Из затакта (Upbeat)

EDGE of LIFE — Believe in Myself

Muse — Supremacy

Måneskin — The Loneliest

       — Гето-сан, вы не видели госпожу Аманай?        Курой неловко поджала губы, стыдясь, что упустила свою подопечную из виду.        Сугуру окинул взглядом бар. Девчонки перед сценой окружили Сатору, а тот и рад их вниманию. Хотя не факт, что слышал что-то дальше их комплиментов, а от предложений о свидании вечно увиливал, сводя всё в шутку и ничего не значащий флирт. Всё равно половина из них пьяны, а эта ни к чему не обязывающая болтовня отзовётся у них на утро лёгким перегаром и смутным приятным воспоминанием.        Чуть поодаль болтают Нанами, Хайбара и пара учеников Годжо: оба ещё только школу заканчивают, не старше. Готовятся к выходу на сцену. Те, что помладше, серьезно, но по-детски наивно смотрят на старших. А вот Ю и Кэнто уже ничем не смутить, пусть хоть звук на Casio по-гадски затянется, хоть палочка случайно из захвата вылетит.        Сёко с незнакомкой с печальными глазами и заботливым барменом — тот ненавязчиво доливал воды в их стаканы, а после и вовсе предложил крепкий чай, чтобы немного протрезветь — сидит за барной стойкой. На столешнице мелькают карты, рядом с пустыми стаканами лежит колода таро. Опять нашлась несчастная, что влюбилась в какого-то придурка, который её игнорирует или к которому бедняжка сама подойти боится. А у Иеири нашёлся повод не тратиться на излюбленный Апероль Шприц.        Только Аманай нигде не видно. Странно, обычно она находила компанию самых безобидных на вид ребят и проводила с ними вечер: слегка проигрывались её неочевидная стеснительность и боязнь спутаться не с теми людьми. За кулисами её быть не могло. Места там мало, душно, да и выходили они в зал после выступления вчетвером. Потом их окружили их немногочисленные поклонники из Твиттера и Ютуба, и там уже каждый приткнулся в свой угол.        — Я посмотрю на улице, может, она там, — успокоил он гувернантку. Всё равно после небольшой встряски на сцене на виски будто тугой обруч давил. Хотелось выйти на свежий воздух и, может, даже закурить, если голова не пройдёт.        Рико нашлась практически сразу. Через дорогу от прохода во внутренний двор к бару находился небольшой сквер. Холодные лучи уличного освещения пронзительно устремлялись к одинокой хрупкой фигурке на скамейке. Немая печальная картинка ожила и пришла в движение со звуком шагов, обеспокоенного трепета в движениях Аманай и голоса Гето:        — Рико, ты в порядке?        Будучи на вид явно младше своих лет, Аманай в свои двадцать три выглядела едва ли старше выпускницы средней школы. А под резким заполняющим половину улицы светом и вовсе стала какой-то уж совсем беззащитной. Какое-то время она смотрела на Сугуру, а потом опустила голову и слабым голосом отозвалась на его вопрос:        — А, да…        Снова нырнула в свои мысли, потихоньку теряя связь с реальностью. Серо-голубые глаза понемногу стекленеют. Знакомое состояние, когда хочется отвлечься, а тревоги, загоны и мрачные фантазии о неизбежно печальном будущем закручиваются в крутую спираль. Оглянешься, а оно уже — винтовая лестница. Голову кружит. Ступени-клавиши, как назло, из-под ног уходят, а зацепиться не за что. Неосторожный шаг — всё, летишь камнем вниз в пучину. Был бы кто-то там, подал бы руку… Хотя бы соломинку.        Такое состояние до сих пор вспоминалось редкими бессонными ночами. Туда возвращаться не хотелось. Там близким людям не место, ведь той же боли они не заслуживают. Никто не заслуживает.        — Я не просто так спрашиваю. Дело не только ведь в переезде? — Гето присел рядом, не расшаркиваясь на вопросы ради приличия.        Можно было бы, конечно, спросить подругу, мол, ничего, если он побудет рядом или лучше оставить её одну. Не лучше. Не сейчас, когда она постоянно находится наедине с собой из-за беготни с документами, сбором вещей и учёбой. В такой суматохе легко упустить момент, когда от прежней жизни ничего не остаётся, а в новую вступить ты ещё не готов.        — Ну… Ты прав, я переживаю очень, — Аманай в упор не смотрела ему в глаза, силясь не расплакаться на ровном месте. Хорошо, что ей ещё хватает сил и смелости признать, что сейчас она не совсем в порядке.        — Что с Сатору в тот раз поцапались?        Ответом послужил слабый кивок. Девушка — да что там! В беспристрастно изучающем холодном свете она была совсем девчушкой — прижала колени к груди руками. Пыльные платформы затёртых чёрных кед со стразами едва касались края скамейки. Поза была явно неудобной: ноги приходилось держать на весу, чтобы не запачкать сиденье дорожной пылью, девушка едва сохраняла равновесие. Вот и где-то в мыслях было у неё так же. Держалась едва, кое-как сохраняла баланс, потому что не время для капризов.        Даже для того, кто вроде как вышел в стойкую ремиссию, Гето слишком хорошо помнил, как это бывает, отчего порой свою память проклинал. С другой стороны, болезненный опыт научил более внимательно относиться к себе и другим. Может, не зря страдал, чтобы по итогу сквозь эту боль отыскать утешением для кого-то. А ещё не зря сто раз спорил с Годжо по поводу и без. Хотя бы ради этого момента.        — Послушай, ты сама знаешь, какой он порой баран, когда дело до эмоций доходит.        Рико наконец вынырнула из своих мыслей, обернулась на друга и пару раз моргнула. Значит, всё-таки об этом она так крепко не задумывалась.        — Он никогда и ни за что, хоть режь, не признается, как сильно он будет по тебе скучать, — усмехнулся Сугуру. — А скучать он будет не меньше нашего, поверь.        Осознание, что объективно винить себя не в чем, да и вообще она не источник проблем сама по себе, бликом-молнией мелькнуло в серо-голубых глазах. Аманай замерла, как громом поражённая, но, парадоксально, её внутренняя буря в тот же миг успокоилась. Взгляд прояснился, как если бы рассеялись тучи над фьордами.        — Я думала, он до сих пор злится, что я не сказала про переезд.        — Если он злится, то явно не на тебя.        — А как так может быть?        — Его бесит, когда что-то идёт совсем не по плану и он не в силах это изменить.        Говоря об этом, Сугуру ничуть не лукавил. Годжо до одури боялся только одного: полной необратимости. Хаос мелочей жизни, напротив, не страшил, а порой Сатору и сам становился инициатором переворота реальности вверх тормашками, но вот в глобальном масштабе его стратегия «не можешь победить — возглавь» не всегда работала ему на руку.        — А я уж подумала, он ждёт не дождётся, когда я уеду… — пробормотал Рико. Если бы Гето её не знал, решил бы, что она сама теперь обижается на Сатору. Только шестое чувство подсказывало: ни черта подобного. Слишком уж эти двое похожи в своих реакциях.        Внезапная идея вызвала у парня шаловливую улыбку.        — Кто тебе такое сказал? А ну иди-ка сюда!        Притянув подругу к себе за плечи, Сугуру сделал вид, будто копошится в её голове и что-то старательно ищет. А по итогу достаёт какую-то чушь из головы, сворачивает в комок и выкидывает куда-то в кусты.        — Всё, теперь ты об этом думать не будешь, — прокомментировал он.        — Это тебя Сатору научил? — рассмеялась Аманай.        — Ага, всегда так делал, как я себя накручивал по мелочам, ещё со школы.        Теперь, когда подруга улыбалась от облегчения, как они своим теперь уже трио пару дней назад на репетиции, Сугуру и сам испытывал некое успокоение. Даже как-то хорошо стало от мысли, что близкий ему человек доверил свои переживания. Проблемы это не решит и мир не перевернёт, но хотя бы Рико будет чуть легче. Хотя бы она не останется с этим одна.        — Но поговорить вам надо, чтобы не осталось сожалений, — задумался Гето, складывая пальцы в замок. Локтями упёрся в колени, а подбородком — на сложенные руки. — Я найду момент, когда рядом с вами лишних глаз и ушей не будет.        — Только не сегодня, я тебя прошу! — Аманай мигом выпрямилась и сложила руки в умоляющем жесте. — Я морально не готова… И ещё чего доброго, кто-нибудь решит, что мы парочка и поругались или вообще расстались, фу!        Тёмные глаза метнулись в сторону девушки ехидным взглядом.        — А ты была бы против?        Как будто бы они все не отвечали на похожий вопрос, когда сдуру записали для себя первое интервью на память потомкам и хохмы ради.        Её щёки, уши и лоб тут же налились пунцовым не то от смущения, не то от минутного гнева. От шока скрипачка даже начала хватать воздух ртом, как выброшенная на берег рыбка. Такой смешной белый карп с красными пятнами-чешуйками. Только не еду просит, а негодует. Вот сейчас разгонится и закричит ведь. Три. Глубокий вдох. Два. Ладони сжимаются в кулаки, руки поднимаются. Успеть бы отвернуться, пока в лицо не прилетело. Один.        — И ты туда же, позорник!!! Вы же мне как братья! Как представлю, аж дурно становится…        Маленькие кулачки застучали по его плечам и спине, полетели лёгкие оплеухи и тычки, пока Рико продолжала ругаться на друга. Неконтролируемый смех рвался наружу от абсурдности происходящего. Даже проскочили что-то похожее на цитату из её любимых Звёздных Войн. Должен был бороться со злом, а не примкнуть к нему, значит?        — Ладно, понял, понял я… — Гето пытался отдышаться после хохота. Рико всё ещё смешно пыхтела от злости.        — Не шути так больше!        — Не буду, — ласково улыбнулся он «как-сестрёнке» и потрепал по волосам. Та отшатнулась и сняла повязку с макушки. Теперь в сквере были слышны только стрекотание сверчков и тихое недовольное бормотание, что причёска у Аманай испорчена, а расчёски под рукой нет.        — А ты сама в эту Европу хоть хочешь? — как бы невзначай спросил Сугуру. Какая-то эгоистичная часть требовала подбить подругу на бунт, подселить ей в голову навязчивую идею сбежать, задать (не)правильные вопросы. Знал Гето одну дамочку, которая в своё время проделала с ним всё то же самое. Тьфу, неужели он сейчас себя точно так же ведёт?        — Не знаю даже… Как будто и да, и нет, — Скрипачка опустила глаза и стала болтать ногами. Не то чтобы белые носки обуви было так интересно разглядывать, просто к невесёлым мыслям возвращаться не очень хотелось. Хотя какая разница, раз там за неё всё давным-давно решили? Но, вроде как, кому-то не наплевать. Да и за невинные фантазии же никто не накажет, правильно?        — Вот бы взять вас всех с собой. И одногруппников из консерватории.        Болезненная пауза подзатянулась перед самым важным: — И Курой особенно…        — Разве она с тобой не едет?        Рико покачала головой как-то уж совсем удручённо.        — Родители сказали, в ней надобности больше нет, — Миниатюрные ладошки, что несколько минут назад лупили Гето, снова сжались в кулаки. Только в этот раз злость была совсем не шуточная, а скорее горькая, приправленная бессилием. Скрипачка нахмурилась, ровно как в тот раз, когда случился неловкий разговор про переезд.        — Не прощу им такое, — Обычно крикливый и оттого слегка подсорванный голос теперь шипел и дрожал от едва сдерживаемого негодования. — Курой мне ближе родной матери, которая меня на неё и спихнула…        Сугуру наблюдал за подругой, пытаясь найти ещё какие-то слова утешения, но получалось с трудом. Ситуация складывалась довольно хреновая: какой бы непробиваемой ни была Аманай, освоиться на новом месте в одиночку довольно сложно. Ни друзей, ни близких рядом, в итоге всё равно надолго остаёшься наедине с собой. Делаешь себе набросок своей идеальной жизни, которую хотел бы прожить, а тут тебе из-за спины доносится: мне не нравится, переделывай. И карандаш хреново заточил, и тени размазаны не геометрично, и улицы у тебя кривые, и этажность не та. И, вообще, я натюрморт хочу, Ван Гог ты хренов!        Рико неожиданно встала, выпрямилась и закричала куда-то в крону деревьев:        — Ну и ладно! Назло им сделаю, как они хотят, а потом вычеркну их из жизни и вернусь к вам! Подумаешь, два года! Ещё и при первой возможности приеду. И не раз. Они ещё пожалеют, что связались со мной!        — Да уж, кто-то много потратит на билеты, — усмехнулся Гето. — Значит, нам ждать тебя на рождественский джем?        — Конечно! А ты думал, я так радостно исчезну из вашей жизни? Не мечтай даже!        Вот и вернулась та бойкая Рико «Мелкая» Аманай. Живая, пропускающая каждую эмоцию, каждый бесценный миг юности через себя и проживая это всё, как в последний раз. Рико, которая ничего не боится и делает всё так, как она сама захочет, а не как жизнь заставит. Рико, которая тянет ему руку, способная свернуть горы при своей-то кармашечной комплекции.        — Пойдём к ребятам. Не хочу запомнить этот вечер, сидя в углу и подбирая сопли!        Хрупкая скрипачка, не долго думая, сама хватает барабанщика за запястье и тянет за собой. Иногда Гето нешуточно так поражает её энергичность и силы в момент мощного морального подъёма.        Вырвиглазная неоново-голубая вывеска с надписью Final Train дружелюбно подмигивает на долю секунды. Когда они возвращаются в бар, их уже вовсю ищут родные гитаристы. Первой их замечает Сёко и похлопывает Годжо по плечу, привлекая его внимание, а потом указывает на вход. Тот же ослепительно улыбается во все тридцать два и через всё помещение зовёт ребят скорее к себе.        — Чего это он? — недоумевает Аманай.        — Да так, небольшой сюрприз приготовил, — Сугуру заговорчески переглядывается с друзьями и ведёт младшую через переполненный зал между столиков. Как обычно, суббота, их джем и полный аншлаг.        Только группа 3572 собралась в центре любимого бара, из ниоткуда полетели конфетти, к потолку взметнулся прилив гелиевых шариков. Отовсюду полетели свист, гомон, поздравления. Рико растерянно уставилась на остальных. Она-то свято верила, что это очередной субботный концерт, ничего особенного. А эти трое втихую закатили целую прощальную вечеринку, чтобы выступления в этот день запомнились ей особенно. Подарок ребята действительно смогли вручить ей со всей помпой, будто праздновали день рождения, а не провожали дорогую подругу на другой конец света.        — Будешь вспоминать нас, когда захочешь поныть, что у тебя друзей не осталось, — подколол девушку Сатору, с фирменной ухмылкой вручая ей крафтовый пакет.        — По себе не суди, попуск, — совершенно беззлобно ответила Рико, посмеиваясь и с любопытством пятилетнего ребёнка поглядывала на содержимое. — Можно хоть глазком посмотреть, что там?        Сёко одобрительно кивнула, Сугуру последовал её примеру. До одури довольно улыбаясь, Сатору стал активно подбадривать Рико открыть подарок и полюбоваться им как следует. Ему, как главному идейному вдохновителю, даже больше других хотелось посмотреть на реакцию Аманай на подарок, нагло, но по праву с первых рядов во все глаза наблюдая за каждой эмоцией, что сменялись бы на лице девушки.        Внутри оказались футболка с надписью «Настоящий синтоист» и конверты с письмами. Идея пришла в голову Годжо совершенно случайно, когда они рассуждали над прощальным подарком для Аманай. Тогда трое заказали пиццу в студию и устроили мозговой штурм в месте силы. Почему-то именно стены с жёлто-серым покрытием для шумоизоляции помогали им сосредоточиться и быстро прийти к гениальному решению, как скромно выразился гитарист. А там уже то ли пузырьки колы в белобрысую голову ударили, то ли всплыли воспоминания о недавних каламбурах, родившихся за Имаджинариумом с Хайбарой и Нанами… Факт оставался фактом: если Рико умеет играть на синтах, значит, она кто? Правильно, синтоист. Гениально! Осталось только тории нарисовать, отдать в печать, и готово.        Когда и без того крошечная даже для среднестатистической японки Аманай нырнула в футболку больше на пару размеров, она как будто бы уменьшилась ещё в несколько раз. Джинсовая юбка с сотней нашивок самой кромкой выглядывала из-под хлопковой ткани. Рико показушно завертелась, подражая тем дибильно улыбчивым моделям из рекламы каких-нибудь дешёвых (на самом деле, не очень-то) джинс из масс-маркета. Трое старших засмеялись.        — Работай, работай, девочка! — подбадривающе заулюлюкал Сатору, хлопая в ладоши. За что словил по лохматой голове, само собой. И даже не в прыжке.        — Нам ещё одну песню надо отыграть. Можно в ней? — сквозь смех спросила Аманай.        — Могла бы и не спрашивать, — хихикнула Сёко. Взгляд её метнулся е сцене и обратно. — Пойдём, скоро как раз наш выход.        Все четверо двинулись в сторону кулис под драйвовый мотив Believe in Myself от Edge of Life и спрятались в том самом душном закутке. Фанаты Хвоста Феи кучкой собрались у сцены и в жёстком рассинхроне трясли головами, пытаясь вторить словам, что Юдзи во весь голос транслировал в зал. На припеве ему вторил Фушигуро, поддерживая приятеля голосом. Электрические риффы, простые, но полные энергии, присущие большинству опенингов аниме в жанре сёнэн, перетекали в ритмичный мотив на фортепиано. Кенто с невозмутимым лицом ловко пробегался пальцами по клавишам, задавая общий тон и ритм на пару с Ю. Сатору, наблюдая из-за кулис, слегка нахмурился, пытаясь понять, что его смущает во всей песне.        — Темп чуть медленнее оригинала, — озвучил догадку Сугуру, прислушавшись. С одной стороны, Хайбара и Нанами, как старшие и более опытные музыканты, поступили правильно: тот же Итадори хоть и всегда выжимал на выступлении весь максимум из соло и вокала, но с непривычки попросту не смог бы угнаться пальцами за каждой струной. Но в то же время…        — Вот же… — фыркнул Годжо и скривился в лице. — Не дают детям оторваться на полную катушку. И Мэгуми на фоне совсем со своим басом потерялся.        — Потом поворчишь, брюзга, — послышался приглушённый электрическим надрывом и боем тамтамов голос друга. Чужая ладонь легла на затылок, взметнулась к макушке и взлохматила светлые волосы. Испуг от внезапного касания из слепой зоны током прошиб гитариста. Длинные ноги в джинсах скинни на миг пинком отправили тёмный занавес в воздух. Кажется, выступающие и весь зал на секунду отвлеклись на шум и копошение за сценой. Один Нанами как ни в чём не бывало наигрывал одни и те же ноты, даже не соизволив обернуться. Готовый напасть в ответ, Сатору принял боевую стойку.        — Сугуру, какого хрена?!        — Видел бы ты своё лицо, — расхохоталась Аманай. Иеири убрала телефон в карман и тихонько прыснула в кулак, плохо скрывая попытку подколоть непробиваемого фронтмена:        — Завтра это увидит наш Твиттер.        А главный виновник переполоха по-скотски мило улыбался, будто ничего не сделал вовсе. Почему-то эта улыбка поумерила пыл вокалиста. Нечасто на Гето накатывало такое шаловливое настроение, особенно за последнее время. Но ведь это же хорошо, да? Как будто всё, как раньше.        Почему-то его тихий смех и успокаивал негодование, и поднимал некую бурю из неведомых и пугающих чувств. Будто резко вся вода в море резко подалась прочь от берега и вот-вот обрушится многоэтажным цунами. Пульс лихорадочно вторил финальным нотам, скакал по клавишам, уносился всё дальше от берегов привычного восприятия. Забытье резко оборвалось последним аккордом гитары.        走りだした 根拠なき想い 今, just believe in myself        — Чего застыл? Идём.        Басистка слегка пихнула Годжо в плечо и жестом поманила за собой на сцену. Тот мотнул головой, не сразу осознавая, насколько долго и как сильно он завис. Проводив взглядом почти всех участников группы, Сатору всё равно не сразу сдвинулся с места. Как странно, оно же так раньше всегда было…        — Всё хорошо?        Внезапный вопрос окончательно вытянул гитариста из болота тщетных попыток разобраться, что это сейчас такое на него нашло. Сугуру как-то взволнованно смотрел ему в лицо, чуть что готовый помочь.        Неважно. Можно разобраться с этим потом, а сейчас им пора выступать.        — Ага, идём, — кивнул он другу и уверенно шагнул на сцену.        Пара минут настройки. Подтянуть струны, свериться с тюнером, разыграться слегка, проверить звук, чтобы всё было докручено до ума. Звучание скрипки, баса и соло тянутся одно за другим, из секундной какофонии в единую тональность.        Четверо обмениваются кивками. Стук палочек друг о друга отсчитывает один такт, задавая темп. Бас предупреждающе стучит куда-то в мозг, а соло и малый барабан — прямиком в сердце, нагнетая обстановку. Тягучая искушающая мгла нефтью разливается из четырёх струх, отдаваясь глухим стуком бочки в ушах. Торжественно-боевой мотив рвётся из-под смычка, предвещая нечто великое и ужасное. Ноты эскалируют концентрированное напряжение под самый потолок. На самом краю предвкушения некой битвы, даже войны, объявленной самой сутью Supremacy от Muse, публика замирает. Секунда. Все ноты обрываются и повисают оборванными знамёнами в воздухе. Барабаны задают ненавязчивый марш на фоне.        Wake to see your true emancipation is a fantasy Policies have risen up and overcome the brave Greatness dies unsung and lost, invisible to history Embedded spies brainwashing our children to be mean        Будь на то воля одного буйного вокалиста, и правда разнёс бы все устои ко всем чертям и сам стал бы движущей силой этого мира. В голосе не слышно никакой агрессии, лишь горечь и несогласие с решениями, уже принятыми за них за всех. Тихо, сокровенно, будто благословляя славного рыцаря на битву во имя справедливости, задаёт гармонию скрипка. Начинает даже казаться, что где-то рядом находится церковный хор. Предупреждение всему миру сквозит на распевке:        You don't have long I am on to you The time, it has come to destroy…        Вместо припева тянется на сверхчеловеческих высотах YOUR SUPREMACY, будто голос вместе с шестью струнами попал под эффект овердрайва. Хотя блок лежит где-то в ногах и тянется проводом к одной гитаре. Глаза у присутствующих округляются — разве способен человеческий голос издавать такие звуки? И по лицу вокалиста даже не скажешь, что такой экстрим как-то отразился на голосовых связках.        Снова растекаются мрачные басы. Снова напряжённо покоряют горы скрипичные ноты. Снова в отдалении слышится марш невидимых войск. Усечённые дисторшном волны трагичным эхом повторяют без всяких слов злое пророчество. Всё, во что ты верил, стало ложью. Бунт несогласных смельчаков задавили те, у кого власти больше. Ничто великое не вечно. Кто-то научил новое поколение злу. Но ничего, моя печальная скрипка, недолго осталось.        You don't have long I am on to you The time, it has come to destroy YOUR SUPREMACY        Но вместо ожидаемого риффа со вступления — снова волнующий мозг и сердце стук. Голос окончательно растворяется в скоростном переборе нот. Воображаемая война на несколько секунд превращается в ураган, сметающий всё на своём пути. Бесовщину прерывают поющие святыми ангелами скрипичные струны. Сквозь эту борьбу света и тьмы почти не своим голосом криком летит объявление о царствовании и власти. Последние ноты звучат как добивающий удары. Нет особой разницы, кто или что победило. Король умер, да здравствует король! Окончание войны знаменуют траурные басовые аккорды.        Публика тотчас взрывается свистом и криками. Кажется, рассыпанные по полу конфетти снова летят в воздух. Восторг зала даёт музыкантам какое-то время перевести дыхание и даже морально восстановиться.        И вот наконец-то тишина укрывает помещение ватным одеялом. Даже свет на сцене становится каким-то приглушённым.        — Народ, у нас тут такое дело, — полусмущённо начинает свой монолог Сатору. — Мы сегодня отыгрываем последний раз в таком составе.        В толпе прошлась волна разочарованных вздохов.        — Э-э-э, чего заныли? — упрекнул вокалист фанатов и зевак. — Мы ж не распадаемся, просто провожаем нашу дорогую подругу, Рико Аманай. Она не абы куда, а в Европу поступила! Так что поздравьте её от всей души.        Рико отложила скрипку и слегка наклонилась в шутливом реверансе.        Аплодисменты, всё такие же интенсивные, как и несколько минут назад, когда ей вручили прощальный подарок, хлопками заполонили всё пространство бара. Духота на сцене, в закутке кулис и в гостевой зоне превратила помещение в гигантское подобие микроволновки, где эмоции взрывались той самой сладко-солёной кукрузой и преращались в воздушное облако. Сёко лениво махнула на себя ладонью, разгоняя спёртый воздух, и потянулась за бутылкой воды в ногах. Парни почти синхронно стёрли ладонями пот со лба. Гето поправил пучок, что с макушки за вечер потихоньку сполз уже почти на затылок. Выбившиеся пряди неприятно липли к вспотевшей шее и лбу. И как у Сатору ещё оставались силы безостановочно трещать в микрофон? А ещё этот придурок явно не сказал Рико про последнюю песню, вот и суетился теперь от лёгкой усталости.        — Но мы пока не прощаемся. Эй, куда собралась, мелкая? Стоять, бояться! Мы ещё не отыграли. Нет, нет, не за синт. Нет, ничего играть не надо. Да не бойся, это мы тебе ещё один сюрприз приготовили. Аргх, просто сядь куда-нибудь!        По залу прошли смешки от неловкости и абсурдности ситуации. Не зная, куда деться со сцены, Аманай жестами выдавала всю свою растерянность параллельно словам Годжо, но в итоге села прямо перед остальными музыкантами, прижимаясь спиной к здоровенному усилку. Остальные дружно кивнули в знак одобрения.        — Пока мы тебя не выгнали отсюда взашей, мелкая, эта песня посвящается тебе.        Первые аккорды, и по бару разносятся начальные строчки:        You'll be the saddest part of me A part of me that will never be mine It obvious Tonight is gonna be the loneliest        Ненавязчивый сигнальный кивок смешному парню в шапочке (ученик Нанами, Такуми или Такума что ли…) за пультом управления, и на проекторе за спинами ребят начинает мелькать слайд-шоу из их совместных фотографий: тех самых сделанных на крыше на закате концептуальных, с теми же силуэтами в режиме ночной съёмки, парных с сотней разных подписей. Вот Рико с Сатору сидят в студии, как примерные ученики, и ехидно усмехаются, а к ним парой стрелок чёрным маркером тянется «Одна клетка мозга на двоих». Вот Сугуру и Сёко сидят с закрытыми глазами в позе лотоса, а над ними «Словили дзен». На общей фотке девчонок — «Лучшие девочки 3572», а у парней — перечёркнутое «Женатики», и «Лучшие друзья» над ним. А вот Сёко снова отобрала у Годжо очки, пока тот изображал несуществующие знаками «окей». Или Гето и Аманай корчат дурацкие рожицы.        Потом уже они дружно поднакопили денег на профессиональную фотосессию и принесли с собой инструменты. Три часа страданий, подбора поз и выражений лица. Вырезанные из пеноплекса, загрунтованные и покрашенные под золото римские цифры III, V, VII и II в руках — с ними ребята тоже страдали всю неделю перед фотосессией. Парни в костюмах-двойках, девчонки — в платьях. У всех галстуки или украшения на шее, все в кипельно-белых рубашках.        Казалось бы, серьёзно, парадно, с лоском. И только в деталях угадывается характер каждого инструменталиста. У Сугуру волосы собраны в аккуратный низкий хвост, рубашка застегнута на все пуговицы. Лишь плаги в ушах выдают внутренний бунт. То ли дело Сатору: концы галстука-бабочки лениво болтаются, верхние пуговицы растёгнуты, да и сама рубашка по-хулигански выправлена из штанов. И всё это при идеальной укладке и неизменных тёмных очках. Иеири в платье-футляре, шею удавкой обнимает тонкий бархатный чокер и концами лент ложится на ключицы, а светлая oversize сорочка небрежно лежит на плечах на манер больничного халата. Макияж сдержанный, но ничуть не скрывающий её женскую привлекательность. Просто, элегантно, как сама Сёко любит. Аманай же на снимках точно куколка в коробке: в лёгком платье baby doll длины миди поверх блузки с рукавами-фонариками, чёрный пышный бант атласным цветком распустился на шее. Волосы собраны в пучок, в причёске мелькают маленькие блестящие заколки. На её лице практически нет косметики, только еле заметные перламутровые тени на веках, и губы чуть тронуты лёгким розовым тинтом.        И все они там — вчерашние дети, но уже с каким-никаким пониманием, что к чему в этой жизни. Тогда они ещё мечтали, но не задумывались всерьёз, что через несколько лет яркий свет прожекторов станет для них таким привычным. Не будь этого света, они всё равно ведь найдут дорогу по звукам любимых песен.        And I just keep on thinking how you made me feel better And all the crazy little things that we did together In the end, in the end, it doesn't matter If tonight is gonna be the loneliest        Потихоньку зал наполняется огоньками фонарей. Люди поднимают руки и мерно покачивают телефонами в такт песне. И правильно, не будет софитов — будет музыка, инструмент в руках и огонь в глазах, что отражается в звёздах из чужих телефонов.        После второго припева Годжо переходит на гитарное соло, переводя дыхание от надрывного хрипа. Сугуру слегка качает головой. Со стороны кажется, что барабанщик вошёл в поток или оценил особенно удачное соло. Только все мысли в этот момент вращались вокруг придурка, что иногда совсем голос не берёг, даже если не получалось выдать качественный расщеплённый звук. Дурак, не навсегда же Рико улетает, так зачем прощаться так, будто это последний их совместный концерт? Но, может, хоть в этом надрыве Аманай тоже услышит то, о чём гитарист вряд ли решится сказать вслух? Может, ощутит всю искренность пропетых слов и поймёт: никто её никуда не гонит, а только будет безумно скучать?        Фотографии на экране медленно сменяют друг друга. Где-то фоном мелькают скриншоты из Твиттера с обрывками их шедевральных диалогов:        «Сёко сказала, что хочет сфоткать солнышко, но я вижу на снимке только себя о/////о»        «натуральные тут только числа, а вот насчёт этих двух у меня есть вопросы»        «Мы, конечно, не друзья с привилегиями, но ночью спать я вам не дам ⁠(⁠ ͡⁠°⁠ ͜⁠ʖ⁠ ͡⁠°⁠)»        «Ещё одна шутка про рабочий, и я стреляю в шашлык…»        Кажется, Рико замечает на слайд-шоу кусочек видео с её выпускного концерта, куда она позвала ребят поддержать её. The Arena Линдси Стёрлинг далась ей довольно просто по нотам, но тяжело — морально. Тогда думалось, что со сдачей последних экзаменов её вытолкали на своеобразный гладиаторский бой под названием реальная взрослая жизнь. Смычок скользил по струнам обманчиво легко, а по залу родной консерватории в тот момент расплескалась вся тревога вчерашней студентки, поднимая волны высоких частот в особенно взвинченной манере. Кричала — помогите, я не знаю, как в этой жизни плавать. А вместо руки помощи из неоткуда появилось почему-то весло, которое подкинули «любимые» родители.        Мелодия с выпускного отчётника до сих пор пронзает барабанные перепонки и кричит в унисон с электро-гитарой. Запоздало Аманай отмечает про себя, что и тут вклинилась привычка Годжо экспериментировать с композицией, добавлять ей что-то своё. Соло в оригинальной песне ведь не было таким длинным, не было столь полным мольбы о помощи. Но почему-то скрипка на записи и ревербератор, подключённый к гитаре, не конфликтуют между собой. Им обоим до слёз обидно, что скоро придётся попрощаться.        От придыхания веет невысказанное тоской. Злость на обстоятельства уже давно прошла, осталась только печаль под руку с попытками смириться с неизбежным.        You're still the oxygen I breathe I see your face when I close my eyes It's torturous Tonight is gonna be the loneliest        Еле сдерживая слёзы, Рико дожидается, когда последние мажорные ноты, окрашенные светлой печалью и голос друга растворятся в тишине. Ей едва удаётся перед самыми аплодисментами выкрикнуть ребятам во всю мощь своего голоса:        — Я уже скучаю по всем вам, вы!