в машине, Вайс вдруг вновь уловил отголосок своих невнятных сомнений. По наитию он стиснул пальцами край мягкого вязаного рукава — подействовало безотказно. «Согласно современным исследованиям, запах, цвет и текстура ткани стимулируют лимбическую систему мозга, а та активирует эмоции и память», — раскрыл тайну джемпера Иоганн. Саша оставил это сообщение без внимания.       В тёмном стекле Вайс видел своё полупрозрачное изображение, наложенное на смазанные окрестности; лимбическая система мозга активировала в нём что-то странное. Он обхватил себя за плечи и подумал, что когда всё это кончится, надо будет махнуть с Генрихом куда-нибудь на Балтику — чтобы с палаткой, рыбалкой, ночным костром.       А ещё подумал, что хочет всё-всё рассказать ему о странных вывертах собственной психики. О бестолковых спорах Саши и Иоганна, о пресловутом конфликте интересов, о стыде и даже испуге, которые испытал, столкнувшись с абсурдной необходимостью напоминать себе о том, кого любит…       Наверное, окажись сейчас Генрих рядом — Вайс наломал бы дров.       Впервые его тянуло поделиться этими переживаниями, впервые понадобилось признаться в них. Не потому что он не справлялся сам. Но ему захотелось, чтобы между ним и Генрихом не осталось совсем никаких недомолвок, захотелось послушать, что бы Генрих сказал обо всём этом. Захотелось — отчаянно, малодушно! — выложить перед ним все свои страхи и слабости, разделить их на двоих.              — Вам здесь остановить, или на той стороне? — спросил таксист.       — Здесь, спасибо.       Вайс расплатился, вышел из машины. Спокойно, не привлекая лишнего внимания, осмотрелся — и двинулся вверх по узкой, запруженной людьми улочке. Вокруг было светло и многолюдно: типичный летний вечер в центре города. Сам Вайс тоже выглядел типичным туристом — разглядывал вывески, останавливался поглазеть на необычные витрины и здания.       Так вели себя многие, Вайс нисколько не выделялся. Разумеется, его не интересовали ни здания, ни вывески, ни витрины — по укоренившейся привычке он проверял, нет ли слежки. И хотя слежки не было, Вайс уже собрался, сосредоточился на работе, на тысяче мелочей, составлявших её.       Даже по улице он шёл не просто так, а присматривался к изменениям, подмечал детали. Вон на крыше заколотили люк на чердак, судя по цвету досок — совсем недавно. А вот приоткрыта дверь подвального помещения; разминка для ума — вспомнить, есть ли из этого подвала другой выход. По выбоинам мостовой можно понять, в каком дворе плохо открываются ворота, а отсутствие царапин около замочной скважины — признак того, что замком редко пользуются.       Взгляд Вайса автоматически выхватывал одетых не по погоде людей, необычные автомобильные номера, не соответствующие реальному времени уличные часы. Всё, что выбивалось из «шума» — фоновых, предсказуемых элементов, — требовало внимания и оценки. Равным образом их требовали и повторяющиеся вещи, например, рисунки или надписи на стенах.       Вайс достаточно легко подмечал и систематизировал увиденное — на его стороне были опыт, сноровка, умение. И всё равно он не халтурил, полностью концентрировался на своей текущей задаче видеть многое, не отвлекаясь ни на что. А вся его растерянность и прочая смятенность чувств так и остались — исчезнувшим отражением в тёмном стекле уехавшего такси.       Недолгая передышка закончилась.