Smithereens

***

Школа Чародейства и Волшебства Хогвартс,1940-е. С самого сентября Виктория и Том сидели рядом на ЗОТИ и зельеварении, и к ноябрю их язвительные реплики стали такой же обязательной частью урока, как формулы заклинаний и пропорции ингредиентов. Для остальных студентов это выглядело как соперничество двух лучших слизеринцев, которым тесно в одной аудитории. Для профессора Слизернота, как чистое наслаждение: он обожал, когда в учениках кипела эта злая, острая энергия, которая заставляла их выжимать из себя максимум. — Реддл, Миллс, если вы будете тратить столько же сил на зелье, сколько на попытки уколоть друг друга, у нас будет лучший образец на курсе, — ворчал Слизернот, но в его голосе слышалось неприкрытое удовольствие. Он даже специально ставил их в пару, будто хотел посмотреть, смогут ли они вообще договориться хоть о чём-то. На Защите от темных искусств всё было ещё громче. Если слизеринец первым вставлятет свой ответ, Виктория тут же добавляла уточнение, которое звучало как комплимент, но на деле подрезало его уверенность. Вот только Реддл не сдавался. — Отличная логика, Реддл,почти безупречная. — фыркнула брюнетка,— Если не считать того, что при таком подходе ты сначала обездвижишь врага, а потом случайно подпалишь собственный рукав. Староста едва заметно щурился, будто пытался понять, шутит она или действительно заметила эту деталь. — Спасибо за заботу о моих мантиях, Миллс, — ухмыльнулся Реддл,— Но я предпочитаю решать проблемы по мере их появления. Профессор только усмехнулась и ставила Слизерину баллы — и за правильный ответ, и за эту самую дерзость, которая, по его мнению, была признаком настоящего потенциала. Для Виктории эти перепалки были идеальным прикрытием. Пока все смеялись над её колкостями, а Слизернот хвалил их обоих за «боевой дух», она успевала подмечать мелочи: как Том чуть наклоняет голову, когда обдумывает ответ; как он всегда первым замечает, если кто-то в классе слишком пристально на него смотрит; как он не любит, когда нарушают его личное пространство, но сам нарушает чужое спокойно, уверенно, как будто имеет на это право. Межфакультетские соревнования дали Виктории идеальный предлог, чтобы проводить с Томом ещё больше времени. Их совместные встречи в библиотеке после ужина уже не выглядели странно: профессор Морган сама подталкивала их к этому. — Вы двое лучшая пара, чтобы представлять Слизерин, — произнесла профессор Морган,— Если, конечно, не убьёте друг друга до начала состязаний, — заметила она однажды, собирая их работы. Слизеринцы переглянулись, и в этом взгляде на долю секунды не было привычной язвительности — только молчаливое понимание, ведь они оба знали, что это шанс, и оба хотели его использовать. В библиотеке их «подготовка» выглядела как обычная тактика: схемы, списки сильных и слабых сторон других факультетов, обсуждение возможных испытаний. Но на деле это была партия в шахматы, где каждый ход имел двойное значение. — Ты слишком много внимания уделяешь Когтеврану, — заметил Том, глядя на её заметки. — Они сильны в теории, но медлительны, Миллс,не стоит их бояться. — А я не боюсь,я просчитываю варианты. — вздохнула Виктория,— Иногда медлительность является ловушкой. Брюнет чуть наклонил голову, будто оценивал не её слова, а то, как слизеринка их произнесла. — Ты говоришь как человек, который привык, что за каждым углом может быть враг. — усмехнулся Реддл. Виктория улыбнулась, но не стала объяснять, что в её случае враг был не за углом, а прямо напротив неё, и девушка собиралась его остановить. — Или как человек, который не хочет проигрывать. — пожала плечами брюнетка,не скрывая ухмылки,— Разве не этого ты хочешь от Слизерина? Том не ответил, но в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. А к концу ноября Миллс начала замечать, что Реддл перестал просто проверять её. Теперь он пытался её разгадать. Его вопросы стали тоньше, а паузы между репликами — длиннее, будто он ждал, что она сама проговорится. Однажды после зельеварения, когда все уже разошлись, Том задержался у их котла, будто проверяя, не осталось ли чего-то важного. — Ты никогда не говоришь о том, что тебе действительно важно, — произнёс он, не глядя на неё. — Все эти шутки, эти «французские истории», Миллс,они хороши, но они ничего не рассказывают. Виктория пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной. — Может быть, мне кажется, что самое важное лучше держать при себе. — прозвучал ее голос. — Мудрое решение, — пробормотал Реддл. — Но в Слизерине доверие тоже ресурс,Миллс,и его нужно уметь распределять. Слизеринка чуть наклонила голову, будто обдумывая его слова. — Тогда скажи, кому ты доверяешь, Реддл? — поинтересовалась брюнетка,— И я решу, стоит ли мне следовать твоему примеру. Слизеринец наконец посмотрел на неё, и в этот раз в его взгляде не было ни насмешки, ни привычной отстранённости,а только холодный, острый интерес. — Я доверяю только тем, чьи мотивы мне понятны. — спокойно произнёс Том. «А мои тебе непонятны», — подумала Виктория, но вслух вырвалось другое. — Значит, нам есть над чем поработать. — произнесла она. И это был один из последних важных диалогов в их отношениях. Декабрь пришёл с резким холодом, который пробирался даже сквозь толстые стены Хогвартса. В коридорах стало тише, а в гостиной Слизерина — наоборот, громче: все обсуждали предстоящие испытания, строили предположения, спорили, кто кого победит. Райз и Браун втягивали Викторию в эти разговоры, и она охотно в них участвовала, смеялась, спорила, делала вид, что её волнует только победа факультета. Но по вечерам, когда соседки засыпали, она доставала свой блокнот и переписывала туда всё, что успела заметить за день: случайные фразы Тома, его маршруты, людей, с которыми он говорил, даже то, как он реагировал на определённые темы. И часто вспоминала о своём Тео. Их встречи со старостой стали ещё плотнее. Теперь к библиотеке и урокам добавились тренировки,а профессор Морган настояла, чтобы они отрабатывали командные задания, потому что «у вас двоих есть потенциал, если вы перестанете пытаться перетянуть одеяло на себя». На одной из таких тренировок Том вдруг остановился посреди пустого зала и посмотрел на неё так, будто видел впервые. — Ты делаешь всё правильно, — произнёс Том неожиданно спокойно. — Ты смеёшься с соседками, язвишь на уроках, помогаешь факультету…— усмехнулся он,— и при этом ни разу не показала, что у тебя есть своя цель,это весьма впечатляет,Миллс. Виктория не стала притворяться, что не понимает, о чём речь. — У каждого есть цель. — пожала плечами слизеринка,— Просто не все хотят её афишировать. — Верно, — согласился Реддл. — Но иногда цель сама себя выдаёт,по тому, как человек двигается,— прозвучал его голос,— По тому, на что он смотрит,и по тому, чего он избегает. Девушка выдержала его взгляд, не моргая. — Тогда расскажи, что ты видишь, Реддл, — произнесла Виктория. Он усмехнулся, но ухмылка была не доброй, а расчётливой. — Пока я вижу, что ты умеешь быть незаметной, — прозвучал его голос,— И это самое опасное,Миллс. Виктория чуть склонила голову, признавая его правоту. — Иногда незаметность,Реддл, тоже оружие. — усмехнулась слизеринка. Они снова вернулись к тренировкам, но теперь между ними висело что-то новое — не просто соперничество, а взаимное признание, ведь они оба были хищниками, и каждый пытался понять, кто из них опаснее. К концу первой недели декабря Миллс начала понимать, что её план работает, но не совсем так, как девушка ожидала. Брюнетка действительно втиралась в доверие к слизеринцу, узнавала его привычки, искала зацепки, которые могли привести к крестражам. Но и он втирался в её доверие: не силой, а терпением, наблюдением, тонкими вопросами, которые заставляли её быть осторожнее. А Дамблдор, единственный, кто знал её настоящую цель, лишь молча наблюдал со стороны, понимая, что эта игра может стоить Виктории всего и что, возможно, именно в этой игре и решится судьба многих.

***

После очередной тяжёлой недели, перед двумя выходными, Виктория решила тайно пробраться на кухню, где попросила домовиху сделать ей ароматный кофе с молоком без сахара, но с овсяным печеньем в шоколадную крошку. Она шла по тёмным коридорам почти на ощупь, не зажигая палочки: лишний свет мог выдать её. Каблуки глухо стучали по каменным плитам, и каждый шаг отдавался в висках, будто напоминая, сколько всего ей пришлось сегодня выдержать. В груди всё ныло от усталости — не от физической, а от той, что копится, когда неделями держишь лицо, улыбаешься Эмили и Малии, язвит с Реддлом на уроках, а внутри всё сжимается от мысли, что каждый день, это шаг к катастрофе, которую она должна предотвратить. На кухне было тепло и пахло выпечкой, корицей и чем-то домашним, почти забытым. Здесь время будто замедлялось. У очага суетилась маленькая домовиха, которую звали Миппи. У неё были огромные глаза, как у совы, и уши, чуть оттопыренные, но такие трогательные, что на них невозможно было не смотреть. На ней был аккуратный полотняный передничек, а на шее тонкая верёвочка с крошечным медным колокольчиком, который тихо позвякивал при каждом движении. — Мисс Виктория снова пришла за тишиной? — прошептала Миппи, будто боялась спугнуть эту редкую минуту покоя. — Я сразу поняла,сразу,Мисс,вы всю неделю будто камень на плечах таскали,сейчас всё будет. И правда, всё было готово почти мгновенно: чашка с кофе, в который Миппи добавила ровно столько молока, сколько Виктория любила; блюдце с тремя печеньями — ровно столько, чтобы хватило на несколько долгих глотков, но не больше, будто домовиха знала, что аппетит у Миллс сейчас, как у птицы. Виктория опустилась на стул у маленького столика в укромном уголке кухни. Тишина здесь была не пустой, а живой — она дышала, шептала, укрывала. Здесь не нужно было быть сильной. Не нужно было просчитывать каждый взгляд, каждое слово. Слизеринка поправила свои короткие чёрные волосы, однако движение вышло дёрганым, нервным, совсем не тем безупречным жестом, которым она обычно приводила себя в порядок перед уроками. Сделала глоток. Кофе обжёг язык, но этот жар был правильным, настоящим. Он возвращал её в тело, вырывал из бесконечного прокручивания в голове фраз, маршрутов, подозрений. На ней были чёрные колготки, каблуки, свободная чёрная юбка до середины бедра, сверху любимая бордовая кофта: облегающая, но аккуратно заправленная в юбку. Поверх всего мантия Слизерина, привычная, как вторая кожа. На руке поблёскивал браслет подарок подруги из будущего, на шее кулон от отца, в ушах серьги. Макияж, как всегда, был безупречен, с ярко‑красными губами, а от самой Виктории едва уловимо пахло вишней. Этот аромат она выбрала не случайно, потому что он был её, только её, маленький якорь в чужом времени. В голове вспыхивали лица тех, по кому она скучала до острой, почти физической боли. Тео — её возлюбленный, по которому она тосковала так, что иногда казалось, будто сердце рвётся на части. Близнецы Уизли с их бесконечными шутками, сёстры Гринграсс, Гермиона и Рон, Пэнси, Блейз, Джинни… И братья — Драко и Гарри, которые стали ей настоящей семьёй, куда ближе кровных родственников. Она скучала даже по своим родителям, по жестокому отцу, чьи уроки стойкости теперь помогали ей выживать, и по хитрой матери, чьи уловки Виктория невольно перенимала. А больше всего она скучала по младшей сестре Анне, по её смеху, по тем моментам, когда можно было просто быть не охотницей за крестражами, а старшей сестрой, которая защищает. Виктория знала, ради чего всё это. Ради того, чтобы вернуть время вспять. Чтобы 2 мая не стало днём, когда все, кого она любила, погибли. Чтобы она успела уничтожить крестражи до того, как Волдеморт станет непобедимым. И ради этого она была готова на всё. — Ты нарушаешь устав школы, — прозвучал язвительный голос, разрезав уютную тишину, как нож. Виктория машинально закатила глаза, не торопясь открывать их, и сделала ещё один медленный глоток кофе. Внутри всё сжалось не от страха, а от внезапного раздражения, смешанного с усталостью. Ей хотелось просто пять минут тишины. Пять минут, когда никто не смотрит, никто не оценивает, никто не пытается разгадать её. — Я ищу спокойствие, Реддл, и я знаю об этом, — вздохнула она, наконец поднимая взгляд. В груди всё ещё ныло, но она заставила себя говорить ровно. — Думала, что хоть тут смогу выдохнуть. — усмешка настигла её уста. Том стоял у входа, высокий, собранный, с этим своим вечным выражением лица, будто он уже знал все ответы, а мир просто не успел их произнести. Но сегодня в его взгляде было что-то новое — не просто холодный расчёт, а будто лёгкое любопытство, как у человека, который наткнулся на загадку и не может пройти мимо. Слизеринец прошёл вперёд, не спрашивая разрешения, и сел напротив. Не слишком близко, чтобы это выглядело как вторжение, но и не слишком далеко, чтобы она могла притвориться, что его здесь нет. Миппи, увидев Тома, тут же втянула голову в плечи, будто хотела стать незаметной, и бесшумно исчезла за стеллажами, оставив на столе ещё одну чашку — чёрный кофе без сахара, такой, какой он всегда пил. — К сожалению, я вижу лишь то, что ты скорбишь, — усмехнулся он, но в этот раз усмешка получилась не такой острой, как обычно. Будто он сам не до конца понимал, зачем это говорит. — Неужели по возлюбленному? — покачал головой брюнет. Виктория замерла, глядя в его тёмные глаза. В этот момент ей до безумия хотелось сорваться, выкрикнуть ему в лицо всё, что она знала: что это из‑за него, из‑за того, кем он станет, все в будущем погибнут. Что Лорд Волдеморт — это он, и она здесь, чтобы остановить его. Но она не могла. Не сейчас. Не так. — Дай угадаю, Альфред рассказал? — поинтересовалась она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. — Нужно уметь выбирать друзей, — пожал плечами Том, и в этом жесте не было ни высокомерия, ни насмешки, просто привычная отстранённость, доведённая до совершенства.— он слишком болтлив, особенно будучи пьяным. Виктория покачала головой, наблюдая, как Реддл делает глоток. В этом жесте было что-то нарочито небрежное, будто он хотел показать, что ему всё равно, но она замечала, как напряжены его плечи. Он тоже был не так спокоен, как хотел казаться. — Так всё же, ты скорбишь, — произнёс он уже без насмешки, скорее с холодным любопытством, которое у него заменяло сочувствие. — Я сочувствую,пожалуй, это ужасно. — вздохнул брюнет,— К счастью, я такого не испытывал и не испытаю. — Почему же? — не удержалась Виктория. — Когда‑то ты тоже влюбишься. — Увы, но я не способен на любовь, Миллс, — усмехнулся Том, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Я был зачат под любовным зельем,поэтому я не способен на чувства. — прозвучал его голос,— Меня даже отправить не могут, но я считаю это своим преимуществом. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие. Виктория не ожидала, что он скажет это. Не ожидала, что откроет что-то настолько личное, настолько уязвимое. Обычно он прятал свою уязвимость за властью, за контролем, за тем, чтобы никто не смел подойти слишком близко. А сейчас он сам подпустил её на шаг ближе, и она не знала, что с этим делать. И тогда, неожиданно для самой себя, она тоже сделала шаг навстречу. — Знаешь, я об этом расскажу только тебе, Реддл,не знаю почему, но расскажу, — вздохнула Виктория, чувствуя, как слова сами находят дорогу наружу, будто долго копились где‑то внутри и наконец прорвались. — Я уже говорила о своей семье,в чистокровных семьях детей воспитывают по‑особенному. — пояснила она,— А поскольку мой отец так и не дождался наследника, он решил, что этим наследником стану я. — усмехнулась брюнетка,— Моей младшей сестре доставалась вся любовь, а мне жестокость и боль. Голос дрогнул на слове «боль», но она не дала ему сломаться. Сжала пальцы вокруг чашки, чувствуя тепло фарфора,которое успокаивало. — Мы не учили заклинания, мы применяли их на практике. — произнесла она,— За непослушание был Круциатус в голову,он был жестоким, но справедливым мужчиной. — призналась слизеринка,— Потому что благодаря ему я выросла сильной и стойкой. Том слушал. Не перебивал, не вставлял язвительных замечаний, не пытался доказать, что она преувеличивает. Просто смотрел на неё, и в его взгляде не было ни осуждения, ни жалости — только внимание. Острое, как лезвие, но сейчас направленное не против неё, а на неё. Как будто он пытался собрать из её слов новую картину, которую раньше не мог разглядеть. — Я помню твой боггарт, — произнёс Реддл. — Им был твой отец. — Да, — согласилась Миллс, и на этот раз не стала прятать правду за иронией. — Потому что он был моим самым большим страхом,и моим главным учителем. — произнесла она,— Даже мой возлюбленный не знает об этом, — добавила Виктория, глядя ему прямо в глаза. — Но я так решила,и теперь ты знаешь один из моих страхов, Реддло,решать тебе, что с этим делать. Это был расчёт. Она знала это. Дать ему кусочек правды, чтобы он поверил в её уязвимость, чтобы перестал видеть в ней только загадку и начал видеть человека. И, возможно, в ответ он тоже станет чуть менее осторожным. Но в этот момент расчёт смешался с чем‑то ещё — с усталостью от того, что слишком долго приходилось всё держать в себе. Том молчал долго. Так долго, что Виктория начала сомневаться, правильно ли она поступила. Может, она дала ему слишком много. Может, теперь он использует это против неё. Но когда он наконец заговорил, голос его звучал непривычно серьёзно, без обычной насмешливой интонации,которая была свойственна ему. — Я никогда никому не расскажу об этом,я не разочарую тебя,— произнёс он, и в этих словах не было пафоса, только простая, твёрдая уверенность. — И не предам твоё доверие, Миллс. — Обещаешь? — поинтересовалась Виктория, прищурившись, пытаясь прочесть в его лице хоть намёк на ложь, на ту привычную хитрость, которую она так хорошо знала. — Обещаю, — кивнул он, не отводя взгляда. И они замолчали. Тишина теперь была другой. Не той уютной, в которой Виктория пыталась спрятаться от всего мира, а напряжённой, хрупкой, наполненной тем, что только что между ними произошло. Они оба скинули свои маски, совсем чуть‑чуть, на одно короткое мгновение. Брюнетка показала свой страх, а слизеринец свою уязвимость. И каждый из них сделал это с расчётом: она хотела, чтобы он начал доверять ей, чтобы стал чуть менее осторожным, чуть более открытым; он хотел понять, что она за человек, чтобы разгадать её тайну и использовать это знание. Но в эту минуту расчёты отступили на второй план. Осталась только эта странная, неловкая тишина, в которой они сидели друг напротив друга, и каждый пытался понять, что делать с тем, что теперь знает о другом. Виктория допивала остывающий кофе, чувствуя, как тепло постепенно уходит, оставляя после себя только горьковатый привкус. Том смотрел куда‑то в сторону, будто пытался собрать в голове новую картину из тех кусочков, которые она ему дала. Где‑то в глубине кухни тихо шуршала Миппи, передвигая кастрюли и миски, и этот тихий, привычный звук напоминал, что мир продолжает жить, даже когда в нём случаются такие хрупкие, важные мгновения. И в этой тишине, между двумя людьми, которые привыкли никому не доверять, на мгновение возникло что‑то похожее на доверие. Хрупкое, ненадёжное, готовое рассыпаться от одного неверного слова, но всё‑таки настоящее.

***

Суббота началась для Виктории довольно рано, наверное, по привычке. Даже в выходные её тело будто не верило, что можно позволить себе лишние десять минут сна, она проснулась ещё до того, как первые лучи солнца коснулись стёкол, и какое‑то время просто лежала, прислушиваясь к тишине комнаты. Соседки ещё спали, их дыхание было ровным, спокойным, а воздух в спальне прохладным, с тем особенным, чуть солоноватым оттенком, который бывает только в подземельях Слизерина. Виктория тихо села на кровати, подтянув колени к груди, и на мгновение закрыла глаза, впитывая эту редкую минуту тишины. Здесь, в спальне Слизерина, утро ощущалось иначе, чем в других факультетах: не было ни весёлого гомона, ни торопливых сборов, ни распахнутых настежь окон. Всё было сдержанно, аккуратно, будто даже тишина здесь должна была соответствовать определённому стандарту. Брюнетка встала, стараясь не шуметь, и подошла не к окну, потому что в спальнях Слизерина окон не было: их заменяли узкие вентиляционные прорези высоко под потолком, через которые едва пробивался свет. Вместо этого она направилась к выходу из спальни, а затем по коридору к общей гостиной, откуда можно было выйти к небольшому внутреннему дворику. Именно оттуда открывался вид, который Миллс так любила: не на сад, а на замёрзшее Чёрное озеро, на крутые скалы, обступившие Хогвартс, и на небо, которое в декабре казалось особенно высоким и пронзительно‑голубым. На улице лежал снег пушистый, свежий, укрывший окрестности мягким белым покрывалом. Виктория остановилась у каменной балюстрады, прислонив ладонь к холодному камню. Озеро застыло, превратившись в гладкое зеркало, в котором отражались серые скалы и редкие лучи солнца. Вдалеке, у берега, иней серебрился на камышах, а над водой висела тонкая пелена морозного тумана, будто сам воздух боялся шевельнуться и спугнуть эту хрупкую красоту. Соседки всё ещё спали, поэтому брюнетка спокойно приняла душ в комнате, наслаждаясь горячей водой, которая смывала остатки ночных снов и тревожных мыслей. После она высушила волосы заклинанием — аккуратно, без спешки, чтобы волны легли ровно, не превращаясь в беспорядочные кудри. И вот они снова выглядели аккуратно и волнисто, обрамляя лицо мягкими завитками. Макияж она делала как всегда: чётко, уверенно, будто это был ещё один ритуал, возвращающий контроль над собой. Тон кожи ровный, едва заметные тени, подчёркивающие глубину глаз, и, конечно, красная помада — яркая, смелая, как её характер. Этот оттенок был не просто деталью образа,ведь он напоминал ей, что даже в самые тихие дни слизеринка не обязана быть незаметной. Её выбор одежды пал на чёрные зауженные брюки, которые идеально легли по фигуре, подчёркивая стройность и лёгкую собранность её походки. Поверх чёрная облегающая кофта без выреза: лаконичная, но выразительная. На шее кулон, подарок отца из будущего, тонкий и изящный, словно напоминание о том, что где‑то есть время, где её ценят. В ушах серьги, на руке браслет от подруги, а маникюр был безупречен: ногти аккуратно подпилены, лак — нейтральный, не отвлекающий внимание от главного. Сверху Миллс накинула тёплое пальто довольно плотное, защищающее от декабрьского ветра. Шарф с гербом Слизерина она обернула вокруг шеи так, чтобы он не только согревал, но и служил своеобразным щитом: да, она слизеринка, и не собирается этого прятать. Палочку она спрятала во внутренний карман пальто, не потому, что ждала неприятностей, а потому, что привыкла быть готовой ко всему. На ноги надела сапоги на каблуке: не для красоты, а чтобы чувствовать себя выше, увереннее, будто каждый шаг должен быть твёрдым. Деньги у неё всегда были с собой, небольшая сумма в потайном кармашке, на случай, если захочется купить горячий шоколад в «Трёх мётлах» или что‑то маленькое, но приятное. Сегодня она будет снова гулять в компании Флимонта, который наконец‑то познакомит её со своей дамой сердца — Юфимией. А также с ними будут близнецы Пруэтты: наверное, Гидеон и Фабиан снова будут спорить о чём‑нибудь нелепом, о том, кто быстрее добежит до Хогсмида или кто лучше владеет заклинанием левитации. Правда, она не знала, будет ли с ними Изабель. Виктория решила провести субботу в компании своих друзей с Гриффиндора и, возможно, новой подруги с Когтеврана. Это было важно, ведь иногда нужно было просто смеяться, спорить, есть сладости и не думать о том, что мир может рухнуть. Девушка покинула подземелья, поднимаясь по каменным ступеням к выходу из замка. Здесь, ближе к поверхности, воздух становился другим — более живым, наполненным запахами снега и хвои, криками сов и далёким смехом учеников. Внутренний дворик встретил её морозной свежестью и ярким светом. Обычно здесь в выходные было много учеников: кто‑то кидался снежками, кто‑то строил снежных драконов, кто‑то просто стоял, любуясь видом. Но сейчас людей было мало, большинство ещё нежились в постелях, не желая расставаться с теплом. Смех близнецов она услышала ещё до того, как увидела их: звонкий, заразительный, он разносился по дворику, словно маленькие молнии, разрезающие морозный воздух. Виктория покачала головой, не скрывая улыбки. Снова спорили. Флимонт стоял чуть в стороне, с привычной ухмылкой, одной рукой обнимая за плечи уверенную, но спокойную Юфимию. Когтевранка была прилежной ученицей и всегда одета с иголочки: её пальто было аккуратно застёгнуто, шарф повязан ровно, а волосы убраны в аккуратную причёску, из которой не выбивалось ни одной пряди. В отличие от вечно небрежного Поттера, который выглядел так, будто только что выбрался из снежной битвы и не собирался возвращаться к порядку. Заметив две рыжие головы близнецов, Виктория решила тихо подкрасться, чтобы напугать их. Она двигалась бесшумно, привычная к тому, чтобы оставаться незаметной, когда это нужно. Монро, стоявшая неподалёку, заметила её манёвр и ухмыльнулась, одобрительно кивнув в сторону Миллс. — Снова спорите? — слишком громко произнесла слизеринка, обнимая двух высоких парней за локти и втискиваясь между ними. — Виктория! — воскликнул Фабиан, подпрыгнув от неожиданности и чуть не потеряв равновесие на скользкой дорожке. — Змейка! — одновременно прозвучал голос Гидеона. Пруэтты взглянули друг на друга, а после на неё с одинаковыми ухмылками, в которых читалась и насмешка, и искренняя радость. — Настоящая, — начал говорить Фабиан. — Змейка, — продолжил Гидеон. — Со Слизерина! — воскликнули близнецы уже одновременно, хлопнув в ладони, и их смех снова разнёсся по дворику, разгоняя остатки утренней тишины. Виктория лишь покачала головой, не скрывая ухмылки. В этом было что‑то родное: их дразнилки, их шум, их бесконечная энергия, которая будто заряжала даже тех, кто привык держаться в стороне. — Красотка, наконец‑то ты пришла, — произнёс Поттер, шагнув вперёд и чуть взъерошив волосы, будто пытался придать себе хоть каплю презентабельности. — Хочу познакомить тебя с той самой, которая украла давным‑давно мой разум. — О, боже, Поттер, заткнись! — фыркнула смущённо Юфимия, слегка толкнув его локтем, но в её глазах светилась улыбка. — Я Юфимия Блэк, рада познакомиться. С улыбкой она протянула ладонь, и Виктория с охотой пожала её. Рукопожатие было крепким, уверенным — таким, какое бывает у тех, кто знает себе цену. — Ну, раз все готовы, то давайте сегодня оторвёмся! — воскликнула Изабель, глядя на своих друзей с азартом, от которого даже мороз казался не таким колючим. Все разом воскликнули что‑то своё, кто‑то засмеялся, кто‑то подбодрил, кто‑то просто кивнул, соглашаясь без слов. И они двинулись вперёд: Флимонт и Юфимия держались за руки, их шаги были синхронными, будто они уже давно научились идти в одном ритме. Гидеон обнял Викторию за плечи, легко, по‑дружески, не пытаясь ничего доказать. С другой стороны шёл Фабиан с Изабель, они о чём‑то тихо переговаривались, и в их голосах не было спора, только лёгкое подтрунивание, которое бывает между близкими людьми. Они двинулись в сторону Хогсмида, и с каждым шагом снег хрустел под сапогами, а воздух становился всё свежее. Виктория глубоко вдохнула, чувствуя, как холод пробирается под пальто, но не обжигает, а бодрит. В этот момент она позволила себе не думать о будущем, не прокручивать в голове планы, не вспоминать о крестражах и о том, сколько всего ей предстоит. Сейчас были только друзья, снег, смех и ощущение, что, возможно, даже в самом тяжёлом времени можно найти несколько часов настоящего покоя.

***

Дорога до Хогсмида шла через заснеженную тропу, которая петляла между голых чёрных деревьев. Снег здесь лежал плотным слоем, и каждый шаг отдавался хрустом, будто кто‑то нарочно рассыпал под ногами тысячи крошечных стёклышек. Воздух был колючим, но не злым, он бодрил, заставлял щёки гореть, а мысли становиться яснее. Близнецы Пруэтты шли чуть впереди, то и дело сталкиваясь плечами, будто не могли поделить пространство, и спорили о самом нелепом: о том, можно ли сварить зелье из снега, если добавить в него щепотку перца, или получится просто очень холодная обида. — Я говорю, сработает! — горячился Фабиан, размахивая руками так, что чуть не сбил с головы шапку случайному первокурснику. — Это же магия! — воскликнул он,— Снег вода, вода стихия, стихия является силой! — Сила у тебя в языке, а не в зельях, — фыркнул Гидеон, закатывая глаза. — Ты в прошлом месяце пытался сделать освежающий напиток из полыни и чуть не отравил Изабель. — усмехнулся он. Виктория шла между ними, слушая их перепалку, и уголки её губ сами собой ползли вверх. Она не вмешивалась, не пыталась их урезонить,ей нравилось это бесконечное, шумное противостояние, в котором не было настоящей злости, только привычная, родная дерзость. И каждый их спор, каждая колкость, каждый смешок отзывались в ней странным теплом: она знала, что эти двое станут легендой, что их имена будут шептать в коридорах даже спустя десятилетия. А ещё она знала, что у них впереди, слишком мало времени, чтобы тратить его на тишину. И потому сейчас она жадно впитывала каждую их нелепую фразу, будто пыталась сохранить их живыми хотя бы в памяти. Изабель шла рядом с близнецами, то чуть отставая, то обгоняя их, и явно поставила себе целью довести Фабиана до нервного тика. Её колкие фразочки сыпались одна за другой, как мелкие снежки, которые не ранят, но заставляют вздрагивать. — Ты уверен, что это дорога в Хогсмид, а не к логову тролля? — поинтересовалась Монро, скептически оглядывая тропу. — Потому что у меня такое чувство, что мы идём туда, где даже призраки боятся появляться. — Очень смешно, — буркнул Фабиан. — Я отлично знаю эту дорогу,я по ней бегал ещё до того, как ты научилась отличать заклинание левитации от заклинания левитации ботинок. — О, так ты всё‑таки признаёшь, что путаешь их? — Изабель подняла бровь, и в её глазах заплясали озорные искры. — Это прогресс. Фабиан только фыркнул, но в этом фырканье не было обиды, скорее привычное раздражение, смешанное с чем‑то похожим на восхищение. Гидеон хохотнул, прикрыв рот варежкой, и бросил на Монро короткий одобрительный взгляд: мол, молодец, дожала. Флимонт и Юфимия шли чуть позади, держась за руки. Их шаги были почти синхронными, будто они уже давно научились идти в одном ритме. Поттер то и дело наклонялся к Блэк, шептал ей что‑то на ухо, и она смеялась — тихо, но так искренне, что этот смех звенел чище хрусталя. Иногда он останавливался, чтобы смахнуть с её шарфа снежинку, или поправлял воротник пальто, будто хотел защитить её от самого ветра. А Юфимия смотрела на него так, будто в нём был весь свет, который ей нужен. И Виктория, наблюдая за ними, улыбалась. В груди становилось тесно от странного, щемящего чувства: она знала их внука. Знала Гарри, того самого мальчика, который однажды станет ей братом, тем, кто будет стоять рядом, когда весь мир рушится. И видеть сейчас, как эти двое, такие молодые, такие живые, строят свой маленький, хрупкий мир, было почти невыносимо трогательно. Она мысленно шептала им: «Живите,будьте счастливы,и пусть у вас будет время». Брюнетка слушала перепалки, улыбалась шуткам, но сама почти не говорила. Внутри неё тихо шелестела эта странная, горьковато‑сладкая тишина: она знала будущее этих людей, знала, сколько боли и радости им предстоит, и потому ей хотелось просто слушать, как они смеются сейчас, пока всё ещё возможно. Гидеон, кажется, единственный, кто заметил её молчание. Он шёл рядом, то и дело поглядывая на неё, будто пытался прочесть что‑то в её лице, но не решался спросить сразу. И только когда они свернули на главную улицу Хогсмида, где пахло горячим шоколадом, пряниками и дымом из труб, он замедлил шаг, подстраиваясь под её темп, и мягко положил ладонь ей на плечо. — Эй, Змейка, — тихо позвал он, когда остальные ушли чуть вперёд и теперь спорили, куда пойти сначала: в «Три метлы» или в кондитерскую. — Ты сегодня какая‑то тихая,не потому, что с нами плохо, правда? Виктория покачала головой, улыбнулась, на этот раз чуть шире, чтобы он точно поверил. — Нет,Гидеон, — прошептала Миллс. — С вами как раз очень хорошо,просто иногда тишина внутри бывает громче крика. Гидеон не стал давить, не стал требовать объяснений. Он просто кивнул, будто понял без слов, и пошёл рядом, не отставая, но и не пытаясь заполнить тишину пустыми фразами. В Хогсмиде было шумно и уютно одновременно. Улицы были украшены гирляндами, которые мерцали в морозном воздухе, как застывшие звёзды. Из труб валил дым, витрины манили разноцветными огнями, а воздух был пропитан запахом выпечки и горячего сидра. Они зашли в кондитерскую, и там стало совсем по‑домашнему: тепло, сладко, шумно. Близнецы тут же бросились к витрине, споря, что взять: шоколадные лягушки или ириски, которые прилипают к зубам и заставляют всех вокруг смеяться. Изабель закатывала глаза, но всё равно тянулась к коробке с мятными леденцами. Флимонт и Юфимия стояли у прилавка, тихо переговариваясь, и он время от времени касался её руки, будто хотел убедиться, что она здесь, настоящая. Виктория стояла чуть в стороне, оглядывая эту маленькую, живую картину, и чувствовала, как внутри что‑то медленно, осторожно оттаивает. Она знала, что впереди её ждёт тьма, что ей придётся делать выбор, от которого зависит слишком многое. Но сейчас, в этой кондитерской, среди смеха и споров, она могла позволить себе просто быть. Быть девушкой, которая пришла погулять с друзьями, которая улыбается шуткам близнецов, радуется за Поттера и Блэк, терпит колкости Монро и ценит молчаливое понимание Гидеона. Она взяла себе горячий шоколад — густой, сладкий, с пенкой, которая прилипала к верхней губе и заставляла её улыбаться ещё шире. Сделала глоток, закрыла глаза на мгновение и прошептала про себя: «Спасибо за сегодня и за них».

***

День в Хогсмиде пролетел, как одно мгновение, будто кто‑то щёлкнул пальцами, и солнце, едва успев подняться, уже начало клониться к закату. Небо из пронзительно‑голубого стало лиловым, с прожилками алого у горизонта, а снег под ногами из искрящегося превратился в матовый, приглушённый сумерками. После кондитерской они заходили ещё в пару лавок: в «Зонко» близнецы чуть не перевернули полку с хлопушками, споря, какая из них громче. Гидеон, смеясь, уверял, что его выбор — это классика, проверенная годами, а Фабиан доказывал, что классика скучна и надо брать то, что взрывается с тройным эхом. Изабель, закатывая глаза, вытаскивала из‑под их рук хрупкие склянки с пузырящимися смесями, бормоча: «Если это разобьётся, я скажу, что вы сами прыгнули на полку». Потом все вместе стояли у витрины «Сладкого королевства», разглядывая новые виды конфет. Флимонт, смеясь, купил Юфимии коробку лимонных леденцов — её любимых, как он шепнул Виктории, будто это был величайший секрет. Блэк вспыхнула лёгким румянцем, но тут же спрятала улыбку за воротником шарфа, а Поттер смотрел на неё так, будто в этой коробке леденцов заключалась вся магия мира. Миллс улыбалась, кивала, отвечала на вопросы, но большую часть времени просто наблюдала. Она ловила каждую мелочь: как старший Пруэтт незаметно придерживает Фабиана, чтобы тот не поскользнулся на обледеневшей ступеньке,как Монро, хоть и язвит без остановки, всё равно каждый раз чуть замедляет шаг, если кто‑то отстаёт, как Флимонт смотрит на Юфимию не как на идеал, а как на человека, рядом с которым ему спокойно. И от этого спокойствия, от этой обычной, тёплой заботы у Виктории в груди становилось тесно. Она знала, что однажды эти люди станут частью истории, которую она будет помнить не по учебникам, а по этим вот мелочам: по запаху леденцов, по хрусту снега, по тому, как кто‑то тихо смеётся, прикрыв рот варежкой. Когда сумерки окончательно сгустились, а из труб Хогсмида потянулся густой, уютный дым, компания нехотя двинулась обратно к Хогвартсу. Дорога теперь казалась длиннее: ноги устали, щёки горели от мороза, а в воздухе кружились первые снежинки вечернего снегопада — крупные, ленивые, будто сами не решались упасть. Близнецы шли впереди, уже не споря, а скорее перебрасываясь короткими фразами, в которых чувствовалась усталость и довольство,Изабель шла рядом с ними. Поттер и Блэк держались за руки, их плечи почти соприкасались, и они шли так, будто весь мир сузился до этой узкой тропы, до этого вечера, до их общего дыхания, превращающегося в пар. Виктория шагала рядом с ними. И в этом молчаливом присутствии было столько тепла, что слизеринка вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. Ей захотелось сказать им что‑то важное, что‑то настоящее, но слова не находились, и она просто чуть улыбнулась им в темноте, когда очередной фонарь на стене замка выхватил из сумерек его лицо. — Ты сегодня много молчала, — тихо произнёс Гидеон, не глядя на неё, будто боялся спугнуть момент,подошедший к ней, — Но знаешь иногда молчать рядом тоже разговор. Миллс кивнула, не доверяя собственному голосу. — Спасибо, — прошептала она. — За то, что не заставляешь меня говорить, когда не хочется. Пруэтт только пожал плечами, будто это было самое обычное дело, но в его улыбке мелькнуло что‑то тёплое, почти братское. У входа в Хогвартс они остановились не потому, что нужно было прощаться, а потому, что никто не хотел, чтобы этот день заканчивался. Снег теперь падал густо, укрывая ступени и перила, и в свете фонарей кружился, как волшебная пыльца. — Ну, завтра снова будет выходной,а потом учёба, зелья, Слизернот и всё такое, — протянул младший Пруэтт, нарочно делая трагичное лицо, отчего все невольно рассмеялись. — И ты опять перепутаешь ингредиенты, — подхватила Монро, но на этот раз в её голосе не было яда, только привычная насмешливая нежность. Флимонт притянул Юфимию чуть ближе, будто хотел укрыть её от холодного ветра, и улыбнулся всем сразу. — Спасибо, что пошли с нами, — произнёс Поттер просто, и в этих словах было столько искренности, что даже близнецы перестали паясничать и серьёзно кивнули. Юфимия кивнула Виктории, её глаза блестели в полумраке. — Рада, что ты была с нами сегодня, — тихо произнесла Блэк. — С тобой как‑то спокойнее. Миллс хотела ответить что‑то остроумное, привычное, но вместо этого просто кивнула и улыбнулась. — Я тоже рада, — призналась брюнетка. Они начали расходиться по своим факультетам. Близнецы махнули руками, пообещав завтра снова устроить какой‑нибудь переполох,и Изабель подмигнула Виктории и пошла в вместе с ними, оставив после себя только лёгкий шлейф морозного воздуха и ощущение, что без её колкостей день был бы чуть менее живым. Флимонт и Юфимия ещё немного постояли у дверей, будто не могли заставить себя расстаться даже на несколько часов, а потом всё же пошли в разные стороны, оглядываясь друг на друга до последнего. Но даже,когда они все разошлись, Виктория ещё долго чувствовала это тихое, надёжное присутствие рядом. Тихо, почти беззвучно, она прошептала в темноту,глядя им вслед. — Спасибо вам за этот день,— усмехнулась слизеринка,— За то, что вы такие настоящие. И пошла дальше, вниз, туда, где её ждали тишина, тьма и собственные мысли. Но теперь она знала: даже в самой холодной тишине можно хранить тепло одного хорошего дня.

***

Виктория вошла в гостиную Слизерина,и тут же будто врезалась в ледяную стену чужого ожидания. В центре, в самом тёмном и почётном углу, в кресле, будто выточенном из самой тьмы, сидел Том Марволо Реддл. Он не просто занимал место — он владел им, каждым сантиметром пространства вокруг, каждым вздохом в комнате. Как всегда. — Миллс, рад видеть тебя, — усмехнулся он, не поднимая головы сразу, будто давал ей прочувствовать эту паузу, эту долю секунды, когда она стояла перед ним, как на допросе. Потом медленно поднял глаза, и в них мелькнуло что‑то, от чего у Виктории по спине пробежал не мороз, а предупреждение. — После прогулки с предателями крови и грязнокровками. — протянул язвительно брюнет. Миллс не дрогнула. Она скрестила руки у груди, не для защиты, а чтобы удержать внутри ту ярость, что рвалась наружу, и посмотрела на него так холодно, будто его слова были не оскорблениями, а пылинками, которые она сейчас смахнёт. — Иронично слышать такое от полукровки, — произнесла она ровно, без вызова, но с той интонацией, которая бьёт точнее крика. Реддл поднялся — не резко, а плавно, как змея, которая знает, что жертва уже поймана. Он двигался к ней, и каждый его шаг отдавался в тишине гостиной, как удар маятника. Его глаза на мгновение вспыхнули алым — не магией, а чем‑то куда более опасным: гневом, который он умел прятать лучше любого заклинания. И Виктория знала почему: потому что она видела этот отблеск раньше. Потому что она знала его секрет. Чёрт бы побрал её язык. — Очень интересно, — протянул слизеринец, растягивая слова, как тонкую нить, готовую вот‑вот лопнуть. — Мне льстит, что ты не поленилась узнать мою родословную. Староста остановился напротив неё, нарочно подчёркивая разницу в росте, заставляя её чуть задрать голову, будто признавая его высоту, его власть. Но Виктория не опустила взгляда. — О, это было довольно легко, Реддл, — брюнетка чуть приподняла уголок губ, и эта усмешка была не дерзкой,а опасной. — Ведь ты сам роешь информацию на меня, пытаясь доказать всем, что я не просто ученица по обмену. Обидно, что никто не верит такому прилежному мальчику? Реддл наклонился к её лицу не для поцелуя, не для шёпота, а чтобы показать, что он может подойти так близко, как захочет, и никто ему не помешает. — Нет, мне абсолютно плевать, — процедил он, и в этом «плевать» было столько яда, что хватило бы на целый курс зелий. — Потому что в один день я докажу это всем,а пока ты будешь бояться, ведь я выясню твой секрет, Миллс. И, обойдя её, словно она была не человеком, а лишь помехой на пути, он направился к выходу на патрулирование, или на охоту, или на что‑то ещё, что он называл служением факультету. Слизеринка не смотрела ему вслед. Она смотрела в одну точку на ковре, пока дрожь, которую она так старательно прятала, не начала пробиваться сквозь пальцы, сквозь стиснутые зубы, сквозь всю её броню. Только когда за ним закрылась дверь, она опустилась в кресло не величественно, как он, а просто потому, что ноги больше не держали. Холод подземелий теперь не казался ей чужим: он был её союзником, он смывал с неё липкий след его взгляда, его слов, его обещаний. Девушка ненавидела 1944 год. Ненавидела каждый его камень, каждый портрет, каждую тень, которая шептала имя Реддла, как молитву. Она мечтала вернуться в своё время, туда, где её ждали не тайны и не враги, а друзья, смех, горячий шоколад и простые радости, которые здесь казались роскошью. Но она не могла. Не пока не уничтожит Тома Реддла. Не пока не сотрёт с лица земли каждый его крестраж, каждую каплю тьмы, которую он успел разлить по миру. Собравшись с силами, Виктория выпрямилась, снова натянула на лицо ту самую маску — спокойную, непроницаемую, будто ничего не случилось. Маска была её щитом, её заклинанием невидимости, её способом выжить. Она встала и пошла к своей комнате, не оглядываясь, не позволяя себе думать о том, что завтра снова придётся встретиться с Реддлом, снова играть в эту игру, где ставка не баллы факультета, а её жизнь. В спальне было тихо. Соседки уже спали, и даже их дыхание звучало как обещание: здесь, в этой комнате, можно на несколько часов забыть, кто ты и зачем ты здесь. Миллс сняла пальто, аккуратно повесила его на спинку стула, привычка доводить всё до порядка, даже когда внутри всё рассыпается. Потом легла, не раздеваясь до конца, только стянув сапоги и накрывшись одеялом, будто оно могло защитить её не от холода, а от завтрашнего дня. Перед тем как закрыть глаза, она на мгновение позволила себе вспомнить не Реддла, не угрозы, не крестражи. Она вспомнила Гидеона, который понял, что ей не нужно говорить. Вспомнила смех близнецов, колкости Изабель, тихий взгляд Юфимии и то, как Флимонт купил ей лимонные леденцы, будто это был самый важный поступок в его жизни. И в этой темноте, среди чужих стен и чужих секретов, Виктория прошептала не в пустоту, а тем, кого хотела защитить от этого ужаса войны. — Я справлюсь. — прошептала она,—  Ради тебя,мой Тео. А потом уснула, зная, что сон будет коротким, а утро холодным. Но сегодня она имела право на эту маленькую передышку.

***

Утро для Виктории началось ближе к обеду, будто кто‑то незаметно переставил стрелки часов, и день решил дать ей короткую передышку. Вчерашний вихрь из смеха, снега, разговоров и тяжёлых взглядов Реддла выжал из неё все силы, оставив только тихую, густую усталость, в которой тонули даже тревожные мысли. Соседки, Эмили и Малия, уже ушли — на столе у зеркала Виктория заметила аккуратно положенную записку: «Если проспишь всё на свете, мы оставили тебе круассан под салфеткой. И не вздумай говорить, что не любишь — мы знаем». Уголки губ дрогнули в слабой улыбке: даже такая мелочь, как спрятанный круассан, вдруг ощущалась как забота, за которую хочется держаться. Брюнетка тихо вздохнула, потянулась, чувствуя, как ноют мышцы после вчерашней прогулки по заснеженным тропам, и наконец встала. В комнате было прохладно, но не зябко: каменные стены хранили ночной холод, а узкие окна едва пропускали свет. Душ она принимала медленно, позволяя горячей воде смывать с себя не только дорожную пыль и запах снега, но и липкое ощущение вчерашнего разговора с Реддлом. Тёплые струи будто стирали с кожи его слова, его взгляд, его обещание: «Я выясню твой секрет». Виктория закрыла глаза и на несколько минут просто стояла, слушая, как вода стучит по кафелю, как затихает внутри та звенящая напряжённость, которая не отпускала её весь вечер. Когда она вышла, завернувшись в полотенце, в комнате уже пахло чем‑то свежим — Браун, видимо, оставила приоткрытым флакон своих любимых духов: лёгкий аромат жасмина и мяты. Виктория улыбнулась,в этом тоже была своя магия — не заклинания, не зелья, а маленькие привычки людей, которые делают чужое пространство чуть более своим. Одевалась она без спешки, но с привычной тщательностью. Сегодня не хотелось ничего броского, ничего, что цепляло бы взгляд. Простая тёмно‑зелёная юбка, тёплый свитер цвета старого мха, поверх абсолютно ничего,кроме пальто. Волосы она оставила распущенными, несколько прядей свободно лежать у лица не ради красоты, а потому что так было легче, будто они прикрывали её, как тонкая вуаль. На шею привычно легла цепочка с медальоном. Перед тем как выйти, слизеринка на секунду задержалась у зеркала. В отражении смотрела девушка, в глазах которой читалась усталость, но не сломленность. Она чуть приподняла подбородок не вызывающе, а как человек, который знает: впереди ещё много тяжёлых дней, но сегодня она имеет право просто пойти на обед, съесть круассан и посидеть рядом с теми, кто не ждёт от неё подвигов. Большой зал встретил её шумом и светом, сотни свечей парили под потолком, отбрасывая на столы золотистые блики, а воздух был пропитан запахом жареного бекона, свежего хлеба и горячего какао. Виктория шла между длинными столами, чувствуя на себе взгляды, но теперь они не казались ей острыми. Она не смотрела на знакомые места потому что их здесь ещё не было. Ни стола, где обычно сидел Гарри, ни уголка, куда вечно тянулась Гермиона, ни той суеты, которую создавали близнецы Уизли. И всё же она видела их не здесь, не в этом 1944 году, а в своих воспоминаниях, таких ярких, будто они стояли прямо перед ней. В этих воспоминаниях Гарри сидел рядом с Драко, они не были родными братьями, но для Миллс это не имело значения: они были её семьёй. Гарри иногда хмурился, будто на нём лежала тяжесть всего мира, но стоило Драко отпустить какую‑нибудь колкость, как он тут же фыркал и закатывал глаза, и эта привычная перепалка делала всё чуть легче. А Гермиона, та всегда была на Когтевране, вечно с книгой, вечно в поисках ответа, который спасёт их всех. Она была голосом их компании, её совестью и её компасом. Фред и Джордж носились между столами, будто заряженные не магией, а чистым озорством, Джинни закатывала глаза, но в её глазах плясали те же искры, что и у братьев. Рон ел так, будто это был последний приём пищи в его жизни, и при этом успевал хохотать над каждой шуткой. И среди всех этих образов ярче всех вспыхивал Тео. Её Теодор Нотт. В воспоминаниях он всегда оказывался там, где ей становилось тяжелее всего: не говорил громких слов, не пытался всё исправить, просто вставал рядом, плечом к плечу, и этого было достаточно. Виктория помнила его усмешку, чуть кривую, будто он сам не верил, что может быть добрым; помнила, как он прятал беспокойство за колкостями, а потом, когда они оставались вдвоём, вдруг становился таким открытым, что от этой искренности у неё перехватывало дыхание. В её мыслях он был не просто возлюбленным, он был её тихим убежищем. И сейчас, шагая по залу, брюнетка будто чувствовала его руку на своей спине — лёгкую, уверенную, будто он шёл рядом, прикрывая её спину. Пэнси где‑то неподалёку спорила с профессором Снейпом. Северус стоял прямо, с той особенной собранностью, которая потом стала его визитной карточкой, и смотрел на Пэнси так, будто одним взглядом мог превратить её язвительность в аккуратные строчки эссе. — Я не обязана писать про стабилизацию летучих компонентов, если считаю, что важнее изучать влияние лунных фаз! — горячилась Паркинсон, взмахнув руками, будто пыталась доказать не только словами, но и жестами. — Именно поэтому вы и напишете про стабилизацию, — спокойно, но твёрдо отвечал Снейп. — Потому что в магии нет «важнее» и «неважнее»,есть дисциплина,Мисс Паркинсон,и умение делать то, что нужно, даже если это не нравится. Виктория на секунду замерла, наблюдая за этой сценой, и в груди у неё шевельнулось странное чувство: даже в этом споре, в этой строгости её крестного, было что‑то надёжное, как будто мир всё равно держится на тех, кто не даёт хаосу победить. Сёстры Гринграсс — Дафна и Астория сидели в компании её любимых друзей, блондинка была тихой, будто пряталась в собственной тени от шуток Блейза,а Астория всё время её подбадривала, шептала что‑то, подсовывала конфету, язвила на всех, кто подходил слишком близко. Эти образы вспыхивали в голове Виктории один за другим, яркие, живые, словно она видела их не воспоминаниями, а прямо сейчас. Но она знала: всё это из будущего. Из того времени, где они все были друзьями, где они смеялись, ссорились, мирились и снова шли вперёд, плечом к плечу. Здесь, в 1944 году, этих людей ещё не существовало в её жизни или существовали совсем другими. И от этой мысли становилось одновременно тепло и горько: тепло от того, что они есть, горько от того, как далеко они сейчас. Но именно эти воспоминания держали её на ногах. Ради них Миллс должна выдержать всё это. Ради Тео, ради Гарри и Драко, ради Гермионы, ради всей их шумной, неидеальной, самой настоящей семьи. Ради них она обязана не сломаться под взглядом Реддла, не поддаться страху, не потерять себя в этом холодном, чужом 1944 году. Эмили подняла голову, когда Виктория подошла, и чуть подвинулась, освобождая место. — Наконец‑то проснулась, — улыбнулась шатенка, но в улыбке не было насмешки, только облегчение. — Мы уже думали, придётся посылать спасательную экспедицию в твою комнату. Райз подтолкнула к ней тарелку с круассаном и чашку какао. — Вот,Ви,и не говори, что не хотела, — буркнула она, но тут же подмигнула, чтобы брюнетка не приняла это за грубость. Виктория села, чувствуя, как тепло от чашки медленно поднимается по пальцам, разливается по ладоням и дальше по всему телу. Она взяла круассан, отломила кусочек и на мгновение закрыла глаза, позволяя себе просто быть здесь: в Большом зале, рядом с соседками, в воскресенье, когда не нужно никуда спешить и можно не быть той самой Викторией Миллс, у которой на плечах лежит судьба целого мира. — Спасибо, — тихо произнесла она, глядя на Эмили и Малию. — За это,за то, что не спрашиваете, почему я такая тихая. Эмили чуть наклонила голову, будто поняла больше, чем Миллс хотела сказать. — Иногда тишина тоже язык,Ви, — спокойно произнесла Браун. — И мы его понимаем. Малия хмыкнула, но кивнула, подтверждая: да, понимаем. И Виктория впервые за долгое время почувствовала, как внутри что‑то медленно, осторожно расправляется. Не до конца, не навсегда — но достаточно, чтобы сделать ещё один глоток какао, чуть шире улыбнуться и сказать: — Расскажите, что тут было, пока я спала,хоть что‑нибудь. — посмеялась брюнетка,— Хоть про то, как спорили с Макгонагалл… Эмили рассмеялась, и этот смех, простой и живой, вдруг стал тем самым якорем, который удерживал её здесь, в этом дне, в этом зале, среди людей, которые, может, и не знали всех её тайн, но всё равно принимали её такой, какая она есть. — Лучше давайте обсудим то, что через неделю конец первого семестра и, наконец‑то, будет святочный бал в качестве подарка нам, — радостно произнесла Малия, чуть подпрыгивая на скамье, будто удержать восторг внутри было просто невозможно. Эмили усмехнулась, покачивая головой, и Виктория невольно улыбнулась следом, ведь эта заразительная энергия Малии всегда пробивалась даже сквозь самую густую усталость. — Ви, с кем ты пойдёшь? — поинтересовалась Райз, подавшись вперёд, будто от ответа зависела судьба всего бала. — Пока ни с кем, ещё не было приглашений, хотя прошло столько времени, — пожала плечами брюнетка, стараясь выглядеть равнодушной, но в глубине души ей было приятно, что подруги вообще об этом спрашивают. — Она врёт, Малия, просто наша красавица отшивала всех, — ухмыльнувшись, произнесла Эмили, делая глоток кофе и глядя на Викторию с весёлым укором. — Ви, ты же обещала, что пойдёшь! — тихо, но настойчиво воскликнула Малия. — Ты не можешь пропустить бал,это же святочный бал! — прозвучал ее голос,— он бывает раз в семестр, а мы так редко позволяем себе просто быть обычными студентками. — Ладно, ладно, я пойду, — вздохнула Миллс, но в этом вздохе не было настоящей усталости, только смирение перед напором подруг. — Клянусь Салазаром. — Смотри мне, ты поклялась самым дорогим для слизеринца, — наигранно нахмурилась Малия, приподняв бровь так, что стала похожа на строгого декана. А через секунду девушки одновременно рассмеялись, и этот смех, звонкий и лёгкий, на мгновение стёр из головы Виктории все тревоги. Даже Эмили, обычно самая рассудительная, покачала головой, не скрывая улыбки. — Ты с кем идёшь, Малия? — поинтересовалась Миллс, когда смех немного стих. — Со вторым старостой Слизерина, — ухмыльнулась шатенка, чуть склонив голову, будто сама не верила, что это правда. — С Ноттом? — усмехнулась Эмили, и, получив в ответ кивок, громко присвистнула. — Ну, теперь я точно знаю, что этот бал будет легендарным. Внутри Виктории кольнуло — остро, коротко, как от внезапного холода. Больно было слышать фамилию и имя возлюбленного из будущего. Иронично, что тут, в 1944 году, тоже был Теодор Нотт. Но это был отец её Тео. «Какой же он, оказывается, самовлюблённый ублюдок,» —  мелькнуло в голове Виктории, пока она старательно держала улыбку на лице, — «назвать сына в честь себя». Брюнетка на секунду сжала пальцы под столом, а потом заставила себя расслабить их. Это не её Тео. Это чужой человек, из чужого времени, и его имя не должно резать так сильно. — Поздравляю тебя, — искренне улыбнулась она, стараясь не показывать истинных чувств. И у неё получилось, ведь улыбка вышла тёплой, настоящей, потому что Малия действительно заслуживала радоваться. — Я пойду с Эйвери, — призналась Эмили, глядя куда‑то в сторону, будто боялась увидеть в глазах подруг осуждение. — Что? — одновременно воскликнули слизеринки, резко повернувшись к ней и уставившись так, будто она только что объявила, что собирается прыгнуть с Астрономической башни. — Стоп, ты идёшь на бал с тем самым самовлюблённым, как ты выразилась, индюком Маркусом Эйвери? — ухмыльнувшись, переспросила Миллс, приподняв одну бровь. — Да‑да, я много чего говорила и кричала, но только потому, что он назвал меня слизеринской ботанкой, — фыркнула недовольно Эмили, скрестив руки на груди. — Сравнив с Макгонагалл! Девочки замолчали, слушая её, и в этой тишине было не осуждение, а ожидание,они хотели услышать всё до конца. — А я же не такая, в конце концов, одеваюсь скромно, но не строго и не ношу очки! — вздохнула Браун, чуть опустив плечи, будто сбрасывая с себя чужие слова. — Я просто соблюдаю правила, но я умею отдыхать, поэтому мы поспорили, что я смогу оторваться в его компании на балу, тогда он уберёт это прозвище. — Эми, я восхищаюсь тобой! — воскликнула Малия, всплеснув руками. — Теперь ты моя богиня, мой идеал. Виктория лишь рассмеялась, заметив, как Эмили кинула в Райз булочку, которую та ловко поймала и тут же начала жевать, будто спор с Эйвери и предстоящий бал были самыми обычными вещами на свете. И оставшееся время девушки провели в компании веселья и еды: смеялись, перебивали друг друга, спорили, кто кого удивит на балу, и строили планы, которые, скорее всего, рухнут в первый же вечер, но от этого становились только дороже. Виктория слушала их, иногда вставляя колкость, иногда просто кивая, и чувствовала, как тяжесть, которую она носила с собой, становится чуть легче. Здесь, за этим столом, среди этих девушек, она могла на время перестать быть той, кто должен спасти мир. Она могла быть просто Викторией — слизеринкой, подругой, девушкой, которая тоже хочет пойти на бал и хотя бы на один вечер забыть обо всех крестражах, Реддлах и путешествиях во времени. Когда тарелки опустели, а смех стал тише, Эмили вдруг наклонилась вперёд и тихо, почти заговорщически. — Знаешь, Ви, если ты так и не получишь приглашения,то мы можем пойти все втроём. — улыбнулась шатенка,— Просто как компания без кавалеров, без церемоний,и круто танцевать, есть сладости и делать вид, что мы самые важные персоны в зале. Виктория на мгновение замерла, а потом улыбнулась по-настоящему, до тепла в груди. — Спасибо, Эми, — тихо произнесла она. — Но я пойду,клянусь,даже если придётся самой себя пригласить. Малия фыркнула, закатив глаза, но тут же снова рассмеялась с ее слов. — Вот это моя Ви. — воскликнула она,— Всегда найдёт способ сделать всё по‑своему. — Знаешь, Малия, — вдруг произнесла Миллс, чуть наклонившись вперёд, так, чтобы голос звучал только для них троих, — ты с Ноттом,он ведь наверняка будет весь вечер делать вид, что это он тебя удостоил чести пойти с ним, а не наоборот. Малия закатила глаза, но в них плясали весёлые искры. — Да, и я уже придумала, как с этим бороться,— вздохнула она,— Если начнёт задирать нос, я просто скажу, что забыла, как его зовут,пару раз. Эмили фыркнула, едва не подавившись кофе, и Виктория рассмеялась, впервые за долгое время искренне, без усилия, до слёз в уголках глаз. — А ты, Эми, — Виктория перевела взгляд на Браун, которая уже доедала булочку, — с Эйвери… — брюнетка замолка на мгновение,— Слушай, если он хоть раз снова назовёт тебя «слизеринской ботанкой», я сама ему врежу. — Этого достаточно,Ви, — серьёзно кивнула Эмили, но тут же расплылась в улыбке. — Честно,мне и самой хватит, девочки ,я докажу ему, что умею веселиться. — посмеялась она,— Я даже платье купила,тёмно‑синее, с серебряной каймой,оно не строгое, не скучное,а просто красивое. — прошептала слизеринка,— И я буду в нём танцевать так, что он поймёт,что я не только про правила и оценки. Виктория посмотрела на неё и вдруг почувствовала, как внутри что‑то тихо, но твёрдо встаёт на место. Не тяжесть миссии, не груз будущего, а простая, человеческая гордость за подругу. — Ты будешь в нём потрясающе выглядеть, — тихо произнесла брюнетка, — И он поймёт,Эми,обязательно. Малия потянулась через стол и легонько стукнула Эмили по плечу. — Вот! — подмигнула она,— А я тебе говорила, что ты не зануда. — улыбнулась Райз,— Ты просто дисциплинированная бунтарка. — Именно, — гордо подняла подбородок Эмили. А потом Малия вдруг резко повернулась к Виктории, прищурилась, будто раскрыла великую тайну, и ткнула в неё вилкой — не всерьёз, конечно, просто для эффекта. — А теперь вернёмся к тебе, Виктория Миллс,— ухмыльнувшись произнесла она,— Ты поклялась Салазаром, что пойдёшь,значит, надо решить, с кем,или…— девушка замолка, подбирая слова,— может, вообще без кавалера? — поинтересовалась она,— Просто прийти, танцевать со всеми, есть пирожные и делать вид, что ты самая независимая девушка в Хогвартсе. Виктория на секунду задумалась. В голове тут же вспыхнул образ: её Тео из будущего. Тот, который всегда находил нужные слова. Тот, рядом с которым даже тишина становилась уютной. Она вспомнила, как он однажды сказал ей: «Ты не обязана быть сильной каждую секунду,но иногда можно просто позволить себе быть счастливой, принцесса». Слизеринка чуть улыбнулась, будто он сейчас шепнул ей это на ухо. — Может, и без кавалера, — проговорила Миллс, но в голосе не было твёрдости. — Или если кто‑то нормально попросит, не как будто делает мне огромное одолжение, то соглашусь. — То есть если Реддл вдруг встанет на одно колено и скажет: «Миллс, окажи мне честь…» — начала Браун с преувеличенно мечтательным видом, но Виктория тут же замахала руками. — Даже не шути так! — воскликнула она,— Я лучше весь вечер буду танцевать с призраком Кровавого Барона, чем с ним. Девушки снова расхохотались, и на этот раз к их смеху примешался ещё и смех других слизеринцев за соседними столами, будто веселье, начавшееся за их столиком, разлилось по залу, как тёплый свет. Остаток времени они провели, строя нелепые планы: кто с кем станцует, кто кого перетанцует, сколько пирожных можно съесть без риска для репутации и стоит ли пытаться уговорить профессора Слизнорта принести на бал что‑нибудь особенно сладкое. Эмили рассказывала про платье, Малия придумывала остроумные ответы для Нотта, а Виктория слушала, вставляла реплики, смеялась и чувствовала, как тяжесть, которую она носила с собой, становится чуть легче — не исчезает, нет, но даёт ей передохнуть. Когда тарелки опустели, а чашки опустели до последней капли, Малия встала, потянулась, слегка зевая. — Ладно, у нас ещё куча дел,надо выбрать, что надеть, надо придумать, как не дать Нотту испортить мне настроение, и надо…— проговорила быстро шатенка,— ох, да много чего. Эмили тоже поднялась, прихватив с собой ещё одну булочку «на дорожку». — И мне надо подготовиться к спору с Эйвери,пусть думает, что он меня провоцирует, а я просто тренирую выдержку. — усмехнулась Браун. Виктория встала последней. Она посмотрела на подруг, на их оживлённые лица, на эту привычную суету перед балом, и вдруг поняла: даже если весь остальной мир был чужим и холодным, даже если она была здесь не на своём месте, у неё всё равно было это. Были Эмили и Малия. Был их смех, их поддержка, их нелепые, но такие важные заботы. — Я помогу вам с платьями, — произнесла Миллс, когда они уже шли к выходу из зала. — Ну, если надо,я не эксперт, но я хочу помочь. Малия тут же повисла у неё на плече. — Ты  наше спасение,Ви! — улыбнулась она,— У тебя такой вкус, что даже мантия на тебе выглядит как королевский наряд. Эмили только улыбнулась и кивнула, и этого хватило. Они шли по коридорам, болтая и перебивая друг друга, а Виктория шла между ними и думала: пусть это воскресенье будет просто воскресеньем. Пусть сегодня она будет не путешественницей во времени, не охотницей за крестражами, не той, на чьих плечах лежит судьба мира. Сегодня она будет просто Ви —девушкой, которая собирается на святочный бал в конце семестра,и надеется, что хотя бы один вечер всё будет хорошо.

***

После еды девушки вернулись в гостиную Слизерина, где Виктория решила провести целый день в их компании. В коридорах замка ещё витал запах жареной картошки и корицы из Большого зала, а в подземельях, как всегда, тянуло промозглой сыростью, которую не мог перебить даже густой аромат воска от сотен свечей. Но она не ожидала, что с ними ещё, помимо Альфреда Блэка, который присоединился в компании Друэллы Блэк, будет и Реддл со своей свитой. Гостиная встретила их приглушённым светом и тяжёлым уютом: тёмно‑зелёные драпировки, бархатные кресла с потёртыми подлокотниками, массивные дубовые столы, на которых тут и там валялись пергаменты, пустые чашки и чьи‑то небрежно брошенные перчатки. У камина, в самом центре, стояло большое кожаное кресло, но Реддл его не занял, он сидел на диване, ровно посередине, будто специально подчёркивая, что центр притяжения здесь он. Пламя камина бросало резкие, живые тени на его лицо: то высвечивало острый профиль, то прятало глаза в полумраке, отчего взгляд становился непроницаемым. Он не пил, не смеялся громко, не разваливался в кресле, Реддл был собран, как перед дуэлью, даже сейчас, в кругу своих. Справа на диване рядом с ним развалился его верный и единственный лучший друг — Абраксас Малфой. Он закинул ногу на ногу, чуть сполз по спинке, и выглядел так, будто весь мир создан для его удобства. В будущем он будет дедом Драко, которого тот не будет знать. Виктория не питала к нему ненависти, наоборот, она любила таких, как он: шумных, живых, не прячущих улыбки. Но слизеринка искренне не верила, что Реддл дорожит им. Для Тома Абраксас был слишком ярким, слишком громким, чтобы быть по‑настоящему ценным. Слева от Тома на диване сидел с наглой ухмылкой Антонин Долохов. Его Миллс ненавидела чуть сильнее, чем Реддла. В будущем Долохов был тем ещё мерзавцем, и ещё он совершил ужасный поступок, такой, о котором в учебниках не пишут, но который намертво въедается в память. Сейчас же он выглядел обезоруживающе красивым: тёмные волосы небрежно падали на лоб, в глазах плясали бесовские искры, а улыбка будто обещала, что вечер будет интересным,и не обязательно в хорошем смысле. В кресле рядом с Малфоем расположилась высокомерная Вальбурга Блэк, которая смотрела на Реддла, как на идола, заглядывая ему в рот. Она чуть наклонилась вперёд, будто боялась пропустить хоть слово, и в этом было что‑то настолько угодливое, что у Виктории неприятно ёкало внутри. Это было мерзко. Рядом с ней в другом кресле был Теодор Нотт. Отец её Тео. Миллс старалась не задерживать на нём взгляд: в нём было слишком много знакомого — в линии подбородка, в том, как он чуть склонял голову, слушая разговор, и от этого становилось больно, будто кто‑то осторожно сжимал сердце. Он сидел спокойно, почти неподвижно, и только пальцы время от времени постукивали по подлокотнику, единственный признак того, что ему не всё равно. Рядом с Антонином в кресле сидел тот самый Эйвери, а рядом с ним Лестрейнджер. Одна девушка на всю компанию — иронично. Друэлла заняла место в компании Альфреда недалеко от них, точнее, на диване напротив. Она сидела чуть боком, непринуждённо, и время от времени тихо переговаривалась с Альфредом, бросая короткие взгляды на Реддла не с обожанием, как Вальбурга, а скорее с осторожным интересом. Малия и Эмили выбрали сесть в два кресла по бокам, тоже напротив. Райз тут же подтянула ноги под себя, устроилась, как кошка, и начала что‑то шептать Браун, показывая жестами, будто изображает кого‑то. Эмили тихо хихикала, прикрывая рот ладонью, и в её глазах было столько обычного, земного счастья, что брюнетка невольно улыбнулась. Виктории не оставалось выбора, как занять место в центре, прямо напротив Реддла, который ухмыльнулся, глядя на неё. В этой ухмылке не было ни тепла, ни злости — только холодный интерес, как будто она была загадкой, которую он собирался разгадать. Точнее уже пытался. — Виктория, кажется, мы с вами так и не успели познакомиться в пятницу на вечеринке, — прозвучал мужской голос, отвлекающий её от попытки прожечь старосту взглядом. — Я прибыл сюда лишь к концу семестра по семейным делам,меня зовут Антонин Долохов. Виктория взглянула на парня: да, он был до безумия красивым. И это делало его ещё опаснее, она это чувствовала. В нём была та самая притягательность, которая манит и одновременно кричит: «Не подходи». — И вы абсолютно правы, Антонин, — усмехнулась брюнетка. — Как вы уже знаете, меня зовут Виктория Миллс. Шатен кивнул ей, делая глоток огневиски из стакана. Янтарная жидкость чуть плеснулась, когда он ставил стакан обратно, и этот звук странно отчётливо прозвучал в гостиной. Пока многие пили алкоголь, а дамы вино,Реддл точно не пил. Даже будучи на отдыхе в компании своей свиты, он был начеку. Его пальцы чуть постукивали по колену, единственное движение, выдававшее, что он вообще что‑то чувствует. — Мисс Миллс, — обратился к ней Абраксас. — Прошу вас, просто Виктория, простите, — вздохнула слизеринка, взглянув на блондина. — Извините, привычная формальность и этикет, — весело усмехнулся Малфой, делая затяжку сигары. Тонкий дымок поднялся вверх, смешался с запахом воска и старой кожи. — Мы с тобой редко общаемся, очень хотелось бы это изменить. — прозвучал его голос. — Я стараюсь уделять внимание всем, Абраксас, особенно с моим забитым графиком учёбы, — произнесла Виктория, улыбнувшись ему. — Но постараюсь больше времени проводить и с вами. — Думаю, мисс Миллс больше внимания уделяет не нашего круга лицам, — язвительно усмехнулась Вальбурга, не скрывая своей неприязни по отношению к ней. Её голос прозвучал как ледяной осколок, брошенный в тёплую комнату. — О, не вам мне судить, мисс Блэк, — ухмыльнулась брюнетка. — Я ведь не сплю с ними, а просто разговариваю. На мгновение в гостиной повисла тишина, густая и колючая. Даже пламя в камине будто замерло. А потом внезапно смех Антонина разорвал это напряжение громкий, раскатистый, заразительный. — Может быть, сменим тему, — вставил свои пять копеек Альфред, и в его голосе было столько искреннего желания просто поболтать, что напряжение начало таять, как лёд в тёплой воде. И наконец‑то диалог пошёл в другое русло. Стало спокойнее и интереснее, по мнению Виктории. Она увидела свиту Реддла в другом ключе. Они были живыми. Вот что она поняла. Долохов чуть наклонился вперёд, прищурившись так, что от его красоты становилось почти неуютно. В его взгляде было столько любопытства, что оно почти обжигало. — Знаешь, Виктория, у тебя взгляд такой,— задумчиво протянул он,— будто ты одновременно решаешь, как нас всех переиграть, и стоит ли вообще тратить на это силы. Виктория чуть приподняла бровь, не спеша отвечать. Пусть думает, что хочет. Пусть строит теории. Она не обязана их опровергать. — Может, и так, Антонин, — спокойно ответила она, чуть наклонив голову. — Или просто пытаюсь понять, кто из вас первым уронит стакан с огневиски. Абраксас тут же хохотнул и демонстративно отодвинул свой стакан подальше, будто это было делом чести. — Эй, я, между прочим, джентльмен. — воскликнул Малфой,— Я не роняю стаканы,а торжественно ставлю. — Особенно когда они пустые, — буркнул Лестрейнджер, закатывая глаза так выразительно, что даже Виктория не смогла сдержать лёгкую улыбку. Вальбурга фыркнула, явно собираясь вставить очередную колкость, но Альфред опередил её,чтобы не создавать напряжение ещё больше. — Давайте лучше про бал,Малия, ты ведь уже выбрала платье? — поинтересовался он,— Или собираешься идти в мантии, но с бантиком? Малия тут же выпрямилась, будто её задели за живое, и даже чуть подалась вперёд, словно собиралась броситься в спор. — В мантии? — воскликнула она,— Да я тебе,да,я столько вариантов перебрала, что у меня чернила в перьевой ручке закончились! Эмили тихо хихикнула, прикрыв рот ладонью, а потом достала из кармана мантии маленький пузырёк с чернилами и протянула подруге. — Держи,у меня есть запас. — усмехнулась она,— На случай, если ты решишь набросать ещё двадцать вариантов. Райз схватила пузырёк, как спасательный круг, и тут же рассмеялась. — Ты моя спасительница! — воскликнула слизеринка. Миллс почувствовала, как напряжение снова сползает с плеч. Разговор ушёл туда, куда ей хотелось, в обычные, понятные вещи: платья, бантики, чернила. Не про крестражи. Не про будущее. Просто про бал, на который все так или иначе собирались пойти. Даже Реддл чуть расслабил плечи, совсем немного, едва заметно. Может, ему тоже хотелось хоть на вечер забыть, кем он собирается стать. Виктория сделала глубокий вдох и наконец позволила себе откинуться на спинку кресла. Пусть они сидят тут, пусть спорят, смеются, язвят. Пусть будут живыми,такими, какими она сейчас их видела. А всё остальное,остальное подождёт до завтра.

***

После приятного дня в компании и веселья со слизеринцами, когда наступил поздний вечер, все начали расходиться. Тени от факелов плясали по стенам, вытягиваясь и дробясь, будто сами коридоры не хотели отпускать этот день. В воздухе ещё витал запах воска, сырого камня и едва уловимый пряный шлейф духов Малии, он смешивался с холодом подземелий, и от этого контраст между недавним смехом и наступающей тишиной ощущался особенно остро. Виктория собралась идти в свою спальню, но её остановил Альфред. Он шагнул вперёд, чуть замешкавшись, будто сам не до конца верил в то, что собирался сделать. В полумраке его лицо казалось непривычно серьёзным, а не тем беззаботным, к которому она так привыкла за эти месяцы. — Виктория, я хотел поговорить, — произнёс Блэк, и голос его прозвучал чуть глуше обычного, будто слова давались ему с трудом. — Да, конечно, о чём? — улыбнулась другу девушка, стараясь не выдать лёгкого удивления. Обычно Альфред не тянул с разговорами, а тут стоял, переминаясь с ноги на ногу, словно мальчишка перед строгим деканом. — Ты пойдёшь со мной на бал? — поинтересовался слизеринец, нервно глядя на брюнетку. Пальцы его невольно потянулись к мантии, будто он хотел поправить её, но так и замерли в воздухе, не завершив движения. Виктория замерла, обдумывая его слова несколько минут или, по крайней мере, так ей показалось. На деле прошло лишь несколько ударов сердца, но в эти мгновения в её голове пронеслось столько мыслей, что хватило бы на целую лекцию профессора Слизернота. Альфред — её друг,идти с ним на бал было бы спокойно, безопасно и совершенно не то, чего сейчас хотелось её беспокойному сердцу. Но она не могла отказать. Не так. Не ему. — Конечно, — кивнула головой Миллс, и улыбка её вышла тёплой, искренней, без тени притворства. — Мы же друзья. В глазах Альфреда вспыхнуло что-то похожее на облегчение, смешанное с радостью, и он даже слегка выпрямился, будто с его плеч свалился невидимый груз. — Спасибо, Виктория,— тихо произнёс он, и в этом «Виктория» было столько привычной близости, что на мгновение ей стало стыдно за те мысли, которые крутились у неё в голове. После чего она направилась в сторону коридора своей спальни, но путь ей перегородил Реддл. Он возник из темноты так бесшумно, что Виктория едва не вздрогнула, словно сама тень решила принять его облик. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мерцал тот самый холодный огонь, который заставлял даже самых дерзких слизеринцев опускать взгляд. — Хотел напомнить, что на следующей неделе, в пятницу, перед днём, когда будет бал, у нас с тобой будут соревнования, — произнёс Том, и каждое слово звучало как приказ, высеченный в камне. — Мы обязаны выиграть, Миллс. — И выиграем, Реддл, — хмыкнула брюнетка, усилием воли заставляя себя не отступать ни на шаг. Её пальцы слегка сжались в кулаки, но голос остался ровным, почти насмешливым. — Что-то ещё? — поинтересовалась брюнетка. Он чуть наклонил голову, будто изучая её, как редкого жука под лупой, и эта пауза длилась невыносимо долго. Виктория чувствовала, как по спине ползёт холодок, но не позволяла себе даже моргнуть. — Пойдёшь со мной на бал? — прозвучал его голос, низкий, уверенный, без намёка на просьбу. Миллс казалось, что она ослышалась. В груди что-то ёкнуло, а в ушах зашумело, будто кто-то резко распахнул окно в бурю. Она моргнула, пытаясь стряхнуть наваждение, но Реддл стоял перед ней, всё такой же безупречный, холодный, недосягаемый и только что пригласил её на бал. Словно это шутка или сон. Ну не мог же Том Марволо Реддл, который, казалось, презирал саму её суть, позвать её так, словно они были не соперниками, а кем-то большим. Не мог же? — Прости, Реддл, — усмехнулась она, глядя на него прямо, не отводя взгляда, хотя внутри всё сжималось от напряжения. — Но я уже иду на бал с другим. На секунду в его глазах мелькнуло что-то, что она не успела распознать — раздражение, удивление или даже тень разочарования, но оно исчезло так быстро, что она могла бы поклясться, что ей померещилось. — Не страшно, Миллс, — ухмыльнулся Том, и в этой ухмылке было столько самодовольства, что ей захотелось закатить глаза. — Скажешь, что ты уже занята,ты знаешь, что я не принимаю отказы. Виктория не успела ничего сказать, как староста Слизерина ушёл, растворившись в темноте коридора так же бесшумно, как и появился. Его шаги не затихали,они просто обрывались, будто пространство поглощало их, не оставляя даже эха. Девушка тяжело вздохнула, чувствуя, как напряжение, копившееся весь вечер, наконец-то прорвалось наружу. Плечи опустились, а пальцы разжались, выпуская воздух, который она, сама того не замечая, задерживала. Слизеринка медленно побрела в сторону спальни, каждый шаг отдаваясь глухим эхом в опустевших коридорах. Добравшись до комнаты, она закрыла за собой дверь, и этот тихий щелчок прозвучал как рубеж между двумя мирами: тем, где она была просто Викторией Миллс, слизеринкой с острым языком и верными друзьями, и тем, где ей приходилось быть кем-то другим — той, кто знает слишком много, видит слишком далеко и идёт по лезвию, не имея права оступиться. Переодевшись в тёплую пижаму, она забралась под одеяло, но сон не шёл. В голове крутились слова Реддла, его взгляд, эта странная ухмылка, от которой по коже бежали мурашки. «Ты знаешь, что я не принимаю отказы», — звучало у неё в ушах снова и снова, и каждый раз смысл этих слов менялся, обрастая новыми, пугающими оттенками. Миллс закрыла глаза, пытаясь унять вихрь мыслей, и прошептала в темноту, будто сама себе напоминая, словно мантру. Осталось немного. Сначала соревнования, потом бал,где она сможет ещё больше сблизиться с Реддлом. Узнать, где крестражи, уничтожить их, а после его. Осталось немного. И в этой тишине, среди шорохов старого замка и далёких голосов, доносившихся откуда-то снизу, Виктория наконец-то почувствовала, как усталость берёт своё, и её сознание медленно погрузилось в сон, полный теней, шёпота и неясных предчувствий.