Чёрно-белые сны

Примерно в километре от моего дома полицейский, Евгений, спросил, не хочу ли я перекусить. Желудок сжался от голода, и я, не раздумывая, кивнула. Зрачки расширились от страха — рядом сидел мужчина, гораздо старше меня, и его присутствие давило невидимым грузом. Его взгляд скользил по мне, задерживаясь на открытых участках кожи, и я ежилась под этим вниманием. Чтобы справиться с неловкостью, я отвернулась к окну, изучая плывущие за стеклом ночные улицы, и вслушивалась в хруст колес по мокрому асфальту. Над лобовым стеклом висела «елочка», источавшая сладковато-приторный запах. Я попросила Евгения приоткрыть окно. Он вздохнул, но все же опустил стекло на пару сантиметров. — Ты дочь Иларии? — внезапно спросил мужчина, и его голос задрожал. — Да, — ответила я. Вопрос застал меня врасплох. — Вы были знакомы? — Она помогла моей жене несколько лет назад… Вытащила ее из той треклятой деревни. Увидев тебя… — Его взгляд стал отсутствующим. — Поразительное сходство. На мгновение я подумал… что ты — это она. Я подалась вперед, не сводя с него глаз. Внутри меня боролись противоречивые чувства. С одной стороны, мне хотелось узнать правду о матери. С другой — я боялась того, что могу услышать. — Какой она была? — тихо спросила я, почти шепотом. — Она была очень доброй. И отзывчивой. — Он говорил медленно, словно каждое слово причиняло ему боль. — Моя жена похудела до состояния скелета. Я думал, что она не выживет. Она молчала, отказывалась от еды. Как… Как будто ее и не было. Психиатр настаивал на госпитализации… Но я не мог ее отдать туда. — Его голос дрогнул, и он тяжело сглотнул, я увидела, как по его щеке скатилась слеза. — Илария… она… ее выходила. Приходила каждый день. Что-то ей готовила… какой-то отвар. Запах был… — Он поморщился, и впервые за весь разговор на его лице появилась слабая улыбка. — Но Маша… она начала есть… И ожила. Я почти ничего не знала о том, чем на самом деле занималась мама. Она была очень скрытной, и эта ее таинственность одновременно пугала и завораживала меня. Она запрещала мне заходить в ее комнату, но оттуда всегда доносился едкий запах полыни и дурмана. Я всегда слушалась мать, поэтому никогда не переступала порог её комнаты. Я знала, что она увлекается травами — этого она не скрывала. Она могла посреди ночи, — особенно часто это случалось в полнолуние, — вызвать такси и уехать в лес с одним лишь фонариком. Мама говорила, что именно в это время, под светом луны, некоторые травы набирают необычайную силу. Я никогда не знала, что такое таблетки, пока мама была жива. Любой недуг она лечила, как она говорила, «по старинным рецептам». Она поила меня нескончаемыми чаями — горькими, терпкими, от которых сводило скулы. Она заваривала их в особом порядке, начиная с корней и коры, затем добавляя листья и цветы. Иногда в чае плавали странные ингредиенты — кусочки сушеных ягод, или мелкие, острые косточки. Она говорила, что эти чаи «открывают внутренние потоки» и «изгоняют хворь». Кроме чаев, были еще и мази — черные, как смола, с резким запахом, в котором угадывались нотки дегтя и серы. Она говорила, что в их составе — пепел сожженных трав и жир животных. Она втирала их мне в грудь и спину круговыми движениями, читая нараспев непонятные слова, похожие на заклинания. А еще — компрессы. Она смачивала льняную ткань в горячем отваре и прикладывала к больным местам, приговаривая: «Как трава отдает земле свою силу, так и тело отдаст болезни свою боль». Иногда, когда у меня болела голова, она ставила мне на лоб маленькие глиняные горшочки, наполненные холодной водой и лепестками цветов. Она говорила, что это «вытягивает жар». И я действительно почти никогда не болела. Считала это своей особенностью, какой-то необъяснимой удачей. Но теперь… Я начинаю сомневаться. А что, если дело было вовсе не в удаче? Иногда я слышала, как она что-то бормочет в своей комнате, словно ведет беседу с невидимым собеседником. Это были не просто невнятные звуки, а слова, произнесенные на незнакомом мне языке — отрывистые, шипящие, с гортанными призвуками. А по пятницам, ближе к полуночи, она запиралась, и я слышала приглушенный звон — как будто она переливает что-то из одной емкости в другую. Иногда к звону добавлялся тихий, ритмичный стук — словно она толкла в ступке какие-то сушеные травы или коренья. А однажды я услышала странный, мелодичный звон, похожий на звук колокольчика, и от этого звука у меня по спине побежали мурашки.

***

Евгений остановился около пиццерии. Положил крупные ладони на руль и уставился на меня. — Какую пиццу закажем? — спросил он. Я растерялась. В голове был полный сумбур, но желудок настойчиво требовал еды. — Мне без разницы, — пожала плечами я и выдавила из себя смущенную улыбку. На самом деле, я готова была съесть что угодно — лишь бы унять этот голод. — Так неловко, если честно. Вас, наверное, жена ждет… А из-за меня вам приходится возиться со мной, как с ребенком. — Не беспокойтесь, — вздохнул он, и его недавнее радушие тут же исчезло. Он отвел взгляд, и я увидела, как его челюсти сжались. Я поняла, что сболтнула что-то не то, его лицо исказилось от печали. — Маша… умерла пару недель назад. — П-почему? — запинаясь, спросила я. У меня перехватило дыхание. Голос предательски дрогнул. — Вы… вы же сказали, что она поправилась… — Так было, пока Илария была жива… Помню, как Маша улыбалась, когда Илария приносила ей этот свой отвар… Она говорила, что он пахнет лесом и солнцем… А потом… — Евгений провел рукой по лицу. — Мария угасла, как свеча. В один прекрасный момент я вернулся со смены и нашел ее на полу. Она еще дышала, слабо шевелила губами. Звала твою мать. Скорая ехала очень долго. Ей хватило и десяти минут, чтобы испустить дух. — Примите мои соболезнования, — прошептала я, не зная, куда деть глаза. В горле стоял ком. Мне трудно было переварить услышанное. Увидев подступившие слезы на глазах крепкого мужчины, который, казалось, плакать вообще не может, у меня все внутри сжалось. Я почувствовала укол вины — словно это я виновата в его горе. Я боялась представить, через что он прошел. Его боль не утихла, а я лишь расковыряла ее своим появлением в его серой рутине посреди ночи. И еще… меня охватил страх. Неужели смерть его жены как-то связана с моей матерью? — Пойдемте, — тихо сказала я. Думаю, я знаю, какую пиццу хочу, — я осторожно коснулась его плеча в неуклюжей попытке поддержать и вымученно улыбнулась. Нужно было срочно сменить тему. — С пепперони и побольше сыра!. — Да, прости меня, Ева, — произнес он и нервно закивал, словно пытаясь отогнать тяжелые воспоминания. — Ты, наверное, проголодалась. Пойдем.

***

Евгений заказал две средние пиццы, картошку по-деревенски и две большие колы со льдом. Я жадно набросилась на еду, забыв обо всем на свете. Только урчание в животе немного утихло, как я заметила, что Евгений смотрит на меня с отеческой заботой. Мне стало неловко. Покраснев, я отложила недоеденный кусочек и смахнула с кончиков губ соус. Честно, мне было крайне трудно сосредоточиться на еде, когда чувствовала на себе чей-то взгляд. — Знаешь, ты даже жуешь, как Илария, — улыбнулся тот и положил в рот кусок картошки. Меня словно током ударило. — Правда? — тихо спросила я и смутилась. — Странно… Мама ни разу не упоминала Марию. Мне казалось… что у нее нет никого, кто был бы ей по-настоящему дорог. Да, ее часто не было дома. Но я думала, что она занимается своими… делами, не более того. Почему она скрывала от меня знакомство с вами? — Твоя мать была потрясающей женщиной. Добрая, отзывчивая, всегда готовая помочь… Когда она появлялась в нашем доме, Мария расцветала, ее глаза начинали сиять. Она вставала с постели, начинала что-то готовить, хотя каждое движение давалось ей с трудом. Она передвигалась большую часть времени на инвалидной коляске. Но твоей матери удавалось в буквальном смысле поставить ее на ноги. — Когда я столкнулась с теми людьми из деревни, я и подумать не могла, что они настолько жестоки по отношению к тем, кто живет с ними рядом. Неожиданно телефон Евгения зазвонил, резкий звук заставил меня вздрогнуть. Он ответил, и его лицо тут же напряглось, брови сошлись к переносице. Я не слышала слов, но по обрывкам фраз, доносившихся из динамика, поняла, что звонили из полицейского участка. Судя по тому, как встревожено Евгений то и дело смотрел на меня, пока слушал собеседника, появилась какая-то новая информация о жителях той деревни. И эта информация, похоже, касалась меня. — Ты уверен? — взволнованно спросил Евгений. — Это не может быть ошибка?.. Хорошо. Спасибо, Влад. Держи меня в курсе. Он резко положил телефон перед собой и зарылся пальцами в поредевшие русые волосы, затем стал нервно тереть ладонями лицо. Я пытливо смотрела на него, ожидая, когда тот наконец-то заговорит. Но пауза затянулась на пару минут, которые показались мне вечностью. — Мы запросили информацию в вашей школе, — наконец, произнес Евгений. — Сообщили о случившемся. В администрации сказали, что те два парня, что перевелись в ваш класс, подали поддельные документы. Это были не их личные дела, а учеников из другой школы. — Вот и подтверждение, — зло хмыкнула я, скрестив дрожащие пальцы. — Они с самого начала показались мне… ненормальными. — И еще кое-что… — Евгений напрягся, отвел взгляд, сжал губы. Было видно, что ему трудно говорить. — Что? — повторила я, чувствуя, как во мне нарастает тревога. — Мы попросили ближайший патруль проверить твой дом. Мне только что сообщили, что кто-то зажег свет в твоей квартире. У кого-то есть доступ внутрь? Ты давала кому-то дубликат ключей? — Нет! — воскликнула я. — Вы не ошиблись? Это точно окно моей квартиры? Не может быть! — Да. Влад сказал, что видел какой-то высокий мужской силуэт у окна. Кажется, это комната твоей матери. Мое сердце бешено заколотилось, дыхание перехватило. Я вжалась в кресло, не в силах пошевелиться, и в панике стала поглядывать в окно. Мне внезапно показалось, что за мной кто-то наблюдает, изучает меня, считывает каждую мою эмоцию. Я почувствовала себя загнанным зверем. Евгений пододвинулся поближе и крепко сжал мою руку. Я поняла, что меня трясет, будто меня голой выставили на мороз. Я вздрогнула от его прикосновения, но не отстранилась. Его тепло немного успокаивало. Дрожь не утихала, она усиливалась, превращаясь в конвульсии. Я поняла, что не могу вдохнуть. Воздух словно застрял в горле, легкие сжались, отказываясь работать. Я перестала слышать звуки вокруг себя, голос Евгения превратился в бесформенный, далекий шум. Перед глазами все поплыло, закружилось. Казалось, я вот-вот потеряю сознание. Полицейский начал трясти меня за плечи, я видела его искаженное тревогой лицо, но не могла сфокусироваться. Затем он стал звать кого-то. Принесли стакан воды, официант испуганно и с жалостью поглядывал на меня. Но я не могла заставить себя сделать хотя бы глоток. Я подняла глаза. И снова увидела его. Мужчина в одежде, похожей на рясу священника, стоял в паре метров от меня, неподвижный, как статуя, и не отводил от меня взгляда. Его глаза были абсолютно черными, как у самого настоящего демона, губы медленно двигались, проговаривая какие-то слова. От него исходил запах ладана и тлена. Евгений стал смотреть туда же, нахмурившись и щурясь, словно пытаясь что-то разглядеть, но я по его непонимающему выражению лица поняла, что этого старика вижу только я. И никто более. «Он лжец. Он лжец. Он лже-е-ец…», — раздался скрипучий голос в голове. «Посмотри на его мерзкое лицо… О-о-о… Он жалок. Его чувства — ложь. Он ненавидел ее. Думал о ее смерти. Каждый день… каждый час… каждую минуту. Он планировал… долго… тщательно. Он убил ее… собственными руками. Несчастный случай… Ха! Все поверили. Никто не усомнился…» — Замолчи! Замолчи!!! — истошно воскликнула я и сжала голову руками, что есть мочи, пытаясь заглушить этот голос. Ногти впились в кожу. — Ева! Ева! — Евгений с силой затряс меня за плечи. — Что с тобой? Ева, очнись! Голос в голове стих. Я медленно, словно в тумане, стала ошарашено оглядываться по сторонам. Звуки постепенно возвращались — приглушенный гул голосов, звон посуды, шипение кофемашины. Я дотронулась до своего лица и поняла, что с меня градом стекал пот. Вытащила из деревянной коробки салфетку и стала дрожащими руками протирать бледную кожу. Я боялась даже думать, как выгляжу со стороны. Ко мне были прикованы недоуменные, а у кого-то и испуганные, взгляды посетителей пиццерии. — Ты с кем-то разговаривала, — дрожащим голосом прошептал Евгений. — Кричала… звала… — Простите, — прошептала я, опуская глаза. — Не знаю, что со мной. Я уже два дня не принимала свои лекарства. Возможно, из-за всех этих событий у меня случился… приступ… Телефон Евгения снова зазвонил. Евгений извинился кивком головы и приложил устройство к уху. Я стала внимательно следить за его реакцией, с замиранием сердца ожидая новостей. — Свет погас? — удивленно переспросил Евгений. — Так… Ясно… Мы сейчас с Евой приедем. Нужно проверить квартиру. Продолжай наблюдение. Из подъезда кто-то выходил?.. Да… Ты запомнил его?.. Отлично… Все, жди нас. Минут через десять будем. Евгений глубоко вздохнул и перевел на меня уставшие и встревоженные глаза. — Из подъезда пару минут назад вышел странный мужчина. На вид лет семьдесят. Изможденный, с запавшими глазами. В старой, выцветшей церковной рясе. Постоянно оглядывался. Свет в квартире больше не зажигался. — Я не знаю, как теперь буду там находиться, — прошептала я, нервно сглотнув. Меня снова охватил страх. — Если у кого-то действительно есть доступ в квартиру… Как я могу быть уверена, что он не вернется? — В ближайшее время я найму мастера, он поменяет тебе замок на входной двери. — Евгений положил свою горячую ладонь на мою крошечную руку. — Если сможешь договориться с кем-то из друзей, то тебе следует пожить у них, либо чтобы они пожили у тебя. Я понимаю, что это непросто, но…. Сейчас тебе крайне нежелательно оставаться одной. Это опасно.