"Целованный луной"

Гостиная спит во мраке позднего вечера. Балконная дверь приоткрыта, и из нее струится слабый летний ветерок, который танцует в белоснежной кружевной тюли. Он скользит по мозаичной плитке, путаясь в длинном ворсе ковров в тон ко всему интерьеру. Полумрак гостиной разбавляют блики камина, в котором пламя съедает поленья и треском своим разрушает сонную тишину. Его краски рисуют таинственные узоры, лаская натуральный камень, придавая большому пространству уют. Пламя, словно живое, танцует в полумраке оранжевыми языками. Оно завораживает своей грациозностью, порой вспыхивает ярче, порой затихает, создавая ощущение вечности. Чимин сидит в кресле около камина, наслаждаясь ароматом сгорающего дерева. Он поджимает ноги под себя, не давая сквозняку целовать его нежную кожу, и закутывается в тонкий плед, невзирая на теплую ночь. Холод теперь навсегда его спутник, и только с Чонгуком он не мерзнет. А сегодня альфа допоздна задерживается на работе, разбирая ворох ну очень важных бумаг. И лишь поэтому Чимин сидит один с бокалом красного вина в руке и по привычке перечитывает свой дневник. Это стало уже традицией за долгие семь лет. Сидеть в ожидании мужа, слушать, как потрескивает камин, пить вино и курить. Чимин курит редко, тщательно прячется от альфы, но в такие вот вечера позволяет себе расслабиться. Омега делает глоток вина, сразу облизывает губы, чтобы собрать весь приятный вкус. Он прикрывает глаза от удовольствия, делая очередную затяжку, и окутывает себя облаком дыма с привкусом вишни. Все его действия вялые и спокойные, такие же, как и пламя. Мысли гуляют по просторам зала, а томный взгляд снова и снова рассматривает интерьер в серебряных бликах луны. Зал просто огромный, с длинным столом посередине, который венчают три вазы с цветами. Пара диванов с маленькими журнальными столами, стеллажи с посудой и дорогущими безделушками, камин и его кресло. Холодные оттенки серого и белого навсегда погрузили гостиную в мрачный холод. Даже картины на стенах и множество живых цветов не оживляют пространство. Чимин делает ещё затяжку, выдыхая струйку ароматного дыма, запивает вином, и его голова идёт кругом от лёгкого удовольствия. Он выкидывает сигарету в камин, чтобы безжалостный огонь уничтожил следы преступления, и ставит бокал на стеклянный стол около себя. Изящная настольная лампа щелкает, даря омеге мутный свет, и Чимин открывает свой дневник, поглаживая края толстой тетради. Первые строчки он знает наизусть. Боль — это все, что написано на первых листах корявым трясущимися почерком. Омега натягивает плед повыше, убирая одну руку в тепло другой перелистывает шуршащие страницы. Когда он начал записывать свои мысли на бумагу, совершенно не помнит. Просто однажды тетрадь попалась под руку, и первое, что вырвалось у него изнутри, было слово боль. Потом ещё и ещё. Подряд, через запятую, без дат и опознавательных знаков. Просто боль. Такое понятное для всех слово, а сколько всего в нем таится. Чимин не осознавал, что делает, он просто писал и писал, стараясь на бумагу излить то, что ураганом сносило все на своем пути, но каждый раз получалось — боль. Омега листает и листает, позволяя сейчас устало улыбаться над каждой исписанной страницей. Чимин склоняет голову на тетрадкой, недовольно фыркает, вынимая вторую руку из теплого плена, и зачесывает коротко стриженые волосы назад. Он перехватывает твердый переплет тетради, елозит на кресле, удобно устраиваясь. Первый внятный текст был написан через месяц. «Мне кажется, я потерял себя. Я ещё никогда не испытывал таких чувств, которые разрывают изнутри, причиняя немыслимую боль. Смерть, скорее всего, лучший спасительный исход, но мысли о неизвестной пустоте пугают меня больше, чем этот монотонный нескончаемый круговорот.» Чимин хмурится, перелистывая очередную страницу. Он, как мазохист, из раза в раз напоминает себе о тех душевных муках, которые превращали день в ночь. Сейчас же, после семи лет борьбы, он напоминает себе о тех днях, боясь, что его сердце очерствеет и перестанет биться. «Я схожу с ума. Намджун везде. Он преследует меня, как тень, наступая на пятки. Его образ в моей голове и на стенах в спальне. Его голос эхом уносит ветер, и я закрываю уши, боясь оглохнуть. Мне хочется выть в голос, проклиная папу за каждую мою слезу, которым нет конца. Спасает только учеба. Пытаюсь закончить свое обучение.» «Моя отдельная спальня превратилась в пещеру. Чонгук заходит каждое утро, проверяя, не умер ли я, и пытается шутить, хотя я знаю, что и ему больно. Он тоже ночами рычит в подушку, а утром делает вид, что все хорошо. Нет, не хорошо. И я до сих пор не могу понять, за что? За что они так с нами? Тэхен так и не отвечает на мои звонки. Чонгук говорит, что тоже звонит ему каждый день и пишет смс, но все честно.» «Не сплю. Просто боюсь. Намджун пробрался в мои сны и теперь там истязает мою душу. Хочу плакать, но вот ирония слез совершенно не осталось, а пустота, которая разрастается внутри, скоро поглотит меня целиком. Чонгук молодец. Он держится за нас обоих. Глотает таблетки, тихонько плачет вечерами, рассматривая фото любимого в телефоне, но при мне старается улыбаться. Спасибо, Чонгук.» Чимин размазывает по щеке одинокую слезу, забирает бокал со стола и вновь тянет приятный напиток. Вино успокаивает и расслабляет. Омега ухмыляется, переводя взгляд на окно, где подруга луна чуть выглядывает из-за серых, еще не ночных туч. Она немой свидетель каждой пролитой слезы, громкого рева и галлюцинаций, которые рождали ее тени. Чимин подмигивает ей, уверяя, что в этот раз он обойдется без слез, и перелистывает страницы. «Сегодня Чонгук вытащил меня гулять. Заставил впервые за четыре месяца посмотреться в зеркало. Если честно, я в ужасе. Сам себя не узнал, да и что от меня осталось? Синяки под глазами и мертвецки белые впалые щеки. Гуляли долго, сидели в кафе, болтали. Мы супруги, а так мало знаем друг о друге. Смешно. Чонгук хороший, хоть и производит вид строгого альфы. Его тепло и забота дают мне надежду на будущее. Позже я узнал, что ему звонил отец. Тэхен все бросил в Россусе и улетел на родину, в Ромир. Телефоны или любая связь с ним не возможна, он вычеркнул и Чонгука, и меня из своей жизни, так и не выслушав наши объяснения. Чонгуку больно, я вижу это, но не могу помочь. Мы, как два пустых сосуда, жаждем проливного дождя.» «Сегодня я проснулся и понял, что боль уходит. Запах конопли не щекочет десна, а дыра внутри перестала рости. Волк мой спит мирным сном, не желая вставать, и я думаю, что всё идёт к лучшему. Ночью мне вновь снился Джун. Я чувствовал его боль, я ощущал, как его дыхание прерывисто дрожит и прерывается от каждого крика в глухую тьму. Я знаю, что он жив, где бы он не был. Ночь вновь принесла мне все чувства, которые мы делим с ним на двоих, я ощутил его каждой воспаленной клеточкой своего организма и кричал в унисон с ним, распугивая поглощающий нас мрак. В эту ночь Чонгук впервые спал рядом. Спасибо». Чимин отрывается от неровных строк, устремляя взгляд на большие настенные часы ручной работы. Десять часов, а августовский вечер уже сгустился тучами на небе обещая дождь. Чонгук обещался к двенадцати, и омега прикуривает очередную сигарету, забывая о бегущем времени. Дым дурманит мозг, застилая глаза, но Чимин хорошо различает свой почерк. Чимин перелистывает страницы, на которых пролетают годы. Годы, полные отчаяния и серой холодной пустоты. В какой-то момент он просто устал от своих же мыслей, понимая, что в них нет просвета. За три года страданий, сердце Чимина как будто очерствело, а все нервные окончания просто уснули, так же, как и его волк. Со временем даже он перестает чувствовать своего истинного, теряя ту невидимую нить, которой связала их природа. Надежда на будущее с Намджуном умирает c каждым последующим днем, и только поддержка в глазах Чонгука дает силы жить дальше. Тогда то он и открывает свой первый благотворительный фонд с громким названием «Надежда». «Давно не писал. Прости. Вся эта неделя прошла для меня как в тумане. Все началось утром, которое принесло мне тянущую боль внизу живота. Новые для меня ощущения возбуждением проходились по телу, оставляя за собой опаленные огнем участки. Мой аромат усилился, и даже я сам задыхался от его плотности. Пришла первая моя течка. Сейчас я с легкостью вспоминаю об этом, но тогда совершенно растерялся, не зная, что делать. Чонгук почувствовал меня сразу. Никогда не забуду ослепительный блеск в его черных глазах. Эти огни светились тысячью костров, а его запах кедра, кажется, хотел отвоевать и поглотить все пространство. Чонгук стоял в дверях, пугая меня еще больше, чем мои собственные ощущения. Я увидел тогда перед собой другого альфу, который готов был напасть и растерзать меня не только физически, но и душевно. Его безумный вид и тяжелое дыхание угрозой повисли надо мной, и я заплакал, сжимаясь от острой режущей боли и давящей ауры кедра. Наверное, это и привело тогда Чонгука в чувства. До сих пор не понимаю, как он выдержал эти семь дней, которые не отходил от меня не на шаг, помогая справится с первой, такой сложной для меня течкой. Я мало что помню, но точно знаю, что позволял себя ласкать, трогать и к своему стыду наслаждался этими прикосновениями. Чонгук не взял меня, за что ему огромное спасибо. Но он был рядом, невзирая на возбуждение, которое сносило ему крышу. И теперь я только понимаю, почему он так часто закрывался у меня в туалете. Ха-ха. А если честно, я безгранично благодарен ему за все, что он делает для меня. Он идет против своих чувств, которые, я знаю, еще не угасли к Тэхёну, и с достоинством выполняет данное обещание. Он очень старается меня полюбить. И мне кажется, я тоже готов полюбить его в ответ. Пусть вся боль останется в прошлом. Я хочу позволить нам попробовать быть счастливыми. И сегодня я перевез свои вещи к нему в спальню. Чонгук был рад». Чимин закатывает глаза, вспоминая этот момент из прошлого. Чонгук потом долго еще не мог отойти от этой течки, вспоминая робкие прикосновения к супругу. Парень улыбается воспоминанием, на смену которым приходит и первый гон Чона. Он не писал о нем в дневнике, оставив этот яркий момент их жизни только в своем сердце. Это разделило их жизнь на до и после. Чимин закрывает твердый переплет, устремляя взгляд в пламя. Оно как нельзя лучше ассоциирует тот момент, который раскаленным железом выжег в сердце омеги клеймо первой его измены истинному. Парень, как сейчас помнит крики альфы из-за двери, а аромат кедра и амбры сносил все мысли, как цунами. Он два дня стоял под дверью, умоляя мужа пустить и разрешить помочь, справится с терзающими чувствами, но Чон, как упертый баран, царапал дверь, жалея омегу, и не поддавался на уговоры. И лишь на третий день альфа сдался и открыл перед Чимином дверь. Как тогда оказалось, не только в спальню, но и в сердце. Омега стряхивает пепел сигареты в пустой бокал и делает затяжку, отравляя легкие вишней. Дымка струится ввысь, и порыв ветра разбивает этот туман воспоминаний. У Чимина сжимается сердце от ощущений той страсти, которую подарил ему Чонгук в гон. В тот момент, когда омега отдался мужу, лик Намджуна померк перед теплом и общими стараниями к счастью, которое они бесспорно заслужили. Омега слышит шуршание шин перед домом, второпях бросает взгляд на часы, которые отсчитывают последние удары двенадцати часов. Он вскакивает с кресла, стремительно уничтожая следы своих поступков, и размахивает руками, что бы аромат вишни исчез из гостиной. Сердце омеги трепещет как заячий хвостик, когда он слышит тяжелые шаги мужа по коридору. Прячет бокал и вино в шкафчик у камина, поправляет свою ночную длинную футболку, которая едва прикрывает упругие ягодицы, и бежит встречать супруга. *** Чимин просыпается от ласковых поцелуев, которые покрывают его спину. Он вальяжно потягивается, обхватывая руками пуховую подушку, и урчит, еще до конца не стряхнув с себя остатки ночи. Утро в самом разгаре, но холодное солнце даже не собирается согревать пространство спальни, отдавая свои права осени. Чимин поворачивает голову на бок, так и не выпуская подушку из рук. На него смотрят с хитрым прищуром оленьи глаза мужа, который уже давно не спит, и теперь пристально наблюдают за тем, как нежится на кровати супруг. Чонгук лежит рядом полу боком, немного нависая над спиной омеги. Рисует пальцем замысловатый узор на его обнаженной спине и периодически оставляет на ней влажные поцелуи утренней нежности. — Доброе утро, мой хороший, — шепчет Чимин себе в локоть, наслаждаясь лаской. Чонгук приподнимает голову, заглядывая в сонные глаза супруга, который похож на домовенка с растрепанными волосами и милыми складками от подушки на щеке. — Доброе, — сладко рычит Чон, натягивая на ягодицы омеги одеяло. От прикосновений у Чимина бегут мурашки, разряжаясь током в нервных окончаниях, от чего он вздрагивает. Муж сразу замечает это и заботливо трогает курносый нос парня. — Замерз? — Ты же знаешь, что с тобой я никогда не мерзну, — тянет омега, улыбаясь на преданную заботу. Чон пододвигается ближе, желая подарить омеге больше своего тепла, и утыкается носом в его плечо, собирая аромат морозника. Зрачки альфы расширяются, поглощая черноту, а на дне бездонной пустоты зажигаются костры возбуждения. Он под быстрые удары своего сердца наваливается на Чимина, постепенно перебираясь на его ягодицы, и садится верхом на бедра, обхватив поджарые бока. — Чонгук, ты что творишь? Слезай немедленно! Ты же как слон тяжелый, — возмущается омега, приподнимаясь на локтях, и ритмично приподнимает ягодицы, желая сбросить с себя груз. — Твой запах усиливается, — медленно тянет слова альфа, внюхиваясь в загривок супруга. Он проводит кончиком языка по пульсирующей венке на шее, наслаждаясь ее биением. Чон прикусывает шею Чимина, спускаясь влажными поцелуями по выпирающим позвонкам, пальцами очерчивая шершавые татуировки на его спине. — А что ты будешь делать, когда на твоей спине не останется места? — смеется альфа, играючи пересчитывая фазы луны, которые одна за другой красуются по позвоночнику на персиковой коже омеги. — Ты бьешь их каждый год за день до нашей свадьбы. Чимин уже семь лет. Семь фаз, — ухмыляется Чон, поглаживая татуировки, наблюдая, как супруг блаженно прикрывает глаза. — А что потом? — Не забывай, у меня еще есть руки, ноги и бока, — хихикает омега, пытаясь из-за плеча разглядеть изумленное выражение лица мужа. — Все, хватит! Я не позволю тебе больше уродовать свое тело! — тихонько рычит Чон, недовольно морщась. — А сам то, — перехватывает его руку омега и тянет ближе к себе. Он разглядывает татуировки мужа, подозревая, что каждая из них скрывает свой тайный смысл. — Вот набью себе на руках что-то похожее, — фыркает в смехе омега, отпуская разрисованную руку мужа. Чон приподнимается на коленях и быстро переворачивает омегу под собой, снова придавливая своим весом к кровати. Чонгук возвышается над ним, как гора мышц и сухожилий. За семь лет его тело стало еще больше, мышцы плотнее, а выражение глаз строже. Черная челка скрывает их от посторонних, и только омега видит в них тепло и нежность. О суровости Чона в компании даже легенды ходят. Его боятся все подчиненные, включая многочисленную прислугу, и только рядом с супругом он становится мягче и спокойнее. Чимин же, в свою очередь, делает все, чтобы окружить альфу всей той нерастраченной любовью, которая рождается в умершем когда-то сердце. Они, как день и ночь, не могут друг без друга. Там, где один, всегда есть другой. Чонгук разделил когда-то их боль на двоих, чтобы было легче нести свою скорбь и теперь, когда вдыхает один, то выдыхает другой. У них не любовь — нет. Они, как им кажется, все еще преданны тем чувствам, которые остались там, в далеком прошлом. Это дружба, поддержка, забота и уважение. — Я тебе сделаю! — притворно ругается альфа, переходя на повышенные тона. — Только посмей мне! — рычит Чон чуть оскаливал зубы. Чимин прикрывает лицо руками, хохочет в голос, разнося по бежевым стенам уютной спальни звон колокольчика. Белые простыни под ними сминаются, неприятно пиная в бока, а одеяло спадает на пол, оголяя омегу перед мужем. Чонгук пытается оторвать руки супруга от лица. Целует его в места, которые успевает открыть, оставляя теплые отметины то на носу, то на щеках, то на подбородке. Парень хихикает, уворачиваясь от щекотки, потом сдается в объятия мужа и, перехватив его губы, сам целует. Поцелуй выходит спокойный и нежный, как мирная весенняя река, текущая вперед, не видя перед собой преград. Аромат морозника уже давно впитал в себя кедр, и теперь каждый уголок спальни пропитан эфиром этого стойкого благоухания. Чонгук ласкает бока супруга, пересчитывая выпирающие ребра, сжимает ягодицы, которые уже движутся на встречу к ласке, готовые принять в себя мужа. Чимин жмурит глаза от солнечных лучей, которые все же решили навестить их обитель, и шире раздвигает ноги. — Ммм, — мурлычет Чон, спускаясь поцелуями на шею омеги, покусывая кожу. — У тебя скоро течка, а твой аромат уже сейчас сводит меня с ума! — рычит альфа, беря сосок супруга зубами под громкий его стон. — Господин Чонгук! — раздается за дверью, прерывая утренние нежности супругов. Чон отстраняется от Чимина, недовольно закатывая глаза. — Ваши чемоданы уже в машине, а вылет ровно в одиннадцать часов, — продолжает скрипучий голос прислуги, дергая за ручку двери. — Прошу вас, вставайте. — Хорошо, Йок, мы уже встаем, — ехидно улыбается Чон, поглядывая на циферблат настенных часов. — Сейчас только семь, мы успеем, — тихонько шепчет он на ухо Чимину, от чего щеки парня покрывает розовая краска. Омега в ответ лишь кивает, обхватив мужа ногами. Они все успеют. *** Гостиная залита электрическим светом. Серые тона интерьера жадно впитывают теплое свечение, наслаждаясь желтыми согревающими бликами. Чонгук сидит во главе стола, с неохотой ковыряя свой завтрак. Утренний секс доставил массу удовольствия, но важные дела на корню перечеркнули весь настрой альфы на хорошей день. Чон нервно царапает вилкой фарфор тарелки, не щадя его гладкость, большими глотками запивает свое раздражение кофе и постоянно выгибает шею то влево, то в право, желая из-за огромных ваз с цветами разглядеть выражение лица супруга. — Йок, — подзывает к себе прислугу Чон, размахивая рукой в воздухе. — Да убери ты эти чертовы цветы! — окончательно срывается Чонгук, отодвигая тарелку от себя подальше. Бедный парень, суетясь, снимает вазы со стола, оставляя их на полу, косится на Чимина, который с невозмутимым видом пережевывает остатки омлета. — Я не понимаю, что ты так завелся, — спрашивает омега, укладывая столовые приборы на пустую тарелку, позволяя Йоку сразу ее забрать. — Подумаешь, врач прилетит в Россус на пару дней позже. Велика проблема, — улыбается омега, даря заряд оптимизма своему мужу. Чимин подпирает подбородок рукой, наслаждаясь, как строгие брови альфы расправляются, а в глазах перестаёт взрываться вулкан. — Нет, не подумаешь, — уже более мягко отвечает Чон, допивая свой законный утренний кофе. — Твоя течка не предсказуема и может начаться в любую минуту. Сокджин договорился, что профессор посмотрит тебя завтра утром, а тут, видишь ли, еще целый день ждать, а вдруг у тебя завтра начнется течка, и мы упустим такую возможность, — объясняет свои опасения Чон. Он встает из-за стола, не торопясь подходит к Чимину, обнимая супруга со спины, лаская кончики пальцев об гладкий атлас дорогого костюма. — Ты же знаешь, как я хочу ребенка, — Чонгук целует омегу в затылок, утопая носом в белоснежных волосах. — Знаю, — Чимин удерживает руки мужа на своих плечах, потираясь о них щекой. — Но мы два года стараемся, — с долей печали произносит он, пряча слезу от мужа. — Я обошел десяток врачей, и все как один говорят, что на нервной почве мой организм отвергает беременность, — еле слышно шепчет Чимин, чувствуя вину перед мужем. — И с чего ты решил, что именно тот врач нам поможет, — поднимает печальные глаза на Чона омега прижимаясь к нему сильнее. — Сокджин сказал, что это лучший профессор. Он помогает всем, кто к нему обращается… — Но, милый, я так боюсь. Тем более я не был в Россусе со свадьбы, да и с папой особо не общаюсь. Я не знаю, смогу ли все это выдержать, — Чимин поворачивается полу боком, ерзая на стуле, смотрит в спокойный тихий омут, который затягивает в себя все его страхи, и понимает, что рядом с мужем выдержит все. За эти годы Чонгук стал для него щитом от всех невзгод и оплотом уверенности. — Мы через все пройдем вместе, как всегда, — успокаивает Чимина альфы, прижимая его голову к своему торсу. Он гладит волосы омеги, автоматически накручивая их на палец, и языком ласкает сталь кольца в губе. — Обещаю, если и в этот раз не получится, я больше не буду тебя мучить. Хорошо? — Хорошо, — кивает омега, обнимая за талию мужа. *** Россус встречает Чимина хмурыми тучами и сильным ветром, от которого его непослушные короткие локоны встают торчком. Омега спускается по трапу, оглядываясь по сторонам, вспоминая тот день, когда такой же самолет уносил его от прошлого, заставив оставить свою любовь. И, кажется, за семь длинных долгих лет и ничего не изменилось. То же небо, только более хмурое, чем в тот день, и тот же воздух с примесью железа, и даже такие же люди, которые толпятся у выхода из самолета, желая побыстрей покинуть объятия стального плена. Чимин немного в замешательстве тормозит на нижней ступеньке, боясь сделать шаг в свое оставленное когда-то прошлое. Словно машина времени перекрутила его часы назад, и теперь он стоит в том же аэропорту, не зная, что его тут ждет. — Чимин-и, ты что стоишь? Пойдем, нас машина уже ждет, — кричит Чонгук сражаясь с порывами ветра. Он перехватывает супруга за руку, в другой переминая дорожную сумку, и практически волоком тащит в общем потоке людей к входу в здание. Омега, как во сне, следует за мужем, озирается по сторонам, борясь с нарастающей тревогой. -Для чего он вообще согласился на эту поездку? — ругает себя в сердцах парень, перебирая ногами по узкому коридору. — Оставил дома все дела, перенес открытие нового благотворительного фонда, выполз из зоны комфорта, поддавшись на уговоры Чонгука. Ведь и без профессорского слова все и так понятно, не сможет он иметь детей, и все, точка. Нет, неймется Сокджину заиметь внука, — злится Чимин, прикусывая нижнюю губу и плотнее прижимаясь к боку мужа. — Боже мой, Чимин Чонгук! — восклицает Сокджин выделяясь из общей массы встречающих. Омега идет к детям, широко расставляя руки, искрясь улыбкой ярче всех звезд. Он до сих пор притягивает восхищенные взгляды посторонних, и Чимину кажется, что его папа, как вино, с годами становится еще лучше. Его походка от бедра вызывает зависть, а идеально прямая спина — как струна. Фисташкового цвета блузка гармонично сочетается с черными широкими брюками и выгодно подчеркивает глаза. Чимин успевает рассмотреть папу детально. Он впивается взглядом в родной образ, который с годами и не изменился совсем. Джин, как фарфоровая кукла, застыл во времени, не подаваясь его влиянию, и даже легкие, еле заметные морщинки не выдают его возраст. И лишь теперь укороченные волосы легкой волной спадают на лоб и глаза, напоминая, что время все же неумолимо бежит. — Чимин-и, сынок! — тормозит в метре от сына омега, не решаясь обнять. Семь лет он видел сына только по видео, и то, если он позволял это. Семь лет терзаний и борьбы со своей совестью, а теперь такой шанс все изменить. Обиды забылись, и даже жгучее чувство ревности постепенно было вытеснено природным чувством любви к своему ребенку. И чем больше Сокджин понимал, что у Чонгука и Чимина налаживаются отношение, тем больше начинало болеть сердце, не имея возможности попросить прощение у сына, хотя до сих пор он уверен в том, что сделал все правильно. И вот Чимин здесь, стоит совершенно безучастный перед ним, как статуэтка, дорогая и недосягаемая. Сокджин бегло осматривает ребенка не зная на чем удержать влажный взгляд. Его сердце трепещет внутри от взгляда голубых глаз. Его сын такой стройный, красивый с гордо поднятым подбородком. Чимин источает холод и презрение, а элегантный брючный костюм цвета кварца сидит, как вторая кожа, оттеняя его белоснежные волосы. Лишь в надменном взгляде Джин замечает страх и поспешно делает шаг назад, так и не обняв сына. — Господин Сокджин, — перехватывает инициативу Чонгук, отдавая сумку водителю. Он обнимает омегу, несколько раз целуя в щеку. — Вы, как всегда прекрасно выглядите, — льстиво прищуривает глаза альфа, оставляя старшего омегу в покое. — Чонгук, мне кажется, или ты стал еще шире с последней нашей встречи? — смеется Джин, похлопывая по раскаченным плечам альфы, вспоминая, как он прилетал к ним год назад по делам фирмы. — Да что вы, не такой уж я и большой, — откровенно смеется Чон, обнимая молчаливого супруга. — А где Тэун? Вы встречаете нас один? Они срываются с места, направляясь к выходу из аэропорта. Сокджин держится ближе к сыну, наслаждаясь призрачной возможностью побыть рядом. Понимает, что Чимин ничего не забыл и уж тем более не простил. — Тэун уехал по делам компании, а твой отец, — Сокджин притормаживает у черной длинной машины. Ветер играет с его длинными волосами, заставляя омегу постоянно придерживать их рукой. — Он готовит встречу сегодня в ресторане. Я надеюсь, что вы не забыли, — заглядывает в глаза сына Джин, который старается по возможности не смотреть на папу и садится в машину. -Будем мы и пару наших бизнес партнеров, — Сокджин бросает надежду перемолвится с Чимином хоть словом и полностью отдает свое внимание Чонгуку, который помогает водителю уложить вещи в багажник. — Да, Джин, мы помним и обязательно будем, — отвечает Чон, облокачиваясь на блестящий капот, стреляя глазами на открытую заднюю дверь, предлагая омеге сесть с сыном рядом. Старший омега в немом ответе мотает головой, решая, что это плохая затея. Их переглядки продолжаются еще пару секунд, и Джин сдается. — Чимин-и, я сяду спереди, — притворно морщится Чон, наклоняясь и просовывается в дверь машины. — У меня так разболелась голова, что боюсь, на заднем сиденье меня укачает. Чимин недовольно поджимает губы, поправляет полы своего пиджака, распознавая ложь в глазах мужа. За столько лет он выучил его наизусть и с уверенностью может даже в темноте определить все его эмоции. Омега фыркает, но не начинает перепалку, покорно подвигаясь ближе к своему краю. — Ничего, конечно, садись спереди, — подыгрывает он, бросая убийственный взгляд на мужа, давая понять, что выскажет свое «фи» после. — Вы где решили остановиться? — прерывает войну взглядов Джин, усаживаясь поближе к Чимину. — В гостинице отца, — отвечает Чон, под нарастающий шум мотора. Машина плавно начинает движение, погружаясь в общий поток. — Ну вы что! — сразу возмущается Джин, приглаживая свои взлохмаченные волосы, вдыхая аромат сына. — У меня много места, я даже спальню вам подготовил. — Нет, — громко и четко отрезает Чимин, в первые с прилета обратившись к папе. — Мы будем жить в гостиной, — рычит он, отворачиваясь к окну. — Хватит и того, что мы прилетели, — уже тихо, себе под нос бормочет омега, изучая быстро сменяющийся пейзаж за окном. Сокджин вздыхает, опуская голову, и на долгие часы в машине повисает тишина. *** Третий этаж ресторана «Tallia» закрыт на спец обслуживание. Полумрак помещения стелется под ноги, как и унылая мелодия скрипки, которая доносится из далека. Чимин идет, неуверенно ступая между пустыми одинокими столами, разглядывая обстановку. С каждым шагом он все сильнее сжимает пальцы на руке мужа, держа его под локоть. На горизонте, в свете одной огромной хрустальной люстры и ярком пламени свечей оживают все призраки прошлого. Пока омегу скрывает полумрак, он может не притворятся, играя желваками, но стоит только пересечь черту света, как маска ляжет на его лицо, а он уже давно забыл, как это — быть фальшивкой. Парень делает шаг за шагом, ведомый Чонгуком, боясь не успеть облачится в улыбку. Он чувствует, как сердце начинает неумолимо сходить с ума и неистово бесится, а пульс ударами гонга разбивает воспаленные виски. Гости толпятся у длинного, накрытого по всем канонам стола в ожидании семьи Чон. Они, как черные грозовые тучи, перемещаются по территории, громко обсуждая что-то и грозясь разорваться бурей убийственных ароматов. Чимин сглатывает этот хаос, пересчитывая тени, которые отскакивают от позолоченных поверхностей ресторана, путаются в холодном серебре зеркал и оседают на хромированных канделябрах. Бархат под ногами шуршит от мягкой поступи омеги. Он пытается проглотить тревогу и раздражение перед встречей с людьми, которые много лет назад причинили ему боль. Пак ненавидит их каждой клеточкой своего организма, убеждая себя, что такое не прощается. Он мучительно прикидывает время своей пытки и раздраженно выдыхает. И даже мысль о доброжелательной улыбки заставляет его нервно вгрызаться в мягкую плоть щеки, заглушая комок злобы. Чонгук чувствует, как супруг напряжен, ощущает усилившуюся горечь в аромате и поглаживает бархатный участок кожи на руке омеги, успокаивая. — Чимин, прошу тебя, успокойся. Это всего лишь встреча с родителями, — немного притормаживает Чон, а потом и вовсе останавливается, прячась за колонной, пока еще не переступив грань тени и света. Он разворачивает к себе супруга, стараясь поймать его бегающий взгляд. — Тебя не кто не заставляет делать вид, что все хорошо. Они просто по нам соскучились, — альфа осматривает омегу и бережно заправляет непослушные волосы ему за ухо. Сегодня Чимин выглядит как-то особому привлекательно. Бирюзовая блузка с рукавом чуть ниже локтя шифоном ласкает кожу. Темно синие брюки подчеркивают глубину цвета. Черные элегантные дерби скрипят своей новизной, а бирюзовый гарнитур украшает уши, шею и пальцы омеги. Чимин как волна просыпающегося океана, вроде спокойная и тихая, но только Чон знает ее силу и глубину. — Поэтому они пригласили столько левого народа? — ведет плечом омега, сбрасывая руку мужа с плеча. — Я вообще не понимаю, для чего нужен весь этот фарс, — тихонько рычит Чимин, закатывая глаза к потолку, автоматически разглядывая хрусталь спящих люстр. — Ну что ты завелся, — Чон не выдерживает капризов супруга и отворачивается от него, чертыхаясь себе под нос. Чимин и правда иногда бывает невыносим, тем более, если это касается одного Сокджина, а тут собрался целый букет ненависти и яда. Альфа дает омеге собраться, и услышав громкий вздох, просто подставляет ему локоть, выводя в яркие пятна света. — А вот и наши любимые дети! — театрально всплескивает руками Чон Ук, встречая сына. Он опирается на трость, делает пару шагов, и поравнявшись с Чонгуком, обнимает его. — А мы вас уже заждались, да и еда стынет, — облизывается старик, как будто поесть в ресторане это его первопричина прийти. — Чимин-и мальчик, — тянет слова Ук, скалясь в улыбке. — Ты, как всегда превосходен, — он тянет руки к омеге, но тот делает несколько шагов назад, не позволяя до себя дотронуться. Чон фыркает, понимая, что сколько бы не прошло времени, любезности ему не видать, и отходит от пары, пропуская их к гостям. Чимин приподнимает высоко голову, готовый к новой игре, и следует за Чонгуком, при свете разглядывая интерьер. Огромные окна в пол открывают ему вид на ночные огни города, которые мерцают, словно драгоценности, рассыпавшиеся по черному бархату неба. Свет ложится на стекла, отражаясь рыжими бликами. В углу зала омега замечает рояль и одинокого скрипача, который наигрывал мелодию на скрипки, затрагивая внутренние мучительные струны. Инструмент плачет в искусных руках музыканта, напоминая о вечности. Чимин останавливается у роскошного стола с композицией цветов посередине, улыбается, узнавая руку папы. Блюда, подобранные с исключительным предпочтением для него и омега с болью в глазах скользит по столу, запрещая сердцу согреться родным теплом. Где-то в глубине его тюрьмы, в самом дальнем уголке уже живет прощение, но Чимин все еще жесток и боится выпустить те чувства на волю. Он расправляет белоснежную скатерть ладонью и садится следом за мужем, кивком отвечая на фальшивые приветствия гостей. Откуда-то появляется обслуживающий персонал в строгих черных костюмах. Они приглашают всех к столу, двигаясь бесшумно, словно тени, готовые исполнить любое желание. Гости рассаживаются по местам, и в воздухе повисает напряжение с примесью театральных сцен и глупых вопросов. Через час немыслимых разговоров Чонгук оставляет Чимина на дедушку, единственного, с кем омега еще желает иметь связь, и уходит танцевать с Сокджином. — Он так и не хочет со мной разговаривать? — спрашивает Джин, упираясь в шею Чонгука при танце, который является лишь предлогом для уединённого разговора. Сокджин кружится по залу, ведомый умелым альфой. Его белоснежная рубашка раздувается от легкого порыва ветра. Они как добро и зло. Инь и ян сливаются в танце черного и белого. — Прошло столько времени, а он не как не может забыть…- прерывается на полуслове омега, увидев блеск в черных глазах. — Ты разлучил его с истинным, — пожимает плечами Чон, прикусывая пирсинг от воспоминаний. — Сокджин такую боль, которую перенес он, очень сложно забыть, а еще сложнее простить. Хотя и мне было тяжело, вы с моим отцом лишили и меня любви, — бросает упрек альфа. Он прокручивает Джина в пируэте и опять притягивает к себе. — Но ты то простил, — на выдохе произносит Сокджин, от столь эффектного маневра. — Но не забыл, — чуть рычит на ухо альфа и снова закручивает Джина под уже оживленную музыку. — Чимин иногда все еще впадает в депрессию, и я думаю, что ребенок — это единственный выход для него. Он сможет посвятить все свои чувства любви ему, потому что больше их не кто не заслужит, — отвечает Чонгук и его голос уносит музыка. — Но и тебе нужен наследник, — возражает старший омега, успевая переставлять ноги в танце. — Наследник опять нужен тебе и моему отцу, — с горечью произносит альфа, уводя Джина подальше от стола, что бы их разговор не услышали. — Учти, если и в этот раз не получится, я больше не буду мучить Чимина и таскать его по врачам. Он и так достаточно настрадался. Просто дайте ему нормально жить! — грубо рычит Чон в ухо омеге. Сокджин лишь вздыхает, понимая, что каждое слово альфы — правда. И теперь его сын такой же холодный, как и луна, и такой же далекий для него. Вечер быстро подходит к концу, на радость Чимину, который устал от притворства и уже сидит, наедине со своими мыслями и порыкивает на каждый глупый вопрос, брошенный в его сторону. Он уплывает мутным взглядом в черную даль окна, где ночные звезды стали еще ярче. Чонгук, успевший решить пару важных вопросов, с довольной и немного пьяной улыбкой сидит подле мужа, заворачивает рукава черной, как смоль рубашки и стягивает с шее галстук. Все гости постепенно начинают расходиться сияя от счастья и легкой усталости. Сокджин с Уком стоят у дверей, улыбаясь и обмениваясь теплыми прощальными словами с каждым гостем, как будто все здесь и правда дорогие для них люди, а не денежные мешки несущие хорошие проценты. Гости один за другим подходят к ним, обмениваясь благодарственными словами и комплиментами за прекрасный вечер. В воздухе витает аромат духов, цветов и шампанского, добавляя утонченную атмосферу прощания. Когда последние гости покидают ресторан, Чонгук спокойно приподнимает Чимина, целуя того в висок, благодаря за то, что тот смог выдержать вечер и приобняв его за талию, притягивает к себе. Они смотрят друг на друга, разделяя момент тишины и спокойствия после нелегкого вечера. — Спасибо, -шепчет альфа в шею супругу, наслаждаясь его ароматом. Чимин лишь кивает, не в силах уже произнести не слова, и они вместе выходят из ресторана рука об руку, под свет уличных фонарей. Черная машина уже ждет их у входа, и омега благословенно вздыхает, устраиваясь на мягких кожаных креслах. Красная луна мелькает между небоскребами, не позволяя ему вдоволь насладится красотой. В городе ее так мало. Едва заметные очертания скрываются в железе уродливых построек и в свете огромных рекламных прожекторов. А Чимину она необходима, ведь только ей ночами он может поведать все свои секреты. -Давай переедем в наш загородный дом, — просит омега, когда Чон усаживается рядом и разрешает водителю ехать. — Я так не хочу жить в городе, — Чимин опускает свою голову на плечо мужа, прикрывая глаза от усталости. Признаться Чонгуку, что спустя столько лет он все еще вздрагивает в надежде увидеть Намджуна, страшно. Но искушать судьбу он не желает. Джун жив, и это омега знает точно. Папа был прав, боль ушла, да и ментальная связь постепенно уходит. Чимин смотрит на все эти знакомые улицы в свете дорожных фонарей и чувствует, что где-то совсем не далеко он есть. Но как бы не болело его сердце, видеть истинного он совершенно не хочет. Что умерло однажды, должно таким и остаться и это правильно. Чимин поднимает полные слез глаза на мужа, замечая, как сам Чон нервно заламывает пальцы, теребя колечко пирсинга в губе. — Тогда тебе нужна будет машина? — отвечает альфа спокойно, уверено и четко. Он все понимает и готов променять шум города на тихое пение птиц за городом, лишь бы не всколыхнуть тихую волну спящего океана. — Я завтра подумаю, что можно сделать. И сегодня же распоряжусь, что бы дом подготовили, — приобнимает омегу Чон, делясь уютным теплом. — И да, — он заглядывает в небо глаз Чимина, который напрягается, замечая на лице мужа изменения. В салоне темно, но короткие лучи фонарей открывают омеге превосходный вид на все эмоции альфы. — Я не смогу поехать завтра с тобой к врачу, но тебя встретит Тэун и будет сопровождать на консультацию. Прости, но у меня срочная встреча, — виновато бурчит Чон, целуя омегу в затылок. — Хорошо, — отвечает Чимин. Может, так будет и лучше, — остается не озвученным. *** — Чимин-и, мальчик мой! — восклицает Тэун, широко расставляя руки в приветствии омеги. Чимин застывает на нижней ступени входной группы их отеля и широко улыбается, впервые с момента прилета. Он изучает старого друга, который с годами, кажется, постарел еще больше. Его усталые глаза превратились в две щелки, глубокие морщины бороздят лоб, а по-старчески ссутулившиеся плечи все еще несут на себе груз ответственности за семью Ким. Парень мешкается, секунду заглядевшись на старика, и размышляет, как неумолимо меняет нас время. Но что-то все же остается до конца неизменным. Черный костюм, который висит на плечах беты как-то мешковато, гордо поднятый подбородок и пронзительные добрые глаза. Омега не решается сделать шаг. Он так долго прятался в своем прошлом, что теперь, когда оно предстает перед ним, ему становится страшно. Страшно довериться родным рукам, да и всем тем людям, которые остались за пределом единственной ночи, полной любви. Чимин собирается с мыслями, которые так надолго задержали его на лестнице, осматривает себя, сбрасывая невидимые частички грязи, и делает шаг вперед. Руки так и тянутся к полам любимой белоснежной кофточки, на которой цвет голубой линии уже изрядно потерся за столько лет. Он тянет ее вниз, теребя тонкий кашемир, и срывается в объятия Тэуна. Пробегающие мимо люди с интересом задерживают взгляды на паре, придумывая для них разные истории. Городская утренняя суета, шум машин и гул чужих голосов наполняют пространство жизнью, и Чимин вливается в этот поток, на мгновение забывая о прошлом. Сон прижимает к себе омегу, которого так горячо любит с самого рождения, наслаждается его теплыми объятиями. Кофта Чимина впитывает в себя слезы радости, а совсем невесомый запах хвои напоминает о детстве. Том времени, когда Тэун заменял ему и отца, и деда, и друга. — Какой же ты стал… — вздыхает старик, пряча взгляд от возникшей неловкости. Он отстраняется от омеги, смахивая слезинки с глаз. Начинает крутить парня перед собой, театрально разглядывая со всех сторон, пытаясь разрядить обстановку и улыбаться. Но Чимин все же замечает печаль в глазах советника, понимая, что и он ничего не забыл. Прошлое тревожит и его старую душу, которая до сих пор винит себя во всем. Для Тэуна у Чимина есть свое персональное место в душе. Маленький уголок обиды, ведь мог же советник повлиять на Сокджина, но преданность семьи стала превыше глупых чувств. Парень глубоко вздыхает, прогоняя так не нужные сейчас воспоминания, и приобняв советника, подталкивает его к машине. — Я тоже рад тебя видеть, но давай поговорим позже, мы уже изрядно опаздываем, — просит омега, открывая дверь белоснежной железной красавицы. Папа не на шутку распыляется в желании угодить сыну, и это Чимину определенно нравится, но внутренняя ядовитая змея кусает больно, не позволяя вдоволь насладится мимолетным чувством тепла к своему родителю. Они молча садятся в машину, думая каждый о своем. Тэун, как и предполагал Чимин, корит себя за слабость, осознавая всю ту боль, с которой приходится до сих пор жить его любимому мальчику. Омега старается не думать не о чем, желая поскорее покинуть этот город, где даже воздух напоминает о прошлом. Машина срывается с места, унося за собой поток воспоминаний. Тишина и монотонное шуршание колес по мокрому от ночного дождя асфальту немного успокаивает, убивая неловкость, и наталкивает на разговор. — Боже, Чимин, я так рад, что ты наконец то приехал к нам, — хрипло говорит Тэун, и его голос растворяется в шепоте мотора. Он укладывает руку омеге на бедро, поднимая занавес, чтобы водитель не был свидетелем их разговора. Чимин поворачивается к Сону полу боком, реагируя больше на его прикосновение, чем на голос. — Что? — растеряно расширяет глаза парень, понимая, что совершенно не слышал бету, который сейчас вопрошающе блестит взглядом. — Я спрашиваю, как у тебя дела? Ты какой-то рассеянный сегодня. Что-то с Чонгуком? — засыпает предположениями Тэун, отгоняя от себя мысль, что причина такой задумчивости омеги совершенно в другом. Сон знает, что разговора о Намджуне ему не избежать, но отсрочить время пока в его силах. — Нет, что ты. У него все хорошо. У нас все хорошо, — исправляется Чимин, перехватывая руки старика в свои. — Я просто переживаю из-за врача, — врет он, поглаживая пальцами морщинистые ладони советника. — Совершенно не понимаю, для чего все это нужно? Что бы в очередной раз подтвердить диагноз? — чуть громче произносит омега и правда задумываясь об этом. — Милый — это очень хороший профессор. Он помогает омегам, и Сокджин верит, что он и тебе поможет. Чонгуку нужен наследник, и ты это понимаешь. — Сон, — обреченно вздыхает омега. — В первую очередь должен поверить я, — отворачивает голову Чимин, наблюдая, как быстро сменяется картинка за окном. Небоскребы, как великаны, мелькают перед глазами, не позволяя зацепиться взглядом хоть за что-то. Утро только наступило, а город уже играет огнями рекламных вывесок. И ничего не меняется не через метр, не через сто. Так же, как и в жизни Чимина, опять наступает тот виток, когда он что-то кому-то должен. Новая погоня за наследником и новые правила игры, но уже для семьи Чон. От этих мыслей сжимается сердце, и омега отпускает руки Тэуна, скрещивая их на груди. — А может быть, я не хочу наследника. Может, пора прервать эту немыслимую гонку за наследство и влияние. Может, стоит вообще все бросить и жить спокойно, без всего этого гребаного пафоса, власти и признания. Может, я не хочу, чтобы мой ребенок играл в ту же игру, что и я, — выпаливает на одном дыхании Чимин, не поворачиваясь к бете. Он лишь слышит, как старик глубоко вздыхает, и остаток пути они предпочитают провести в тишине. *** — Ну что же, Чимин, — врач сидит за столом, переплетая кисти рук в замок, и наблюдает, как омега спокойно одевается. — Ваши анализы, да и осмотр в целом подтверждают ранее поставленный диагноз, — врач поправляет очки и немного суетится на стуле, увидев мимолетную печаль на лице омеги. — Прошу, присаживайтесь, — он указывает Чимину на кресло возле себя, дожидаясь, пока парень приведет себя в порядок и будет в состоянии спокойно его слушать. Чимин расправляет сбившиеся в хаос волосы от долгого осмотра, разглаживает кашемир на животе и, не секунды не сомневаясь в дальнейших словах врача присаживается на указанное ему место. Он непринужденно рассматривает светлый кабинет, в котором торчит уже битый час. Внимание омеги привлекают плакаты с беременными, которые выражают радость, нося ребенка в своем чреве. Чимин морщится от неприятных ощущений внизу живота и переводит взгляд на полный и весьма не убранный стол врача. Множество бумаг, медицинских карт уживаются с фотографией любимой собаки, кружкой уже остывшего кофе и медицинскими приборами. — Вы абсолютно здоровы, — возвращает к себе внимание бета и что-то пишет в карте Чимина. Парень лишь хмыкает, подтверждая свои догадки, и уже готовится встать, как рука врача ложится ему на колено, останавливая. — Но я бы хотел поговорить с вами откровенно, без, так скажем, протокола, — улыбается мужчина, не выпуская колено омеги. Доктор Чон Иль сверлит Чимина пронзительным взглядом, ожидая согласия. Он склоняет голову на бок, чуть приподнимая вопрошающе подбородок, подталкивая пациента к ответу. Омега в недоумении смотрит на него, долго разглядывая и читая в его глазах желание помочь. Долго думает, а стоит ли доверять и нужен ли этот бесполезный разговор, если, в сущности, он сам не хочет иметь ребенка. Но что-то в Чон Иле подкупает, и Чимину утешает себя только любопытством в желании просто узнать, что же нового может рассказать ему врач. Свежий взгляд на проблему, может быть интересен. Он кивает в знак согласия. — Вашего мужа зовут Чон Чонгук, — начинает Иль, отпуская колено омеги, получив согласие. Мужчина демонстративно закрывает мед карту, давая понять, что больше в нее ничего не напишет. — Но я знаю, что до свадьбы у вас был истинный, — врач не дает и рта открыть омеге, обрушивая на него свою осведомленность. — Вам рассказал об этом папа? — спрашивает Чимин, сжимая кулаки, цепляя кашемир. — Да, был, но нас разлучили обстоятельства, — сквозь зубы цедит омега, не желая рассказывать скрытое прошлое. — Простите меня за нескромность, — сглатывает врач, немного замявшись. — А у вас был с ним… — Да, доктор был. Он вообще был у меня первым. — И ваш запах тоже раскрылся с ним? Так ведь? Чимин на секунду замирает, ныряя в воспоминания. Они кровавыми пятнами напоминают о той аварии, которая и подарила ему аромат. Омега кивает, еще не до конца понимая, к чему ведет Чон Иль. Напряжение возрастает, и парень начинает елозить на стуле, издавая неприятный скрип. — Прошу вас, не нервничайте, — мило улыбается бета, поглаживая сжатые до бела ладони омеги. — Это все уже в прошлом, но, как мне кажется, это и есть ответ на все наши вопросы. — К чему вы клоните? — омега встает и подходит к окну. Далекие облака плывут по серому мрачному небу. Вдалеке едут машины, бегут по своим делам люди, да и птицы порхают, невзирая на то, что в воздухе уже начинает пахнуть зимой. Холодом, который принес Чимину столько боли и который теперь каждый год оставляет на его спине фазу луны, как отсчет его жизни. — Вы хотите сказать, что я до сих пор люблю истинного, — громко фыркает Чимин, и холодное окно перед ним покрывается тонким слоем пара. — Вы не первый, кто мне это говорит. Все врачи, как один твердят, что истинность не позволяет мне зачать ребенка от другого альфы, что, скорее всего, мы с Чонгуком просто не подходим друг другу. Я все это уже слышал, — вздыхает Чимин, смахивая со лба испарину. — И я всем говорю одно и тоже. Поэтому повторю и вам, — омега поворачивается к столу, смотрит на широкую спину Чона в белом халате и смеется. — Семь лет — это очень большой срок. Моя любовь сгорела в аду первого года, а теперь от нее остался лишь пепел. Уверяю вас, я не люблю своего истинного. Скажу даже больше: уже год, как я его практически не чувствую. Мой папа, как не прискорбно мне сейчас это признавать, оказался полностью прав. Любовь прошла, а ментальная связь тоже постепенно угасает, — заверяет он доктора. Чимин отрывается от подоконника, который все это время подпирал бедрами, и подходит к столу врача. — Так что я просто бесплоден, вот и все, — пожимает плечами Чимин, забирает карту и направляется к дверям, за которыми вот уже час его ждет Тэун. Иль фыркает, игнорируя диагноз, который омега поставил себе сам и чуть подумав добавляет. — Да, все верно, — останавливает его голос врача. Омега поворачивается не понимая, правильно ли он сейчас все услышал. Он вопросительно сдвигает брови, убирая карточку подмышку. — Любовь к истинному имеет свойство проходить, как и обычная любовь. Все это природа, только боль от потери истиной любви гораздо сильнее, чем от обычной. Я верю вам, но хочу сказать только одно, — Чон Иль поднимается с места, попутно застегивая халат. — Вы вновь полюбили, и могу предположить, что эта любовь родилась к вашему же мужу. Чимин пытается возразить, открывает рот, но Иль сразу же его перебивает. — Где-то глубоко в душе вы это уже понимаете, но ваш разум отрицает это, выставляя психологический барьер перед этими чувствами. Он их ощущает, как предательство, и поэтому воздвигает немыслимые преграды и самая важная преграда — это ребенок, который сможет подтвердить вашу любовь, — улыбается врач, замечая, как глаза омеги превращаются в глубокие и широкие озера. — Да, Чимин вся проблема в том, что вы не хотите признавать новые чувства, — Иль облокачивается на стол, нависая над ним, как гора. — А теперь вы можете идти. Буду ждать вас после течки. — Спасибо. И до свидания, — онемевшими губами произносит омега и выходит в коридор. — Ну что сказал врач? — встревожено спрашивает Тэун, уставший от ожидания. На омеге лица нет. Он несколько секунд стоит, прижавшись спиной к двери, и сжимает в руке свою карту. Потом просыпается, начиная бегать глазами по всему длинному коридору клиники. — Чимин, не пугай меня! Что сказал врач? — Тэун тянется к плечам омеги, пытаясь обнять, но парень уворачивается и, встрепенувшись, возвращается в реальность. — Не беспокойся, все как всегда. Я совершенно здоров. Вот, — он протягивает карту бете в знак доказательства своих слов, а сам направляется к выходу, желая быстрее оказаться на спасительном осеннем воздухе, подальше от всего бреда, которым завалил его врач. Чимин любит Чонгука, но это любовь совершенна другая. Она похожа на знак признательности, на искреннее спасибо или на слезы отчаяния, но не как не на страсть двух сердец, которые начинают гореть единым пламенем, когда их биение сливается в один ритм. Да и Чонгук любит его как брата, как друга, который стал опорой его жизни, не больше. А что касается секса, так это всего лишь физиологическая потребность двух организмов для дальнейшего функционирования. Чимин спускается по высокой лестнице, сразу направляясь к парковке. За ним бежит, еле поспевая Тэун, размахивая руками. Омега убеждает себя в правильности своих мыслей. Семь лет их семья живет так, с определенными внутренними правилами, и ничто не может этого изменить. Он совершенно не любит Чонгука, и он совершенно не готов даже думать на эту тему. Парень залезает в машину, раздуваясь от злости, как жабенок. Слова врача задели и больно кусанули, но только потому, что кто-то решил усомниться в правильности его мыслей. Да как он вообще посмел такое предположить? Мысли Чимина слетают с катушек, разнося по телу мелкую дрожь негодования. — Тэун, где сейчас Намджун? — спрашивает парень, с трудом дождавшись, пока бета сядет в машину. Сон морщится и хрипит, устраиваясь поудобнее на заднем сидении, тщательно растягивая время. — Я спрашиваю, где Намджун? — рычит Чимин, поворачивая советника на себя и сжимая ему плече так сильно, что Тэун дергается. — Ты спрашиваешь меня об этом каждый год, — старается как можно спокойнее говорить бета, но его глаза выдают тревогу. — И я каждый год отвечаю, что не знаю, где сейчас Намджун. Единственный, кто может знать, это Чон Хосок, — пожимает плечами Тэун, сбрасывая руку Чимина, который уже и не сопротивляется. — Хосок молчит и только говорит мне, что не видел Джуна с той нашей ночи. Хотя я уверен, что он врет. Чимин ковыряет пальцем свежую кожаную обивку кресла, не поднимая глаз на советника. — Мальчик мой, зачем ты каждый год себя так мучаешь. У тебя скоро день рождение, годовщина свадьбы с Чонгуком. Может, стоит оставить прошлое в прошлом, иначе у тебя не будет будущего. Время прошло. Намджун, если хотел бы, нашел тебя, и это была бы уже совсем другая история. Скорее всего, он уехал куда-нибудь далеко и тоже решил жить дальше, строить свое будущее. Прости его, прости папу, а главное, прости себя, — уговаривает Чимина Тэун не желая продолжать этот разговор. Врать тяжело, а видеть печаль в голубых глазах омеги еще тяжелее. — Поехали лучше пообедаем. Я знаю, тут недалеко замечательный ресторанчик, — причмокивает Тэун, и машина утопает в новом потоке железных красавиц, которые спешат по своим делам, так же унося с собой альф и омег, желающих просто жить. *** Чонгук плавно поворачивает руль машины, которую так любезно предоставил ему отец. Модель совершенно новая, а сам салон до сих пор пахнет кожей и немного краской. Альфа высовывает локоть в открытое окно, навалившись на дверь, удобнее устроившись за рулем и перебирает в голове, все ли он купил по списку Чимина. Чон любит ходить по магазинам, любит эти немыслимые очереди и возможность выбора. Любит потрогать, так сказать товар руками. Чимин смеется над ним, но эта привычка, так же как постоянно хмурый взгляд, впиталась в альфу с годами. Ведь не всегда его карманы были полны денег, а сама жизнь не была сладкой. А еще ему нравится испуганные лица покупателей, которые стараются обходить его стороной, да и впрочем всю его охрану. Чонгук ухмыляется и выкручивает руль в право, делая музыку в машине по тише, что бы насладится другими звуками. Вечерняя дорога вьется змеей, шипя под колесами таких же дорогих красавиц, и Чонгук наслаждается этим пением. Краски дня уже изрядно померкли, а долгий рабочий день ложится на плечи усталостью. Небоскребы зажигают огни рекламных вывесок, а стройные ряды дорожных фонарей сторожевыми солдатами подмигивают проезжающим мимо машинам. Альфа стучит пальцами по кожаной обивке руля в ожидании зеленого света светофора и мечтает о роскошной ванной с пеной и ароматом морозника, который теперь стал частью самого Чонгука. Чон ухмыляется сам себе, разглядывая баннеры вдоль дороги. Реклама автомобильного салона, какая-то косметика и презентация выставки. Сердце дергается и останавливается. Чонгук бегло читает расплывающиеся строчки перед глазами, а сзади начинают гудеть нетерпеливые водители, которым все равно на то, что Чон увидел свое прошлое. Альфа берет себя в руки, и пропуская машины, съезжает на обочину, до конца не веря в увиденное. Он выходит из машины, подходит к баннеру, который стеной и яркими блестящими огнями сообщает о сегодняшней выставки знаменитого художника «Ви», который впервые выставляется в галерее Россуса. Чонгук гладит холодное стекло ладонями, проводит пальцами по мазкам краски на фотографии одной из картин, а сердце бьется как сумасшедшее, разгоняя надежду. Он судорожно облизывает кончиком языка нижнюю губу, задевая холодную сталь пирсинга, как напоминание о прошлом, и под гипнозом, ныряет в машину, давит на газ, стирая дорогие покрышки. Дорога как будто сама ведет его к галерее, а светофоры замирают зелеными огнями, не рискуя помешать альфе. Его руки сжимают руль с чуть заметным напряжением, пальцы слегка подрагивают от нахлынувших эмоций, а нога сильнее вжимает педаль газа. Вечернее солнце постепенно скрывается за горизонтом, а уличные фонари начинают отбрасывать длинные тени на асфальт. Каждый поворот дороги напоминает Чону о прошлом, о тех коротких днях, когда они с Тэхёном были вместе. Воспоминания, которые грели сердце, помогая жить. И вот сейчас его мысли вертятся вокруг желанной встречи, к которой он так готовился семь долгих лет. Машина с громким шумом тормозит у зеркальных дверей галереи, вывеска над которыми все еще кричит о новом художнике. Чонгук сидит в машине долгие минуты, не решаясь выйти. Внутри него бушует целый ураган эмоций: радость, тревога и даже страх. Страх перед временем, которое неумолимо изменило их обоих. Страх перед обидами и недопониманием, ведь Тэ так и не узнал все обстоятельства его свадьбы с Чимином. Теперь они оба другие, с другими сердцами и душами. Чонгук заводит мотор, понимая, что не стоит ворошить прошлое, но воспоминания, как вспышки фотоаппарата, напоминают о Тэ, о его квадратной улыбке. Чонгук прикрывает глаза, упираясь лбом в обивку руля. Как долго он мечтал об этой встрече. Желал услышать бархатный голос, утонуть в его глазах и поцеловать каждую родинку на его лице. Эти воспоминания были как лезвие ножа, но сейчас они становятся желанны и сладостны. Чонгук мотает головой, заставляя себя заглушить машину и выйти на свежий воздух. Зеркальные двери впускают альфу в свои объятия. Чонгук идет по красной бархатной дорожке, постепенно утопая в шуме голосов и запахов. Его сердце с каждым сделанным шагом бьется быстрее, словно пытаясь догнать время, потерянное в разлуке. Как часто он представлял их встречу: удивленные глаза Тэ и его дрожащие длинные пальцы. Объятия, которые наконец то согреют душу. Чонгук сглатывает сухой комок, который не позволяет дышать, теребит колечко пирсинга в губе, попутно приводя себя в порядок, хотя он и так всегда выглядит строго и презентабельно. Вот и сейчас его черный пиджак рвется на сильных плечах, а черная рубашка оголяет грудь и толстую золотую цепь. Еще секунда, и он входит в зал картинной галереи, который сияет мягким светом, отражаясь от белоснежных стен. Чонгук старается идти медленно, озираясь по сторонам в поисках автора всей этой немыслимой роскоши. Он чувствует его еле уловимый аромат, который пропитывает шедевры искусства, создавая гамму эмоций. Все картины, как окна в иные миры, поражают своей живостью и глубиной, словно автор запечатлел в них не просто моменты, а целые истории. Чонгука захватывают эти краски. Ему кажется, что в каждой картине он видит самого Тэ. Альфа отпускает все раздирающие его эмоции, успокаивает сердце и наслаждается немыслимыми линиями и жизнью самого автора, которую он рассказывает сейчас всем. Зрители, так же, как и Чон, медленно прогуливаются, замирая у каждой работы, погружаясь в их тайный смысл. И кажется, что в этом пространстве время теряет свое значение, унося всех в вечность. Чонгук наслаждается этой красотой. Улыбается, узнав Уголька и Каштана, гуляющих по парку. Сердце сжимается в точку от далеких воспоминаний, и альфа идет дальше, читая всю жизнь Тэхёна, как книгу. В конце длинного пути Чонгук замирает, не позволяя себе дышать. Под стеклом, в обычной черной рамке, как маленький осколок души, висит сам Чон Чонгук. Набросок, сделанный углем второпях много лет назад, после единственной ночи любви. Эскиз, мятый и, как кажется альфе, склеенный, но все еще узнаваемый. Чонгук хорошо помнит тот день и те ощущения полной радости. Черные бездонные глаза альфы наполняются слезами, а во рту ощущается привкус железа. Чон и не заметил, с какой силой сжимает губы от обиды на весь мир сразу. Семь лет воспоминаний, которые он хранил в своем сердце. Семь лет чувств, которые он боялся потерять. — Дамы и господа! — раздается громогласный голос позади. Чонгук резко поворачивается, отрываясь от эскиза. Ведущий приветствует всех присутствующих высоко поднимая бокал с шампанским. — Сегодня у нас особенный вечер, и я рада представить вам человека, чьи работы собраны здесь. Пожалуйста, поприветствуйте автора этих невероятных произведений искусства — Ким Тэхёна. Чонгук замирает под шум аплодисментов, теряясь в толпе гостей. Он делает маленькие шаги ближе к центру зала, чтобы наконец-то увидеть его. Тэхён выходит из двери, как Божество. Ступает плавно, громко смеясь и озорно сверкая золотом глаз. Гости толпятся перед ним, пожимая руки, а кто по наглее пытается приобнять автора прекрасных работ. Тэ выходит в середину зала, сердечно кланяется всем в знак благодарности. Его красный костюм горит огнем, пламя от которого своими языками облизывает всех присутствующих. Белая рубашка расстегнута до середины, открывая вид на ключицы и длинную шею омеги. В темный цвет окрашенные волосы придают Тэхёну какого-то неповторимого шарма и строгости лицу, но искренняя квадратная улыбка стирает острые линии. Он грациозно расправляет плечи, черты его лица с годами стали более утонченными, а в глазах горит страсть и желание. Чонгук отступает назад, растворяясь в толпе. Прислоняется плечом к колонне, наблюдая за тем, кто сейчас готовится говорить. Чон прислушивается к себе и ничего не понимает. То ли он мертв, то ли его сердце устало волноваться и предало хозяина. Семь лет альфа так желал этой встречи, но сейчас, когда наконец то увидел Тэ, реальность развернулась перед ним холодным ветерком, стирая все иллюзии. А внутренний волк спит спокойно, лишь изредка поднимая уши. — Я от всего сердца благодарю вас, — Тэ приподнимает руку, обводя все гостей. — Я очень признателен вам, что, несмотря на важные дела, — он хихикает, и гости копируют его улыбку, — вы все же смогли посетить мою выставку. Вспышки фотоаппаратов заставляют омегу жмурится, но эти эмоции придают его лицу непосредственности, а блики, как бриллианты, рассыпаются по красной ткани костюма. Возглас восторженных голосов, заглушают мысли Чона, который пытается понять, что же все же происходит у него в душе. Тэхён стоит перед ним в каких-то метрах — вроде такой же, но все же другой, как призрак из прошлого, лишенный прежнего сияния. Сердце Чонгука, которое он заставлял столько лет биться в унисон с его образом, вдруг замерло, как старые часы, уставшие от воспоминаний. Альфа делает еще несколько шагов назад, подпирает спиной уже холодную белую стену. — Но всего бы этого не было! — по новой восклицает Тэхён, ища красноречивым взглядом в толпе кого-то. — Если бы не помощь моего хорошего друга, — Тэ тянет руки в толпу пытаясь вытащить в середину зала альфу. — Прошу, поприветствовать меценат моей выставки Пак Богом. Гости аплодируют, разнося эхо по галереи, а в середину выходит высокий и очень красивый альфа с огромным букетом алых роз. Глаза Тэхёна светятся миллионами далеких звезд, когда альфа передает ему букет и нежно обнимает за талию. Счастье — это когда рядом те, кто тебе дорог, и в глазах Тэ Чонгук читает это счастье. Внутри него поднимается волна горечи и пустоты, смешиваясь с легким чувством освобождения. Чонгук запускает руки в карман своих брюк, нащупывает в них листок со списком от Чимина и сжимает его так сильно, что бумага разрывается от стальной хватки. Альфа понимает, что все эти годы любил не Тэ, а воспоминания о тех чувствах, что когда-то связывали их. Чонгук глубоко и облегченно вздыхает, впервые за столько лет. Альфа ощущает, как с него спадает старая мантия боли и любви, обнажая перед ним новую реальность — жизнь, где их с Тэхёном счастье поделилось и пошло своими дорогами. Странные чувства облегчения легкой волной проходятся по его влажной спине, и Чонгук осознает, что теперь свободен. Он отворачивается от толпы гостей, удаляясь все дальше от человека, который так и останется ему дорог. В последний момент он оборачивается, глядя на омегу, как на далекую звезду, которую он больше не достанет. Видит, как Тэ смотрит на Богома, как нежно жмется к его плечу и радуется, что он нашел свое счастье в этой жизни, ведь так смотреть можно только на любимого человека. Чонгук выходит в двери, опаляя себя вечерней прохладой. Мысли как никогда ясные и свежие. Он улыбается огромной луне, понимая, что сейчас рождается новая искра будущего, на встречу которого он и шагает. Эти чувства как никогда обещают быть настоящими и верными. Альфа садится в машину, согревая остывшую кожу солона своим дыханием. — Цветочный магазин? — спрашивает Чон, слыша мягкий голос омеги в трубке телефона. — Могу ли я заказать два букета роз. — Да, конечно, — пищит голос, узнавая подробности. — Один с доставкой в городскую галерею на имя Ким Тэхёна с подписью «прости». И от кого подписывать не надо. Он сам все поймет, а за другим букетом я сам к вам зайду, — сообщает Чонгук и заводит мотор. Луна выглядывает из-за серого небоскреба. Ликом своим напоминает ему о Чимине. Она нагло заглядывает в окно машины, подмигивая альфе. Он вжимает газ до упора, торопясь к своему счастью, которое осознал только сейчас.