Чёрно-белые сны

Мы устроились на полу в гостиной, сгрудившись вокруг низкого кофейного столика, который Ян наспех очистил от кружек и упаковок из-под чипсов. Кристина с торжественным шорохом открыла коробку. На крышке кислотными буквами было выведено: «ПРАВДА ИЛИ ДЕЙСТВИЕ: ВЕЧЕРИНКА БЕЗ ТОРМОЗОВ». Рядом кривлялись нарисованные подростки с преувеличенно широкими, почти безумными улыбками. От одного взгляда на них мне стало тошно. Внутри оказалось складное поле из плотного картона. Кристина разложила его с таким энтузиазмом, будто это была карта древних сокровищ, а не кусок раскрашенного прессованного дерева. Поле представляло собой пестрый круг, разделенный на секторы. — Смотри, Ева, все элементарно, — защебетала она, раскладывая три стопки глянцевых карточек. — Синяя сторона — это «Правда». Красная — «Действие». А вот эта, желтенькая, — она многозначительно постучала по ней ноготком, — это «Штраф». Для тех, кто струсит. Такого же цвета были и карточки, лежащие теперь на поле тремя аккуратными башенками. Я никогда не играла в эту глупую игру. Слышала о ней, конечно. В нее, как правило, играют на вписках, где подвыпившие подростки заставляют друг друга делать всякую дичь. Но сейчас, после всего, что случилось, сама идея играть в настолку казалась мне абсурдной, почти кощунственной. Мне сильнее всего хотелось сослаться на головную боль, на усталость, на вселенскую скорбь — на что угодно, лишь бы уползти в темный угол и раствориться в нем. За последние несколько часов моя реальность треснула, раскололась, и ее осколки впились мне в душу. Но я видела, как загорелись глаза Яна. Он был рад этой возможности — сбежать от тяжелых разговоров, от моего разбитого лица, от того депрессивного настроя, что я принесла в его дом. Он хотел вернуть вечеру легкость, и я не могла лишить его этого. — Понятно, — кивнула я, заставляя губы растянуться в улыбке, которая, должно быть, выглядела как оскал. — Звучит… весело. «Весело», — эхом отозвалось у меня в голове, и перед глазами на мгновение вспыхнула картина разорванного тела Даррена. Я судорожно сглотнула, отгоняя видение. — Вот и отлично! — хлопнула в ладоши Кристина, усаживаясь так близко к Яну, что их бедра соприкоснулись. Она взяла его руку в свои. — Крути стрелку, котик. Начнем с тебя. Ян с готовностью протянул руку к пластиковой стрелке в центре поля. Я же сидела напротив них, одна, чувствуя себя зрителем в первом ряду театра, где вот-вот начнется очень плохая пьеса с моим участием. Ян щелкнул по пластиковой стрелке, и она с трескучим звуком сорвалась с места, закрутившись в размытое пятно. Я смотрела на нее, но фокус никак не желал наводиться. Края предметов двоились. Мое тело ощущалось наполненным мокрым песком. Каждое движение требовало колоссального волевого усилия. Я чувствовала, как немеют кончики пальцев. Что-то говорить? Выполнять действие? Я боялась, что если открою рот, слова либо не выйдут совсем, либо вывалятся невнятным, заплетающимся бормотанием. Ян что-то говорил Кристине, их голоса доносились до меня приглушенно, словно из-под толщи воды. Я кивала невпопад, пытаясь изобразить участие, но была полностью сосредоточена на внутренних ощущениях. Накатывала легкая, но изматывающая тошнота. Хотелось одного — лечь на холодный пол и закрыть глаза, провалиться в темноту. Наконец стрелка начала лениво замедлять свой бег. Она, словно издеваясь, замерла на долю секунды над моим сектором, и я инстинктивно вжалась в диванную подушку за спиной. Но затем, совершив последний, вялый рывок, она ткнулась в Яна. Тот прыснул, неловко переглянулся с нами и прочистил горло. — Что в таком случае делать? — он растерянно пожал плечами. Кристина медленно улыбнулась, и в ее голосе появилась томная, кошачья нотка. — В правилах сказано, что в таком случае игрок справа тянет карточку. Но, — она сделала театральную паузу, переводя свой взгляд на меня, — мы ведь можем сделать исключение. Ева, хочешь ты? — Я? — вырвалось у меня слишком резко. Я почувствовала, как мои глаза неестественно расширились. — Может, лучше ты? — прошептала я, отводя глаза. — Ева, не отлынивай, это же просто игра, — она миловидно надула губки. Затем повернулась к Яну. — Милый, выбирай. Правда или действие? — Давай «действие», — он поджал губы. — Я знаю, какие там могут быть провокационные вопросы. Не хочу никого шокировать в самом начале, пока мы все еще чистенькие и невинные. — Отлично, — пропела Кристина и медленно потянула на себя красную карточку. Ее глаза вспыхнули таким наигранным, лучистым восторгом, из-за чего она походила на диснеевскую принцессу из мультфильмов пятидесятых. Такую, что вот-вот запоет песенку окружившим ее лесным зверушкам. Ян подался вперед, не отрывая от нее взгляда. Он жадно ловил каждое ее движение: изгиб бровей, легкое подрагивание ресниц, то, как она игриво прикусила идеально накрашенную губу. — Итак, — зачитала Кристина. Ее голос стал приторно-сладким. — «Позволь игроку справа от тебя написать на твоей руке маркером имя того, кто, по его мнению, тебе больше всего подходит». Она медленно подняла голову и уставилась на Яна, и мне от ее взгляда стало по-настоящему не по себе. Это не было кокетливым зырканьем влюбленной девчонки. Это был взгляд, которым оценивают свою собственность. Ян с обреченной улыбкой протянул ей руку, ожидая своей участи. Кристина сидела справа от него, так что именно ей выпала эта честь. Не нужно было быть гадалкой, чтобы понять, какое именно имя появится на его коже. Она нашла на письменном столе толстый черный перманентный маркер. Сняв колпачок с отчетливым щелчком, она взяла запястье Яна в свою руку. Ее движения были медленными, почти церемониальными. Аккуратно, выводя каждую букву с каллиграфическим нажимом, она рисовала свое имя. — Крис-ти-на, — по слогам произнесла она, любуясь своей работой. Затем она наклонилась к его уху, и ее голос превратился в горячий шепот: — Единственная и неповторимая. Самый важный и значимый человечек в твоей жизни. Только она тебе подходит. Никто более. Никто. Ты понимаешь меня? — Да, котенок, — нежно улыбнулся он и припал к ее губам. Завязался поцелуй с языком и слюнями. Я не выдержала и отвернулась, уставившись на стопку карточек перед собой. Я знала, что долго в такой обстановке не протяну. Если подобные сцены повторятся — я ретируюсь. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем они отлипли друг от друга. Кристина откинула голову назад, издав тихий, томный стон, будто только что испытала самый настоящий оргазм. Губы Яна были пунцовыми и измазанными в ее помаде цвета фуксии. Он смущенно попытался вытереть все это тыльной стороной ладони, но лишь размазал розовые следы по щеке. — Ой, ну ты мой поросенок! — хихикнула Кристина и, схватив со стола салфетку, принялась с материнской заботой оттирать его лицо. — Так люблю тебя, ты даже не представляешь как сильно. Закончив, она резко перевела свой сияющий взгляд на меня. — Прости нас за такое поведение, — сказала она голосом, полным фальшивого сочувствия. — Вижу, что тебе… неловко. Я прекрасно понимаю твое состояние. Если хочешь, мы можем быть посдержаннее… — Мне плевать, — хмыкнула я, ощущая, как дергается уголок губ. — Делайте, что хотите. Это ваше личное дело. Только не надо при мне играть в «пестики и тычинки», такое я уже вряд ли вытерплю. Кристина издала короткий, удивленный смешок, а щеки Яна залились густой краской. Он бросил на меня беспомощный, почти умоляющий взгляд, и я поняла, что сболтнула лишнего. Мне отчаянно не хотелось думать о том, что между ними уже была интимная близость. От одной этой мысли мне становилось физически дурно. Сердце, казавшееся до этого замороженным, вдруг болезненно сжалось в ледяной комок и рухнуло куда-то в пропасть. — Ева. Теперь твоя очередь. Крути стрелку. Я нервно сглотнула. Пальцы мелко дрожали, не слушались, будто жили своей собственной, отдельной жизнью. Я медленно потянула руку к центру игрового поля, и она застыла в паре сантиметров от стрелки, повиснув в воздухе. Ян обеспокоенно наклонился вперед, его брови сошлись на переносице. В его взгляде я прочла все: беспокойство, растерянность, попытку понять, что со мной не так. Он видел, что я на пределе. Видел, как я изо всех сил пытаюсь собрать себя по кусочкам, натянуть на лицо маску нормальности, но она трещала по швам. — Ева, может, тебе лучше пойти спать? — тихо сказал он, и в его голосе было столько неподдельной заботы, что у меня на мгновение защипало в глазах. — Ты выглядишь совершенно изнеможенной. — Все в порядке, — поспешно ответила я, но мой голос прозвучал глухо и неубедительно. — Давайте дальше играть. Я наконец коснулась кончиком пальца гладкого пластика. Стрелка поддалась с неожиданным сопротивлением, казалось, что этот маленький кусочек пластмассы весил целую тонну. Стрелка вяло закружилась и, сделав всего пару ленивых оборотов, резко застыла, указывая прямо на Яна. Он опешил, удивленно переглянувшись со мной. — Эта игра меня ненавидит, — простонал он и театрально сжал голову руками. — Ну что ж, Ева, раз так… Я выбираю «Правду». Не хочу, чтобы меня всего изрисовали. Боюсь, до понедельника я не отмоюсь от этого маркера. Моя дрожащая рука потянулась к стопке синих карточек. Я взяла верхнюю и почти вплотную поднесла ее к лицу. Буквы расплывались, превращаясь в черные, копошащиеся линии. Я зажмурилась, потом снова открыла глаза, пытаясь заставить зрение подчиниться. Наконец, слова медленно обрели резкость. — «Ты когда-нибудь чувствовал, что за тобой наблюдают, когда ты был один?» Когда я читала это, мой голос предательски дрогнул, сорвавшись на последнем слове. Потому что, задавая вопрос Яну, я мысленно отвечала на него сама. Да. Постоянно. Перед внутренним взором тут же возник силуэт немощного старика с безжизненной, пергаментной кожей. Он стоял в темноте маминой комнаты, на улице под дождем, в зеркале заднего вида автобуса… Он просто стоял и смотрел на меня, не моргая. В нем не было жизни. Я не чувствовала от него ни тепла, ни дыхания, ни движения — ничего, что присуще живому существу. Я подняла глаза от карточки. Комната, Ян, Кристина — все казалось далеким, нереальным. Только что я была здесь, в безопасности, а теперь, благодаря одному вопросу на картонке, я снова оказалась там — в своем личном аду, лицом к лицу со своим кошмаром, от которого, думала, смогла спрятаться в доме лучшего друга. — Это… странный вопрос, — задумчиво протянул Ян, и его беззаботность мгновенно испарилась. Он отвел взгляд в сторону. — На самом деле, подобное случилось со мной не так давно. И, если честно, вспоминая об этом, у меня до сих пор по коже бегут мурашки. — Что же такое ты видел? — Кристина инстинктивно подалась к нему, ее пальцы крепко вцепились в его руку. — Знаете, однажды ночью, пару недель назад, я проснулся. Не от шума, а от… непонятного чувства. Будто я здесь не один. Родителей как раз не было, они уехали в этнографическую экспедицию в Коми. Мотались там по заброшенным деревням староверов у истоков Печоры, записывали их фольклор. Всякие жуткие байки про лесных духов и порчу. Я остался один, потому что в такие дебри они меня не берут, — Ян глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. — Я открыл глаза. В комнате кромешная тьма. Но я чувствовал, что кто-то смотрит на меня. И тогда я его увидел. Не на улице. Прямо за моим окном. На третьем этаже… Чье-то лицо, прижатое к самому стеклу, пристально смотрело на меня. — Как… как этот человек выглядел? — прошептала я, и слова комом застряли в горле. — Было очень темно. Но светила луна, и я видел… морщины. Глубокие, как трещины в сухой земле. И на нем была какая-то темная одежда с капюшоном… то ли мантия, то ли ряса, как у священника. Сложно было понять. Нет. Не может быть. Пожалуйста, пусть это будет кто-то другой. — Скорее всего, это был просто сон, — добавил Ян поспешно, но голос его звучал неубедительно. Он пытался убедить не нас, а самого себя. — Очень реалистичный кошмар. Но я запомнил его в мельчайших подробностях. Я сидела, не в силах пошевелиться. Карточка выпала из моих ослабевших пальцев и бесшумно опустилась на ковер. В ушах стоял оглушительный звон. Ян видел его. Три слова, которые пробили брешь в стене моего одинокого безумия и впустили внутрь сквозняк реальности. Он был не в моей голове. Он был настоящим. И он приходил за Яном. Наблюдал за ним, пока тот спит. Осознание обрушилось на меня как бетонная плита. Воздух застрял в легких. — Ой! — вдруг воскликнула Кристина, ее лицо исказилось. — Ева, у тебя кровь. Я почувствовала, как что-то теплое и влажное потекло из ноздри, медленно скатываясь по верхней губе. Во рту появился отчетливый привкус меди. Я рефлекторно прижала пальцы к носу и почувствовала, как горячая, вязкая жидкость просачивается сквозь них. Одна капля сорвалась с подбородка и звучно шлепнулась на светлый ковер. За ней вторая. Третья. Кристина подскочила ко мне и всучила салфетку. Я зажала ею ноздри, но кровотечение было таким сильным, что тонкая бумага тут же пропиталась алым насквозь. — Господи, Ева! — Ян был рядом в то же мгновение. Он вместе с Кристиной подхватил меня под руки, ведя в сторону ванной. Я почти не помнила, как двигалась. Ноги стали ватными, не слушались. Перед глазами стоял плотный, серый туман, а в ушах звенело так, будто лопнула струна. Я понимала, что вот-вот отключусь, сил сопротивляться и оставаться в сознании практически не было. Когда мы дошли до двери ванной, я увидела его. В темном проеме прихожей стоял черный мужской силуэт. Воздух вокруг него, казалось, застыл. Его голос прямо у меня в голове — скрипучий шепот старой, потрескавшейся пластинки. — Что ты чувствуешь, моя милая Ева? Думаешь, сможешь убежать от самой себя? Не выйдет. Правда вот-вот вскроется. И тогда все изменится. Ян и Кристина что-то говорили, их голоса доносились издалека, как сквозь толщу воды. Но я слышала только его. — Твоя жизнь больше никогда не будет прежней. Никогда. Ты должна принять свою судьбу. И послушно следовать ей. Как это делала твоя мать. Она завещала тебе этот дар. Почему же ты отвергаешь его? Почему так боишься? Ты доверяешь лжецам и глупцам. Ян увлекся этой пустоголовой девицей, совершенно забыв о тебе. Он знал о твоих чувствах, знал, что ты одинока. Но появилась она — и ты стала не нужна. Стоит тебе уйти из этой квартиры, они даже не вспомнят о тебе. И ты снова останешься одна. — Замолчи! — мой собственный крик разорвал тишину. Я вырвалась из ослабевших рук Яна. — Оставь меня!!! ОСТАВЬ МЕНЯ!!! Я рухнула на колени, схватившись за голову. Мои глаза в безумии метались по прихожей, где только что стоял этот мужчина в рясе. Но сейчас там никого не было. Пустота. И я даже ничуть не удивилась этому. Воспринимала это как данность. — Ева, что с тобой? — в голосе Кристины был неподдельный ужас. Она осторожно сжала мое плечо. — Что ты такое говоришь? Кому? Я подняла на них заплаканное, измазанное кровью лицо. Два испуганных, непонимающих взгляда. Они не видели его. Они видели только меня. Сумасшедшую. — Я… я… — дрожащим голосом залепетала я. — Простите… простите меня…