Не по-пацански

Адидас смутно помнит, как объяснял Турбо, что ничего не изменится. — Ты как Кащей, да? — ерепенится Турбо. — Просто спустишь все на тормозах. Адидас лишь отмахивается и идет домой. Сейчас его меньше всего волнуют пацаны, разборки, смерть Ералаша. Ему плевать на Универсам и Разъезд, да даже домбытовские мало его ебут, хотя Турбо говорил, что те вышли на какой-то новый уровень. Все, что его волнует — брошенное Турбо «ты как Кащей». Выходит, что да. Или Кащей как он? У Кащея встает на него, Адидаса, и тот, блять, даже не скрывает этого. Такое ощущение, что Кащей не видит в этом проблемы. Он был так спокоен и собран, после того как они целовались. И это выбивает из колеи. Дрочить на Никиту с уверенностью, что фантазии не станут реальностью, было как-то проще. Вова верил, что со временем это пройдет, забудется. Никита отсидит свое, вернется другим человеком, вовсе забывшим старого друга. И все станет нормально. Дрочить на Кащея в Афгане тоже было проще. Тот находился далеко. И уже точно не был Никитой, при этом все равно не желал убираться на хуй из мыслей, засев так прочно, что порой казалось, вообще никому и ничему там не осталось места. Но Адидас был уверен, что с этой проблемой можно справиться. Просто не пересекаться с Кащеем, убрать его из группировки, уничтожить, а еще лучше — довести до того, что тот к чертям свалит из Казани. Это был идеальный план, и он почти удался, если бы не этот ебаный поцелуй. Поцелуй, оказавшийся куда охуеннее, чем любой до него. Куда лучше, чем в самой смелой мечте. И Адидас знал, что теперь не сможет выкинуть образы из головы. Ведь сосет Кащей наверняка тоже куда лучше, чем в фантазиях. Адидас в этом уверен, а еще в том, что чертовски, до зубовного скрежета и дрожи в пальцах хочет это проверить. Адидас радуется, что дома никого нет. Маратка, судя по всему, в школе или прогуливает, хотя Айгуль вряд ли на такое согласится. Слишком правильная, интересно, что Маратка в ней нашел. Впрочем, не Адидасу осуждать выбор брата. Тот хотя бы нашел девчонку. Ярость поднимается из глубины, захлестывает и накрывает волной. Адидасу до чертиков хочется проигнорировать все гребаные чувства, но образ сосущего у него Кащея никак не хочет выходить из головы. И сопротивляться этому невозможно. Трудно не обращать внимания на стояк. Кащея хочется до боли, до безумия. Движения Адидаса нервные, резкие. А образы под закрытыми веками слишком яркие. И эта ебаная усмешка Кащея, вызывающая стояк хлеще, чем поцелуй. Адидас прокручивает произошедшее в мыслях, дрочит яростнее, словно вместе со спермой сможет вытравить эти образы. Забыть, как Кащей слизывал с губы кровь, а хотелось, чтобы сперму. Как целует требовательно и властно, не давая даже шанса отказаться. Существующие картинки смешиваются с вымышленными. Движения все быстрее и быстрее. Кащей, сжимающий губами, фильтр сигареты. Кащей с его улыбкой. Кащей отсасывающий, целующий, трахающий Адидаса. Кащей. Кащей. Кащей. — Никита, — выдыхает Адидас и кончает. Осознание, что назад пути нет, слишком яркое, но что с ним делать Адидас по-прежнему не знает. Но уверен, что подсказать ему сможет только один человек.