Из затакта (Upbeat)

Jonas Brothers — Hesitate

3 дня дождя — Еле дыша

BTS — A Supplementary Story: You Never Walk Alone

— Вам разве можно в зоне ожидания сидеть? Курой со мной даже не пустили. — Мы ж не в самолёт без билетов завалились. Не бухти так, мелкая! По электронной системе оповещения объявили завершение регистрации на рейс Токио-Стамбул. Рико в задумчивости теребила лямки рюкзака, не желая продолжать бессмысленную перепалку. Сначала четырнадцать часов полёта до Турции, потом полтора часа на перекус и регистрацию, а оттуда — уже через пару часов прямиком в Вену. В аэропорту Ханэда ждали только парни. Сёко выдернули на дежурство, но та умудрилась поймать пару свободных минут во время обеденного перерыва, чтобы записать для Рико видео-сообщение со словами о том, что она будет дико скучать и ждать её вместе со всеми. А ещё желает ей поскорее освоиться на новом месте, не тосковать по ним слишком сильно и добиться успеха как можно скорее. Сообщение удивило всех трёх ребят — Иеири редко позволяла себе открыто говорить о своих чувствах и не подкалывать кого-то, даже по-доброму. Ребята караулили Рико возле стойки регистрации, помогли ей с багажом, а после засели с ней в зале ожидания. И вроде бы им уже не впервой ждать, когда объявят посадку на рейс в переполненном людьми терминале, но почему-то Сатору подозрительно часто протирал очки и прочищал горло. Будто пытался набраться смелости сказать Аманай что-то важное, но всё не мог решиться. Гето слегка пихнул его локтём в бок и взглядом указал на притихшую Рико на соседнем сидении, а потом поднялся со своего места. — Кто хочет кофе? Ни разу не беспалевно, но какая разница, если одному белобрысому придурку нужно дать место и время сказать что-то важное, пока не слишком поздно. Два голоса ответили ему без особого энтузиазма, но и этого было вполне достаточно, чтобы отойти на небольшое расстояние и из-за ярких столиков наблюдать, как два взрослых ребёнка пытаются правильно попрощаться, чтобы не осталось сожалений. Слишком много они провели времени вместе, слишком сильно оказались похожи и слишком хорошо друг друга понимали. Это сейчас они оба взрывные, яркие, шумные — просто гремучая смесь мармеладок разных вкусов в одной упаковке. Оба талантливые, но в силу воспитания оставшиеся без друзей и радости беззаботного детства. Оттого-то они и пытаются отчаянно наверстать упущенное, будто бы оно вот-вот ускользнёт, пролетит через пальцы и никогда больше не вернётся. Вот и Годжо сейчас безбожно терял драгоценные минуты. И эта нервозность его самого бесила до безобразия. Казалось бы, давным-давно за двадцать, взрослый мужик! Соберись и проводи, блин, близкую подругу достойно, без подколов на нервной почве и в привычной едкой манере выражаться. Уже даже лучший из друзей дал место и время на это. Вот только никакие слова на ум не идут. Всё, что только в голову приходит, никак не желает собираться воедино, оттого и ход мыслей путается. Вдруг Аманай оборачивается к окну. Взглядом буквально на долю секунды с ним пересекается и знает, как пристально на неё смотрят в этот очередной ускользающий миг. Не замирает даже, во все глаза рассматривая взлётную площадку и как по ней медленно подбираются к терминалу одни самолёты и медленно сдают назад другие. — Ухожу, как будто бы меня и быть не должно… — выдаёт она наконец, с горечью понимая, что скоро её весёлые дни в Токио закончатся и перетекут в тревожно-неизвестныее будни в Вене. Оттого птицы-боинги выглядят так бездушно-грозно: ещё чего доброго заклюют все планы и унесут с собой далеко-далеко, как чудища мифические. Рико оборачивается к Сатору и смотрит в упор, как-то уж совсем отчаянно. — Вы только не забывайте меня, ладно? Годжо моргает пару раз, а затем решается снять наконец-таки очки, нервно посмеиваясь. — Ну ты даёшь, мелкая… Как мы тебя забудем? — Лучше ничего в голову не приходит, поэтому проще просто хотя бы не молчать. — И вообще, не говори так, будто бы тебя кто-то выгоняет. Если хочешь — к чёрту эту Европу, оставайся с нами! Во второй раз услышать что-то похожее от того, к кому за пять лет она вот так крепко привязалась, было сильнее. Даже для маленькой бойкой Рико Аманай. Особенно для маленькой ранимой Рико Аманай. Блестящее будущее — где-то там далеко, но вот-вот грядёт. А вот они, дорогие ей люди и связанные с ними воспоминания — здесь, но вот-вот исчезнут. Авиалайнер скоро унесёт её за континенты и океаны, разгоняя запавшие в душу образы и личности вместе с изменчивой формой облаков. Сатору ничего не успевает сказать или сделать, как Аманай рывком набрасывается на него, утыкается в плечо и начинает горько плакать. Горячие слёзы стекают по её щекам, капая на чужую майку. Судорожные всхлипы и рвущийся наружу крик заглушаются в крепких объятьях. Но лучше не становится, а в кольце уже родных рук хочется рыдать только больше и громче. Лишь бы не отпускали, лишь бы удержали рядом и пообещали хотя бы на долю секунды, что против всего мира пойдут, а одну её не оставят и никому не отдадут. Гитарист от такого порыва и всплеска эмоций окончательно теряется со словами и только прижимает Рико к себе, давая выплакать всё, что накопилось. Все заготовленные в голове фразы тотчас теряют всякий вес и распадаются на нечто бессмысленное. Да и они сейчас кажутся максимально неправильными, добивающими. Конечно, эгоистичная часть его личности хочет, чтобы Аманай осталась. Но и другая, рациональная и отвергающая всякого рода привязанности, понимает, насколько неправильно её удерживать рядом с собой. И в этом конфликте с самим собой ничего не получается лучше, чем похлопать подругу по спине и пробормотать: — Ну-ну, будет тебе. — Не хочу уезжать от вас… — признаётся наконец-то Рико, отчаянно сминая ткань футболки тонкими пальцами. — Так не уезжай. Звучит так легко и просто. И лучше бы так было, потому что Сатору не считает это проблемой. Будто дело не в обстоятельствах и требованиях её родителей, а в исполнении заветного желания усилием одной только воли. — Не могу я, дурак. Знаешь же. Конечно, знает. Она давно хотела. Там её ждёт что-то перспективнее коморки на третьем этаже на окраине города. Там её ждут настоящие ценители искусства. Там — её блестящее и бесконечно одинокое будущее. А здесь всегда будут ждать три позорника, пусть и не с самыми большими амбициями. — Тогда не реви и прямо сейчас пообещай кое-что, — Голос у гитариста становится на редкость серьёзным. — Пообещай, что станешь крутой скрипачкой, чтобы мы не пожалели, что отпустили тебя. Да, Сатору был чёртовым чудом эмпатии. Словами говорил, казалось бы, какие-то гадости, зато действиями и музыкой передать главную мысль у него получалось куда лучше. Длинные пальцы вцепились в девичьи худые плечи, будто удерживая в Аманай веру, что их дружба от расстояния не рухнет. Ведь её желания — не пустой звук, что исчезнет эхом, стоит только подняться на самолёт и улететь за горизонт. Рико тут же слегка отстраняется, выпрямляется и смело поднимает на друга глаза. Заплаканные, вобравшие в себя все краски морской бури, горящие решимостью. Шмыгает носом, смешно хмурит брови и отчаянно храбрится: — Я обязательно стану крутой, нет, лучшей! Вот и вернулась прежняя Рико «Мелкая» Аманай. Переменчивая, как погода на пустынном побережье. Юная и бесконечно талантливая, готовая к новым свершениям. — Вот так бы и сразу, — Годжо отвечает на её решимость привычной ослепительной улыбкой, подбадривая только идти дальше. — И канал свой не бросай, у тебя потрясно получается импровизировать. Практически запил, но на скрипке. Не теряя боевого настроя, инструменталистка по-детски дует щёки и требовательным тоном не то спрашивает, не то угрожает: — А ты мне звук и дальше сводить будешь? — Любой каприз за бельгийский шоколад, — не остаётся в долгу гитарист. — Ещё и торгуется тут, бессовестный! — пыхтит Рико и демонстративно оборачивается. Как оказывается, лишь за тем, чтобы её снова сгребли в объятья, уже со спины, и оглушительно рассмеялись прямо в ухо. — Но так и быть, по старой дружбе и от чистого сердца, мемы с котиками и попугайчиками — в подарок. Напускная обида моментально улетучивается. Всего-то пара дурацких фраз не по теме и несколько бессмысленных обещаний, но почему-то сейчас скрипачке становится на душе так легко, как никогда раньше. Хочется запомнить этот миг, а потом представлять себе тёплые объятья друзей, уже сидя в подаренной футболке и черкая им письма с акварельными открытками — почему-то именно так Аманай представляла, как будет писать ребятам. Вернувшись с парой стаканчиков в руках, Гето выдохнул с облегчением. Раз эти двое смеются и обнимаются, волноваться не о чем. Значит, всё-таки поговорили. Выглядывая из-за плеча Рико, Сатору жестом подозвал Гето к себе. Тот неловко улыбнулся и приподнял картонную подложку с тремя стаканами в руках, мол, а куда её девать, дурень. В следующую секунду половина зала ожидания обернулась на недовольный окрик: — Да выбрось, всё равно не стоит тех денег, что за него просят! Сугуру едва подавил усмешку, оставил стаканы на соседнем сидении и сгрёб друзей в охапку. Странное успокоение разлилось тёплой волной из груди и поплыло дальше по рукам, вытесняя мысли о скором прощании, пока он утыкался подбородком в повязку в цветочек на тёмной макушке. И ладони: одна легла на плече Годжо, другая успокаивающе похлопывала Рико по спине — точно были на своём месте. Так было правильно и нужно. — Задушите же, олухи! А ну пустите! — заверещала Аманай, пытаясь выпутаться из объятий. Вместе этого парни, будто сговорившись, и вовсе усилили и без того бульдожью хватку. Скрипачка не видела, но знала наверняка, что эти двое заговорчески переглянулись. Специально выводят на эмоции, придурки. Прижимаясь щекой к утеплённой парке барабанщика, в кольце чужих рук, она услышала по-доброму язвительный смешок Гето: — Надышись нашей любовью к тебе напоследок. — И потом брось нас тут без сожалений! — театрально вздыхая, вторил ему Сатору. Попытки вырваться прекратились. Парни обменялись беспокойными взглядами и опустили глаза на девушку. Та через несколько секунд подала голос: — Постойте со мной так ещё, пожалуйста… Хочу запомнить вас такими, без придури. Стояли они так долго, не обращая внимания на поток пассажиров, когда объявили посадку на рейс. Лишь потом двое подтолкнули подругу в сторону очереди на паспортный контроль, чтобы не было соблазна передумать в последнюю минуту и она могла устроиться в самолёте без чужой возни. — Покажи им, кто там самый крутой! — Мы будем за тебя болеть! Несколько человек обернулись на радостное улюлюкание. Рико стыдливо натянула маску на нос. Из-за ткани не было слышно, как она, не оборачиваясь, злобно пыхтела: — Придурки… Позорники… Идиоты… А всё те же придурки, позорники, идиоты и «сто-тысяч-нелестных-эпитетов-сверху» помахали ей руками на прощание, проводили подругу взглядом сначала до паспортного контроля, а потом и к выходу на аэродром. Пару минут тишины в опустевшей до следующего рейса зоне вылета, и оба, не сговариваясь, вышли на улицу. Отчего-то их совсем не тянуло на станцию третьего международного терминала, чтобы завалиться в поезд и разъехаться по домам. Напротив, отъезд Аманай почему-то вселял дурацкую необъяснимую тоску, и казалось, разбежись они прямо здесь и сейчас, завтра уже никогда не встретятся. Хотя вот же глупость какая! Завтра они всё так же встречаются на репетиции в половине девятого. Играют до ночи, заглядывают за перекусом в комбини и снова расходятся по домам, чтобы утром встать на работу и прожить очередной день сурка. А там, глядишь, либо снова репетиция, либо выступление в полюбившемся баре. В совсем уж пустые одинокие вечера средь недели — сериал или книга, если глаза не устанут за день. А сейчас одному оставаться не хочется. Вот совсем. Они отошли подальше от выхода в терминал, чтобы не толкаться с теми, кто ждал такси или встречающих на машине, прошли по тротуару до самого угла здания и устроились на лавочке. Оттуда можно было мельком углядеть, как взлетают самолёты. А ещё никакой особо ответственный гражданин не пристанет, если захочется покурить. — О чём с Рико болтали? Сатору отмахнулся в своей привычной жеманной манере: — Да так, девичьи секретики. Гето закатил глаза. Удручённо чикнуло колёсико белой зажигалки. Игриво блеснули стёкла тёмных очков. Годжо зашёлся смехом. — Ладно тебе, не ревнуй! Просто договорились, что я буду ей звук сводить и кидать тупые мемы, чтобы совсем не сошла с ума в своей Европе. Порядком притупившееся чувство тревоги вдруг свернулось в тугой комок и подкатило куда-то к горлу — так всегда было, когда Сугуру начинал нервничать. Раньше выручали мятные леденцы, которые Сатору всегда носил собой, но потом то ли дурной пример Сёко оказался заразительным, то ли нервы стали сдавать, и вот, пожалуйста, новая зависимость. В последнее время курить хотелось всё реже, но вот сегодня, прямо сейчас, какая-то иррациональная боязнь вызывала порядком позабытую дрожь в руках и тошноту. На такие случаи всегда лежала запасная пачка Lucky Strike и зажигалка, на которой в самые тёмные времена Аманай написала цифру 27 перманентным маркером. Хотела так его отучить курить, напоминая, в каком возрасте величайшие таланты отошли в мир иной. Тремор и ком в горле от этого не исчезли, но попытку и случайный каламбур на собственную фамилию Гето оценил, надеясь всё же прожить дольше этого срока. Было бы как-то обидно умереть, так ничего и не добившись. — Тоже из-за нас и Рико переживаешь? Сугуру выдохнул едкий дым, а затем удивлённо посмотрел на друга. Тот спрятал руки в карманы и покачивался, перенося вес тела с пяток на носки и обратно. Такая видимая беззаботность могла сбить с толку, будто бы не он задал вопрос. Ну не привыкать, так всегда было, так всегда и будет. — Как догадался? — От твоей куртки этой гадостью несёт уже третью неделю, — Сатору поморщился и ненадолго вытащил руки из карманов, чтобы растереть ладони в слабой надежде согреться. — А ты в последний раз на сигареты налегал, когда писал диссертацию и у тебя был жёсткий отходняк от учёбы. Значит, чуть больше года назад, да? Выпускной год в магистратуре вообще пролетел будто в бреду. Заседания, слушания, допросы, пары, учебники, поездки в окружной суд на Касумигасэки, попытки скоротать бессонные ночи за ознакомлением с материалами дела… Он тогда осунулся, под глазами уже надолго прописались синяки, а успокоение приносили только стабильно пара-тройка сигарет в день и снотворное, когда без сна стало совсем тяжко. На репетиции приходилось идти через силу, потому что не было никакого желания видеть людей, не то что говорить с ними. Даже с психиатром и его кислым лицом. Особенно с его кислым лицом. Себя вполне хватало. А как уж остальные из группы узнали, вспоминалось с трудом: то ли общий упадок сил сказывался на композициях, то ли круги под глазами стали слишком заметными. Или элементарно мог спалиться за приёмом антидепрессантов и успокоительных при той же Сёко. Ну она всегда была умницей и предпочитала сразу действовать, а не расшаркиваясь с глупыми тактичными вопросами, теряя тем самым драгоценное время. Ребята пытались не наседать с непрошенными советами, вытаскивали его на улицу и просто старались быть рядом, насколько могли. Сугуру был им благодарен и ни в коем случае их не винил, у самих ведь жизнь ничуть не проще, хоть каждый и старался поддерживать видимость, что дела идут нормально. Сёко сидела с ним до утра у распахнутого настежь окна, пока они оба молча травили себя никотином, лишь изредка перебрасываясь фразами, что дни становятся короче, а вечера — холоднее. Иеири очевидно клевала носом после их посиделок, но не жаловалась. Она никогда жаловаться не любила. Годжо таскал ему сладости и фастфуд, половину чего, правда, сам съедал, а потом, тоже молча, заваливался на его же кровать и устало тёр глаза после целого дня в линзах. Либо крутые солнечные очки с диоптриями, либо линзы — третьего не дано, иначе будешь выглядеть лохом, авторитетно заявлял Сатору, а потом мучался от боли в глазах. Впрочем, даже она не лишала его способности выдумать что-то эдакое. Однажды он так притащил из дома трёхметровую гирлянду и повесил её под потолком над кроватью для большего уюта. Аманай как-то раз принесла ему флешку, на которой была целая папка с колыбельными, чтобы ему лучше спалось. Сама она всё это время тихонько сидела на полу или за столом и писала свои домашние задания. Справедливости ради, колыбельные в её исполнении и правда успокаивали. Под звуки скрипки и фортепиано безжизненная квартира, которой уже полтора месяца нормально не убирались, ближе к ночи превращалась в аквариум, отделяющий их всех от внешнего мира. Правда, пахло там сигаретами, а не сыростью и тиной, но синие блики гирлянд лениво проплывали вдоль по потолку и стенам, точно комнату заполнила вода. В один из таких дней, когда солнце уже давно село, девушки ушли раньше обычного, слегка беспокоясь о состоянии друга. Но лишь один факт их присутствия был подобен курсу витаминов — месяц-другой, и вот уже как-то получалось бороться с чем-то, сравнимым разве что с затяжной болезнью, помноженной на отходняк после долгой шумной вечеринки. Появилось желание хотя бы дойти до кухни, приготовить простой еды и помыть посуду. Появились силы остановить подобное стене гнетущее чувство безнадёги и сделать шаг в сторону, а не утыкаться в эту стену раз за разом. На фразу «Мне уже полегчало, правда» Сёко недоверчиво прищурилась, но её немного успокаивал тот факт, что где-то в комнате без задних ног дрыхнет Годжо, а значит, Гето не натворит глупостей, пока хоть кто-то из них рядом. Аманай и вовсе предложила изменить свои планы на завтра, но её тут же убедили, что переживать не стоит. Дверь за подругами закрылась, в квартире белым шумом повисла тишина, но одиночество будто само забыло занять собой всё место и все мысли. Даже пришло в голову, что неплохо бы прибраться на кухне и в комнате. Собирая бумажные пакеты, пустые банки из-под газировки и энергетиков, Гето старался не издавать лишних звуков, пока Сатору спал, уткнувшись лицом к стене. Но то ли один неосторожный шорох, то ли смена фазы сна заставили его беспокойно вздрогнуть и открыть глаза. Окинув комнату сонным взглядом, он остановился глазами на Сугуру и хрипло произнёс: — Который час? — Пол первого. — А девчонки где? — Разошлись по домам полчаса назад. У Сёко завтра практика в больнице, а Аманай надо выспаться перед концертом. Сатору широко зевнул и почесал затылок, сонно щурясь. Вот уж точно, жесть, котёночек проснулся, потный, голодный и злой. Было даже что-то умилительное в это светлом растрёпанном ёжике волос и недовольной заспанной моське. Сатору поднимает на друга взгляд и зависает. Сугуру тоже замирает, не решаясь прервать зрительный контакт. Не сразу соображает, что вообще можно сказать. Особенно когда невообразимые, невозможные и бесконечно живые глаза вот так в упор на него смотрят. Будто бы их весь всклоченный и до безобразия уставший обладатель чего-то ждёт, но чёрта с два так просто признается в этом. — Спи, я на футоне лягу. — Ещё чего… А ну иди сюда, — недовольно буркнул он и потянул друга за руку на себя. Пакет с ворчливым шорохом упал на пол, кровать жалобно скрипнула, прогибаясь под весом двух тел, а Сугуру растерянно замер, уткнувшись в шею парня напротив. Уши заложило, и почему-то страшно было выдохнуть. Как когда-то в бассейне светловолосое недоразумение утянуло его в хлорированную воду, притворяясь, что тонет, а потом повторило всё то же самое на окинавском пляже. Только теперь почему-то не очень хотелось треснуть ему по дурной башке. Нервно сглотнув, Гето спросил полушёпотом в отчаянной попытке скрыть дрожь и надлом в голосе: — Сатору, может, я всё-таки?.. — Спи уже, — отрезал Годжо, устраиваясь поудобнее на боку, чтобы места хоть чуть-чуть хватало обоим. Впрочем, это никак не помешало ему нагло закинуть руку и ногу поперёк соседа по кровати, будто бы вместо него рядом лежала дакимакура с какой-нибудь грудастой вайфушкой из очередной популярной MMORPG. Как, спрашивается, теперь спать? Раньше мешал рой навязчивых мыслей, едва отключаясь лишь под утро, чтобы половина дня прошла во сне, а другая — в забытье. И лучше бы дело было в навязчивом прилипале напротив, который вообще ни во что не ставит чужие личные границы… Точнее, дело как раз в нём, а не в том, что из-за него в кровати места стало меньше раза в два. И всегда он был таким красивым? Без этих дурацких очков и ужимок. В гипнотически синем сиянии гирлянд на стене. Безмятежный. Проваливаясь в сон, Сатору пробормотал те самые важные слова, ставшие для Сугуру мантрой и аксиомой: — Мы тебя одного оставлять не собираемся, придурок… Ты тоже нас не бросай. Тихо-тихо, уткнувшись в висок, едва касаясь кожи губами, слегка зарываясь носом в спутанные тёмные волосы, будто даруя некое благословение. Гето уже и не помнил, как уснул. В голове эхом отдавались слова друга. Чего только людям не запоминается ярче всего: первая любовь ответила взаимностью на признание, глаза родителей светятся гордостью и наконец слышишь заветное «Мы тобой гордимся». А у него в голове до самого утра, сквозь сон и ещё бог знает сколько времени до сегодняшнего дня, вот до этой самой минуты — казалось бы, ничего не значащие слова о том, как они все друг другу нужны. Пожалуй, к списку и без того многочисленных сверхспособностей Годжо пора добавить пункт «одной фразой может вытаскивать человека из морального днища». Поэтому-то Рико и не плакала так много, как могла бы. Поэтому-то с той ночи что-то там, в мозгу, прещёлкнуло, замкнулась электрическая цепь, зажглась лампочка. Поэтому-то жизнь так просто вернулась на круги своя, будто бы и не шла под откос. Стряхивая пепел парой резких движений кисти — странная привычка после тренировки тапа — Гето снова затянулся, прогоняя плёнку воспоминаний, будто в голове запустился кассетник, на котором в детстве можно было фильмы смотреть. За долю секунды промелькнул прошлый год, поездка в Окинаву, шесть лет университета, знакомство с Рико… Кадры мелькают в обратном порядке и останавливаются на дне, когда Fight Fishes уже давно не был дуэтом, но и до смены названия было ещё далеко. — Чёрт, кто опять опустил рабочий?! — Рот у тебя рабочий! Увидев, как они то ли в шутку, то ли всерьёз поругались и сцепились в драке, девочка, искавшая клуб любителей настолок и по счастливой случайности перепутавшая дверь, испуганно сжала в руках футляр с инструментом. — И всегда они так? — растерянно пролепетала Амани. — Это они флиртуют, — ответила Сёко ровным голосом, затягиваясь электронной сигаретой и выдыхая чем-то кисло-сладким, похожим на яблоко. — Не обращай внимания. Кстати, ты же на скрипке играешь? — Ага, ещё на фортепиано могу немного! — оживилась Аманай, сверкая глазами. Понемногу смущение от того, что она перепутала адрес, отступало. Иеири прижала электронку к подбородку, задумываясь о чём-то, и вскоре выдала. — Мы тут как раз думали, что нам ещё одного человека неплохо бы привлечь, чтобы звук был… Сатору, как ты там выразился? — Как будто бозон Хиггса в Стандартной модели, — раздалось откуда-то из-за барабанной установки — похоже, умнейший не вынес натиска барабанщика и теперь поверженный валяется на полу. — Или как соус к картошечке, если для обывателей. Ай, Сугуру, придурок, слезь с меня! Руку мне сломаешь!!! Привыкшая к таким перепалкам ещё со школьных лет, басистка прикрыла глаза и затянулась. Из-за тонких губ медленно и лениво потянулся ароматный дым. Рико замерла, не зная, как реагировать. Возня и ругань за барабанами стихла, а где-то на уровне хай-хэта показался профиль темноволосого парня с пучком на затылке и странной чёлкой, а из-за бочки выполз явный поклонник очков Джона Леннона. Оба запыхавшиеся, всклоченные. Тот, что с чёлочкой, заворчал, что своей перепалкой они испортили всё впечатление о себе. Тот, что в очках, дибильно улыбался и показывал девчонкам знак «окей», пятернёй пытаясь поправить растрёпанные волосы. Похоже, помирились. Плечи девочки заметно расслабились, руки уже не так отчаянно и напугано цеплялись за ручку футляра. Сёко усмехнулась и обернулась к ней. — Вот-вот. Ты как? С нами? Стоп. Обратная перемотка. И так туда-сюда, пока не запахнет горелым фильтром. Потушить тлеющий окурок, прицелиться бычком в сторону мусорного бака, вытащить кассету и вернуться в реальный мир. Для Сатору прошло всего ничего, лишь пауза подзатянулась. Для Сугуру годы пролетели слишком стремительно. До сих пор отголосками брошенных фраз и расплывчатыми кадрами мелькали в сознании. Лишь основная мысль ниточкой тянулась сквозь воспоминания. Гето грустно усмехнулся. В одно движение окурок устремился в мусорку и от удара о внутреннюю стенку бака срикошетил на дно. — Мы тогда с тобой совсем и не спорили даже. — Потому что ты либо съезжал с темы, либо поддакивал мне. Это было… — Сатору на мгновение задумался и перевёл взгляд куда-то на облака над головой, пытаясь подобрать подходящие слова. — Непривычно. Я даже тогда страшно злился на тебя за отсутствие своей воли и желания жить. А теперь вот радуюсь, что не пошёл на поводу у своих обидок. — Странно, что я не помню, как ты злился. Годжо скривился, глядя, как у друга глаза округлились. Пройдясь по картотеке воспоминаний, Сугуру с трудом мог бы вспомнить те моменты, когда негодование Сатору было направлено на него. Помнил усталое нытьё, помнил сложенные очки и капли для глаз по соседству с антидепрессантами на тумбочке у кровати. Помнил, как у того задница в сто костров полыхала с того, какие нынче дети необразованные и лишённые всякого энтузиазма. Помнил недовольный бубнёж на университетскую бюрократию и возмущение, что любимый десерт в кафе через дорогу убрали из меню. Но чтоб на себя — никак. Впрочем, в голову же к Годжо не залезть, правильно? В своей бы разгрести завалы неплохо. В ответ ему фыркнули: — Тогда девчонкам говори спасибо. Каждый раз у твоего порога обещали мне надрать зад, если снова буду ёрничать. Видимо, Сатору тоже на мгновение вернулся в те времена, когда впервые ощущал своё бессилие. Дай ему кто тогда волю, половину, если не всю свою энергию отдал бы, лишь бы друг, ближе которого никого нет и не будет, наконец поднялся с чёртовой кровати, вышел на улицу и просто отключил голову. С досадой пнув воздух, Годжо уже не мог остановить поток слов, которые так отчаянно хотел сказать ещё больше года назад: — Хотя мне тогда действительно хотелось пару раз дать тебе профилактического леща, встряхнуть, хоть как-то вытащить из твоей же головы. А лучше — нырнуть в неё и разогнать все лишние мысли. Ну уж нет, гораздо лучше, чем отталкивать, у него получается собирать. Людей вокруг себя. Чужую психику и желание жить. Кучу бессмысленных мелочей, в конце концов. А потом — просто вишенка на торте — ещё и наделять особым значением. В кармане парки ладонь внезапно нащупала пару карамелек. Жестом предложил одну и передал другу. Странно. Перчатки не носили оба, предпочитая морозить пальцы. А чужая рука ощущалась чуть теплее обычного. И давно так было? Фантик зашуршал, опускаясь в раскрытую ладонь. И почему-то именно сейчас весь фокус внимания остался в руке гитариста вместе с конфетой в прозрачной упаковке. Может, там, меж замёрзших пальцев, снова что-то, да найдётся? Какой-нибудь новый смысл, например. Подавив в себе неосознанный порыв зачем-то взять Сатору за руку, Сугуру спрятал руки в карманы. Теперь казалось, что ветер гуляет даже в них. Ну и пусть, что утеплённые, специально подбитые флисом. — А вместо этого подселил мне одну. Даже сквозь тёмные очки заметно чужое удивление. Ну да, тогда в первом часу ночи он хотел спать и совсем не думал о том, какой смысл будет в его словах. Особенно для человека, потерявшего всякие ориентиры, когда идеальная картинка мира не сошлась с реальным положением дел. — Это какую? В памяти снова вспыхнули синие огоньки гирлянд, чужие руки поперёк собственного тела и сонный полушёпот. — Что вы от меня не отвернётесь. Самолёт, разогнавшись, взмыл в небо.