Я — змея

Когда я говорю «любить»,

я имею в виду «любить» не в смысле «заботиться»,

а в смысле «обладать».

© Чак Паланик

      Выйдя из Ехидны, Тифон упал на каменный пол. Она издала полудовольный-полуразочарованный стон, укладывая голову ему на грудь, истерзанную ее же зубами. Между ног дракайны полыхало пламя Тартара.       — Почему ты прекратил? — спросила она. — Ты же говорил, что можешь вечно.       В ее голосе Тифон больше не услышал безумных ноток — Ехидна успокоилась. Пришла в себя. Осталась жестокой и яростной, но уже контролировала это. Хорошо — ему не нужна была безумная сестра… хотя ему понравилась ее ненависть. Ему понравилась та боль, которую она причиняла — эта боль была лучше любой страстной ласки умелых гетер.       — Я могу вечно, — сказал Тифон, — но мы и так уже, по-моему, утопили какой-то остров. Здесь недалеко был, Атлантида или что-то вроде того…       Ехидна насмешливо фыркнула.       — Если тебе жаль этот остров, то мне жаль, что я возлегла с тобой.       — Не жаль, но земля — наша мать, и острова принадлежат ей, — напомнил он. — Впрочем, важнее другое. Ты понесла.       — Я?       Вздрогнув, Ехидна коснулась рукой своего живота — плоского, испачканного чужой кровью и семенем. Если там рос ребенок… если он родится… тогда в этом проклятом месте будет не так тоскливо. А потом родится еще один, и еще, и когда их станет намного больше, тогда темница просто разрушится, не в силах их удержать.       Прекрасно.       — Не я же, — лениво отозвался Тифон, зарываясь пальцами в ее волосы — мягкие. Шелковистые. Он даже не знал, какого они цвета. Не знал, как она выглядит — а она не знала, как выглядит он. Что-то в этом было несправедливое по отношению к ним обоим.       К ним не подразумевалось справедливости.       — Если это будет девочка, — сказала Ехидна, — и если ты сделаешь с ней то же самое, что со мной, я ее убью. И тебя тоже. По крайней мере, попытаюсь.       Тифон издал смешок — безумие покинуло его сестру, но она осталась такой же дикой. Осталась больше зверем, чем человеком — осталась змеей. Ее заточили здесь с рождения, ей повезло меньше, Тифону досталось больше лет, прожитых под солнцем в горах Парнаса, в обществе Пифона. Когда Пифон пал от стрел Аполлона, разгневанная Гея родила Ехидну, и сразу же неудобное олимпийским богам существо закрыли там, откуда не выбраться.       — Я не буду делать то же самое с дочерью. Это немного… — он пошевелил пальцами. подбирая эпитет. Нехорошо? Но ей было бы хорошо, он не сомневался. Аморально? Смешно; что такое мораль для чудовищ? Это удел людей. — …скучно.       И правда. С детьми — скучно. После того, что у него было с Ехидной, Тифон всерьез подозревал, что ему будет скучно с любой другой женщиной. Она была лучшей. Покоя не давало только одно.       — Я могу коснуться твоего лица? — попросил он. Ехидна хохотнула.       — Ты много чего касался и не спрашивал.       — Подними голову.       Она послушалась; Тифон осторожно дотронулся до щек кончиками пальцев, щупая, как слепой. У Ехидны была нежная кожа, пухлые губы и аккуратный нос — ничего жуткого, ничего уродливого. Красивая женщина.       Она прикоснулась к его лицу в свою очередь, не спрашивая, ощупала, изучая, и хмыкнула с непонятной интонацией — то ли интересом, то ли разочарованием. Знакомые с Тифоном гречанки, не знающие о его истинной природе, считали его привлекательным, и этот намек на недовольство немного задел.       — Не нравлюсь? — усмехнулся он. Ехидна задумалась.       — Не знаю. Я думала, ты будешь другим. В смысле, ты же другой… там, внизу. А здесь такой же. У тебя тоже есть нос, рот, глаза…       — У всех они есть, — сказал Тифон. — И у мужчин, и у женщин, и даже у животных. Не у всех животных, — ради справедливости уточнил он, — но у большинства.       — А мы — кто? Люди? Животные? — он не видел, но был уверен, что она сосредоточенно нахмурилась. Кто-то другой на месте Тифона испытал бы сострадание к сестре, которой с рождения пришлось жить вдали от мира в темноте, и она не знала элементарных вещей, не видела ничего, кроме мрака, и отчасти не отличалась от младенца — но Тифон не умел сострадать и потому испытал всепоглощающую ненависть по отношению к Зевсу, который поместил сюда их обоих.       — Мы не животные, — сказал он, касаясь губами макушки Ехидны. — Но и не люди.       — А кто мы тогда?       «Чудовища».       «Драконы».              «Порождения ярости Земли-Геи, призванные отомстить олимпийцам».       Тифон провел кончиками пальцев по плечу Ехидны — почти нежно, и ответил:       — Мы боги.