Чёрно-белые сны

Прибывшие фельдшеры быстро подбежали ко мне, и, не говоря ни слова, укутали в пару колючих махровых одеял, а затем всучили в дрожащие руки кружку с кислым, обжигающе горячим чаем. Один из них, присев на корточки, стал бегло осматривать мои ссадины и кровоподтёки, его нахмуренные брови и обеспокоенный взгляд заставили меня почувствовать тревогу. Я с трудом держалась на подкашивающихся ногах, меня била неукротимая дрожь. Вскоре подъехала полицейская машина, из неё вышел мужчина средних лет в помятой форме. Я сбивчиво начала рассказывать ему, как убегала от преследователей в тёмном лесу, как слышала выстрелы за спиной, как спотыкалась и падала, раздирая кожу о камни и ветки, и как в итоге, загнанная в угол, оказалась на краю обрыва и прыгнула в ледяную воду озера, не видя другого выхода спастись. Я старалась опускать те подробности, которые могли бы превратить мой рассказ в бред сумасшедшего — о жутких существах, о мистике. Полицейский тщательно документировал мои показания, записывая каждое моё слово так быстро, что мне практически не приходилось делать паузы между предложениями, чтобы он поспел за мной. Я понимала, что у меня нет ни единого доказательства, которое могло бы подтвердить мои слова, кроме, разве что, моих ссадин и ран. Лишь место действия, где всё произошло. Но я понятия не имела, где именно мы обнаружили разорванное тело брата Эдриана, где на меня была открыта настоящая охота, после чего я, по счастливому стечению обстоятельств, осталась жива. — Вы запомнили лица этих людей? Сможете проехать вместе с нами в полицейский участок, и помочь нам составить фоторобот? — Один из них… учится в моей школе, — протараторила я, медленно отпивая уже остывший напиток. Мои озябшие пальцы жадно хватались за кружку, пытаясь согреться и снять с себя это ужасное оцепенение. — Эдриан… Именно его брата, Даррена, мы нашли… разорванным в том лесу. Они поступили в нашу школу совсем недавно, — я запнулась, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Вы упомянули деревню, — полицейский задумчиво посмотрел на меня, и в его взгляде читалось недоверие вперемешку с любопытством. — Это та, что недалеко от озера? Где живут эти сектанты, Зельневиды? — Да, — я с трудом сдерживала слёзы, — именно там.

***

Приехав в участок, меня сразу же провели в небольшую, тускло освещённую комнату с голыми стенами и обшарпанной мебелью. Здесь мне устроили тщательный допрос, который продлился целую вечность. Я старалась отвечать на вопросы максимально подробно, описывая жителей той проклятой деревни, их одежду, их странные обычаи, всё, что успела запомнить за столь короткое время. Меня снова и снова просили повторить свой рассказ, и с каждым разом я чувствовала, как моя история всё больше и больше начинает походить на бред, а взгляды полицейских становились всё более скептичными. Я была уверена, что они не верят ни единому моему слову. И это понятно, ведь у них, вероятно, было своё, устоявшееся представление о тех людях, и оно явно не стыковалось с моим сбивчивым и, возможно, местами нелогичным повествованием. — А что вы делали в лесу у озера? — этот, казалось бы, простой вопрос, заданный усталым голосом, сбил меня с толку, и я почувствовала, как мои щёки вспыхнули. Я не могла рассказать им правду, о том автобусе без водителя, о монстрах, о звонке незнакомца. Я могла лишь позиционировать себя как какую-то дурочку, которая решила прогуляться у озера, набрела на ту странную, закрытую деревню в лесу, а её жители, несмотря на свои строгие, радикальные правила, приняли меня, накормили, дали ночлег, а потом их староста, обезумев, решил поиграть со мной в «охотника и жертву». — Моя мама… — я запнулась, пытаясь подобрать слова, — она часто водила меня в те места. Мы приходили туда почти каждый день, пока она… была жива. После её смерти я ни разу не приходила к озеру… боялась, — я замолчала, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — И в тот день… я поняла, что должна съездить туда. Должна была… Думаю, вы поймёте меня… — Сочувствую вашей утрате, Ева, — полицейский, смягчив тон, сел напротив меня на край стола, и я, не выдержав его напористого взгляда, отвела глаза в сторону. — Вы первая из свидетелей, кто так много рассказал нам об этих сектантах. Власти города, как вы знаете, не позволяют нам провести обыск в этой чёртовой обители зла. Зельневидов выгнали, как бешеных собак, за черту города, но их отпрыски продолжают учиться среди наших детей… Проповедуя свою ересь, — мужчина скривил лицо, и я увидела, как напряглись его скулы, словно он пытался сдержать нарастающую ярость. — Моя жена… была одной из последователей их культа. Они морили её голодом, издевались над ней, говорили, что она оступилась, утратила веру. Заперли её в своей проклятой церкви, заставляли молиться день и ночь их богу, вымаливать прощение. А я… — он сжал кулаки, и я заметила, как побелели его костяшки, — я ничего не мог поделать. Не мог вернуть её, не мог никак вмешаться. Она верила этим людям, считала их своей семьёй, а меня — врагом. Если бы у меня появилась хоть малейшая возможность, я бы перестрелял бы каждого сукина сына, размазал бы их гнилые мозги по стенам их домов… Я сжалась в кресле и, стараясь унять дрожь, прижала дрожащие коленки друг к другу. Моя одежда была всё ещё влажной и неприятно прилипала к коже. — Вы живёте одна? — спросил полицейский, и его голос показался мне слишком громким. — Да, — прошептала я, и, обхватив себя за плечи, стала растирать их, пытаясь согреться. — У вас есть кто-то, кто бы смог остаться с вами на ночь, либо же принять вас к себе на время? Мы, конечно, планируем установить за вашим домом наблюдение. Уверен, что эти фанатики не оставят попыток… доделать начатое, — он сделал паузу. — Вы сейчас крайне уязвимы, Ева. И нам крайне важно, чтобы вы нам содействовали, шли навстречу. — Думаю… я могу попросить своего друга… — неуверенно ответила я, вспомнив о Яне, и надеясь, что он не откажет мне. — Отлично, — тот слегка улыбнулся. — Сейчас мы отвезём вас домой. И ещё, Ева, нам нужно, чтобы вы составили фоторобот тех людей, которые совершили на вас нападение. Сможете? Я лишь кивнула.