Из затакта (Upbeat)

5 Seconds of Summer — Lover of Mine

Troye Sivan — YOUTH

COIN — Crash My Car

— Давай ещё раз. — Что теперь-то не так? Тревожные риффы соло-гитары снова начали раздирать зависшую в шестнадцати квадратах тишину на меланхоличные отзвуки, поглощаемые плотной поролоновой шумоизоляцией. Фушигуро уже раз двадцать проклял тот день, когда сказал своему учителю по гитаре (и лектору по квантовой механике в университете до кучи, как будто этого было мало…), что хочет сыграть Memories and Dreams из так полюбившейся им с Итадори Sally Face. Ещё и на соляке. Браво, Фушигуро Мегуми, просто молодец! Попытался прыгнуть выше головы, а оно оказалось практически нереально. И было бы дело только в сложности композиции. Сенсею вечно что-то не нравилось, хотя пацан выучил ноты задолго до того, как вообще попросил оценить мастерство запила. — Как бы тебе объяснить… Получается как-то на автомате что ли, — Сатору потёр подбородок. Не то чтобы мальчишка играл плохо, отнюдь. Вот только в исполнении не хватало чего-то неуловимого, на что внимание не обращаешь, пока оно есть. А вот пропадёт, и всё — невкусно и грустно по итогу. В студии повисла пустая пауза. Годжо терпеть не мог, когда точных слов подобрать не получалось, ведь привык он полагаться как на объективную реальность, так и на собственный вкус. А вкус ему говорил: вот почти оно, то самое, но чего-то всё равно не хватает. Даже при всей своей флегматичности Мегуми невольно начинал медленно закипать, и Сатору его прекрасно понимал. Тому нужны были чёткие требования и понятный запрос — хорошо, плохо, да, нет? В отличие от большинства учеников, падких на похвалу, Фушигуро относился к критике спокойно ровно до тех пор, пока она была конструктивной. От Годжо он именно такую критику и получал, а всякие колкие замечания от диванных АНАЛитиков (Абсолютно Некомпетентных и Аморальных Личностей, никаких извращений!) предпочитал игнорировать. Но теперь запутались оба, пытаясь поймать и назвать нечто незримое, некий секретный ингредиент, чтобы игру можно было подать под своим уникальным соусом. — Хотите сказать, я не стараюсь? — Стараешься, и техника у тебя чистейшая. Мегуми нахмурился, не понимая, в чём проблема. Предчувствие подсказывало парнишке, что сейчас начнётся лекция в стиле «в твоём исполнении нет души» или что-то подобное. Впрочем, даже повезло, что его препод по гитаре больше специализировался на теории движения молекул, а не на смутной иносказательности искусства. Правда, у последнего остатки мозгов после четырёх часов сна, двух лабораторных работ и потоковой лекции закипали так, что любая умная мысль пролетала со скоростью света. И так ведь уже пятый день подряд, хотя они, казалось, вот только вчера проводили Аманай в аэропорту Ханэда. Сплошной день сурка получается. Слишком всё шло по стандарту, слишком шаблонно. Так же мыслила большая часть кафедры ядерной физики, если не весь университет в принципе. Мало кто осмеливался выйти за рамки заданного, как в поведении, так и в науке. Впрочем, не все же рождаются Оппенгеймерами, а вся суть их нации так и вовсе заключается в трудолюбии и послушании. Никакой фантазии, никакого веселья. Как ни странно, в этих размышлениях Сатору внезапно понял, что именно его так раздражало всю неделю и сейчас в частности. Всё равно что очки или блокнот с табами положить на видное место и благополучно забыть, где они лежат. Щелчок пальцев запоздало просигналил о его озарении. — Только ты совсем не рискуешь. — Полторы сорвиголовы уже хватает на нас троих, — фыркнул младший. Видимо, потому что Нобара шла на любой риск осознанно, а все финты ушами от Юдзи диктовались исключительно слабоумием и отвагой. И только Годжо по-индюшачьи нахохлился, готовый разразиться гневной тирадой, как тихонько скрипнула входная дверь. Гето поприветствовал обоих кивком головы и бесшумно разулся, не отвлекая ученика и учителя от занятия. Можно было бы, конечно, постоять на пороге или выкурить сигарету-другую. Только, если верить часам, урок должен был закончиться уже пять-семь минут назад. Да и банально любопытно было, чему научился «малыш Мегуми», как того в шутку ласково звал Сатору. — Опять учишь детей плохому? — подколол друга Сугуру, даже не пытаясь скрыть: последние пару-тройку фраз он услышал из-за двери. — Да не, у меня просто хобби такое — истинный талант из людей вытаскивать, — Сатору развернулся к другу на одних пятках. С наглецой сверкнули тёмные очки. — Как раз на очереди один пассивный агрессив, который всё никак орать не научится. Намёк Гето понял (сам же попросил научить грамотному вокальному звукоизвлечению), но предпочёл отмахнуться: — Проще сразу отвесить тебе по башке. — Я тоже люблю тебя, зайка, — Сатору приспустил очки и игриво повёл бровями. Сугуру закатил глаза. Мегуми при виде сцены попытался изо всех сил не скорчить гримасу, только прикрыл глаза, глубоко вздохнул и сквозь зубы процедил: — Сенсей, флиртуйте где-нибудь в другом месте, пожалуйста. Мне на парах хватает. А вот это было странно. Ладно, ещё Сёко: она их подкалывала и звала женатиками с незапамятных времён. Ладно, Сатору со своими подкатами: уже давно пора смириться, что у него вечный пубертат. Но неужели со стороны всё выглядит так, будто бы между ними какая-то грёбаная передружба? — А ты уши не грей и шуруй-ка отсюда, — Сенсей как-то уж совсем не по-взрослому показал ученику язык и оттянул нижнее веко, а потом жестом указал на дверь. — Домашка тебе: перестань сравнивать себя с Итадори и тренируйся в импровизации. Ты парень сообразительный, справишься. Привыкший к бесцеремонности и эксцентричной манере учителя что в поведении, что в речи, Мегуми кивнул, молча закинул чехол с гитарой на плечо, обулся и с тихим прощанием вышел из студии. Дверь закрылась за парнишкой. Сатору устало сполз на пол, а вместе с ним — и образ крутого учителя. Глядя на эту немую нелепую сценку, Гето тихо хмыкнул и похлопал по свободному месту рядом с собой. Гитарист снял очки, взлохматил волосы и поднялся на ноги. Чтобы в итоге устроиться поперёк, свесив ноги с подлокотника. — Хуже тупых только забитые и аморфные… — Годжо издал вымученный стон, устраиваясь головой на коленях друга. Впрочем, он довольно быстро расплылся в довольной улыбке, когда Сугуру запустил ладонь в его волосы. Ненавязчивые массирующие движения почему-то успокаивали и возвращали силы быстрее всяких батончиков. А в голове у Гето всё ещё фонили слова Фушигуро. Теперь собственные пальцы меж платиновых прядей казались чем-то… Неправильным? Странным? Одна нечаянно брошенная фраза не то чтобы перевернула мир, скорее, накренила немного не в ту плоскость. В попытке отвлечься от навязчивых мыслей — никогда такого не было и вот опять — Сугуру спросил: — Что, никак не выдаст соло, которое бы потрясло тебя? — Хуже. Фушигуро ведь играет на басу. А вот это уже интересно. И звучит как попытка не провалиться в собственные размышления о качестве их дружбы и кризисе ориентации. — То есть, ты сразу забрал его к себе и не доверил Сёко? — Ещё чего! Вспомни, как она пыталась научить нас читать ноты с листа. Сами потом дошли, что надо отсчитывать гамму с «ля». А лучше б сразу пошли к Нанами, чтобы он нам пентатонику по полочкам разложил. Что правда, то правда. Хорошая память, понимание физиологии и нечеловеческая выносливость — серьёзно, даже Уберменш не смог бы жить на одних сигаретах и энергетиках — делали из Иеири первоклассного врача. Как музыкант она тоже была по-своему хороша. Та же феноменальная память выручала, когда дуэт Fight Fishes понял, что пора расширяться и добавить объёма их звучанию — как кстати оказались записи и уроки сольфеджио в младшей школе. Девушка довольно быстро освоила бас, миновав этап, когда логика пианиста начинала конфликтовать с гитарной. Особенно по части табулатур. Они с Сатору даже как-то раз попросили её научить основам музыкальной грамоты, правда, ничем хорошим дело не кончилось. Мозги тогда кипели у обоих, как в самый жаркий июльский полдень, а Сёко не слишком доходчиво подавала материал. Так что учитель из неё, увы, был некудышный. В сравнении с ней тот же Нанами — просто образец нетерпимости — изъяснялся куда понятнее, когда дело касалось обучения. — Поэтому и отправил Итадори к нему? — Ученик не должен повторять ошибок учителя! Гето в ответ хмыкнул, не зная, как продолжить разговор. Но тишина друга не тяготила, тот лишь заглянул в телефон — кажется, читал сообщения от кого-то, а потом, не отвлекаясь, спросил: — Кстати, как у тебя по вторникам и четвергам? — Есть пара свободных часов, — барабанщик тут же озвучил догадку после ответа, — Нового ученика хочешь мне накинуть? — Угум-с. Кугисаки Нобара, дружит в моими мальчишками. Девчонка с характером, но ты с ней сладишь. По имени уже понятно. Лишь бы гвозди в крышку гроба его терпения не забивала, а там как-нибудь, да пойдёт само собой. Да и деньги никогда лишними не бывают. О том, что с того же Хайбары как с подопечного ещё со времён учёбы деньги брать было нельзя и на то не было никакого морального права, Сугуру предпочитал не думать. А вот сам Ю, будучи парнем хорошо воспитанным, проявлял чудеса сообразительности и в благодарность за занятия приносил книги, снэки и в целом делал больший упор на самостоятельную практику. — Можно попробовать. — Приятно иметь с тобой дело, — Годжо снова отвлёкся на телефон. Видимо, чтобы ответить Нобаре. — Сатору. — М? — Как так вышло, что мы с тобой до сих пор вот так дружим? Правда, разделяло их слишком многое. Светлое против тёмного. Сладкое против солёного. Мелодия против ритма. Прямолинейность на грани бестактности против уважения чужих границ на фоне внутренних страхов и тревог. Независимость от чужого мнения против социального одобрения. Даже в университеты пошли совершенно разные. Серьёзно, где физики, а где — юристы? Можно сказать, разбежались на два полюса, где им всегда и было место. И ведь ругались, порой так, что казалось — ещё чуть-чуть, и всё. Только каким-то чудом вселенной их межличностная гравитация балансировала сама собой, не давая отдалиться друг от друга слишком сильно. В музыке ли только дело? — Честно, и сам не знаю… Никогда не задумывался на этот счёт. Очередное отличие, которое и разводило их по разным полярностям. Годжо никогда не утруждал себя чем-то сверх, если не считал нужным. Гениальный, но ленивый — сетовали учителя. Запоминал всё в первого раза, зубрёжку на дух не переносил, а распылялся на атомы только в музыке, не позволяя никому ограничить свою свободу. Слишком самодостаточный. …слишком хорош. Для кого? Для Сугуру что ли? Голос друга тотчас вернул его в реальность из водоворота мыслей. — Помнишь, как я к тебе и Сёко в старшей школе прицепился, чтобы вы со мной в одной группе играли? — Забудешь такое… Ещё пытался меня научить на гитаре играть, но тогда объяснял, как Моцарт — обезьянке. — Эй, всё не так уж и плохо было! — картинно надулся Годжо. — Может, у меня был корыстный интерес отбить у тебя всякое желание играть на гитаре и усадить за барабаны? Так сказать, устранил конкурента заранее. — Ну-ну. Так и не дождавшись ответа, уведомления на экране телефона мелькнули на прощание перед тем, как погас экран. Гитарист как-то уж крепко задумался и отложил смартфон в сторону, чтобы тот не мешал думать. Недосып всё ещё давал о себе знать, но что-то изнутри само рвалось, само собой складываясь в слова, как без малого неделю назад в эропорту Ханэда. — Но знаешь, всё действительно было не так уж плохо. С тобой, в смысле. Ты не такой безнадёжный, как тебе могло показаться тогда. И на барабаны я тебя подбил не потому, что у тебя слуха нет — как раз наоброт! В кой-то веки я даже завидовал, что ты можешь помимо этого задать темп и не сбиваться с него на протяжении всей песни. Завидовал, что ты можешь сосредоточиться, не отвлекаясь, и при этом учесть любую мелочь. Стоит ли ему рассказывать о репетициях до ночи, сотне упражнений на координацию и попытки изобразить пальцами одной руки козу и знак победы — другой? Первое время по итогу ловко менять жесты не получалось, зато получалось показывать средний палец не то барабанной установке, не то себе. И в бочку головой тоже хотелось сдуру залезть, чтобы потом кто-нибудь шандарахнул по ней педалью, а извилины в мозгу встали на место и заработали, как надо. Сатору как-то уж слишком испытывающе смотрел на него, словно ждал ответа вместо затянувшегося молчания. Сугуру перебирал варианты ответа в голове, но в итоге решил ответить той же искренностью. — Забавно, что я тебе тоже ужасно завидовал. Твоему таланту и умению схватывать всё налету. Серьёзно, из нас всех ты снимаешь звук чуть ли не за считанные минуты, а потом чистейше отыгрываешь свою партию раз за разом. Сил отвести взгляд и убрать руку не находилось. Не когда вот так укладываются головой на его коленях, смотрят глаза в глаза и не оставляют выхода. Не когда живое воплощение гениальности, сотканное из света самых ярких далёких звёзд, щурит глаза, заходясь смехом от минутного откровения. — Да уж, права была Сёко, когда говорила, что нам нужно почаще словами через рот говорить. Хорошо, что хоть у кого-то из их компании осталась голова на плечах. За себя Гето уже давно не ручался, а Сатору просто разучился с возрастом сдерживать всю свою придурь. Звуки фортепиано, предвещающие час распевки, будильником зазвенели сквозь забытье. Правильно как-то сказала ему Иеири: из головы надо бы вылезать почаще. Так крепко задумался, что не сразу понял, что его ураганистый друг (от сотни повторений это слово начало потихоньку терять свой изначальный смысл) уже минут пять как соскочил с дивана и на пробу прожимал трезвучия в малой октаве, подбирая самые низкие ноты. Запоздало мелькнула мысль, что вместо болтовни можно было потратить время на дыхательные упражнения. Вот так забудешься, а потом сосредоточиться не выходит. — Сатору. — А? Сугуру нахмурился и не глядя указал себе за спину. На стене висел плакат с кривой надписью «Вдох. Выдох. Сдох». Сатору закатил глаза, издал вымученный стон, но всё же отвлёкся, чтобы несколько раз шумно вдохнуть через нос и задержать дыхание. А потом — долгий-долгий выдох, пока воздух в лёгких не закончится и выдыхать будет уже нечего. Хм, странно… Неужели после занятия с Фушигуро даже спорить сил не осталось? Или привычка постепенно переросла в осознание необходимости? Раньше бы как минимум прилетел подкол, что ему такое не надо, не он же дымит, как паровоз, на пару с Сёко. И всё-таки, прислушивался иногда, что не могло не радовать. Можно было бы и подразниться, но Годжо оказался быстрее, тут же переключившись всем вниманием на инструмент. Ми-мажор малой октавы теперь звучал для него глубже и ярче, чем пять минут назад. И правда, отметил тот про себя, стоило только продышаться, как внимание уже заострилось только на музыке, а лишнее осталось за дверью студии до самой ночи. Возможно, сказывалась нагрузка в университете: аспирантура и замена преподавателей занимали всё свободное время. Сатору с недовольством заметил, что собирать мысли в кучу стало сложнее, хоть это никак и не сказывалось на исполнении. Просто на то, чтобы переключиться с дел научных, уходило теперь больше времени, а внимание ускользало куда-то в сторону при любой мелочи. Не так ему хотелось вернуть свои семнадцать. Уж точно не те времена, когда мозг от подготовки к экзаменам кипел. Стареет что ли? Хотя самому ещё и тридцати нет. Вот и пришлось попросить Гето об одолжении: напоминать про дыхательные упражнения и следить, чтобы на распевке на лишнее не отвлекался. А только стоит начать думать, как и звук уже не тот, и голос будто чужой, и даже пропеть грёбанную первую октаву не головой становится настоящим испытанием. Всё-таки Годжо не лукавил, когда говорил, что у барабанщика слух хороший: тот сразу различал, где заканчивается настоящий голос и начинается головной звук. Ну и по-доброму ругал за неграмотное расщепление голоса. Как показала практика и метод научного тыка, даже тот треклятый плакат не заземлял мозг, как лучший друг. В особенно запарные дни казалось, что косые иероглифы даже издевательски смеются над ним. Надо бы выбросить эту чёртову бумажку… — Снова делаешь головной, — подметил Сугуру. Чёрт, опять улетел мыслями не туда. Вдо-о-о-ох. Голубые глаза взметнулись к потолку, в запрокинутой голове наконец-то не осталось лишних мыслей. Глухое пустое бескрайне-безмятежное Му. Можно выдыхать. Снова вдох. Трезвучие. Чистый голос снова зазвенел, заполняя собой всё пространство в шестнадцать квадратов и вырываясь на улицу через откинутую форточку. Гето одобрительно улыбнулся. Чем выше по нотам, тем больше преобладал фальцет. В целом, неплохо, учитывая, что дыхание и силы в связках заканчивались где-то к началу третьей октавы. Чуть выше на полтона, и голос уже совсем как у мультяшки, почти неестественный и до смешного карикатурный. Таким только юмористические скетчи озвучивать, даже Reaper не понадобится. Смешнее было только практиковать рэттл, уподобляясь какому-нибудь грозному двухметровому шкафу на фейс-контроле в их любимом баре. Или полноценный скрим на выдохе, чтобы связки не разодрать в хлам, как тот же Оливер Сайкс. — А ты петь так и не начал? — закончив с распевкой и наигрывая ненавязчивые риффы из головы, спросил Сатору. — Пытался, даже на диктофон записывал свой голос, но всё без толку… — Может, тогда как-нибудь вместе потренируемся? — Как бы невзначай спросил вокалист. — Поедем куда-нибудь за город на выходных, проорёмся от души. Стоило только пару раз моргнуть, как воспоминания со школы двадцать пятым кадром промелькнули перед глазами. Вот они идут домой после занятий под здоровым мостом. Набережная. Солнечный свет бликами пляшет на воде. Граффити на колоннах. Где-то над ними проносятся машины на полной скорости. Шумно. Приходится кричать, чтобы услышать друг друга. — Как в старые добрые? — спросил Гето, устраиваясь за барабанной установкой и подхватывая ритм. — Не то, что новые и злые, — отозвался Годжо. Сёко должна была прийти через полчаса. А до этого есть время побаловаться. Только теперь мотив казался уж каким-то знакомым. И пауза эта… — Серьёзно, Lover of Mine? — вполголоса спросил Сугуру. А ведь только удалось отвлечься от ненужных размышлений. — I know you're colorblind, — напевает Сатору, делая вид, что так и было задумано. — I watched the world fall from your eyes. Как-то слишком серьёзно для шутки. Даже после той дурацкой фразы про флирт от Мэгуми. Или просто хочется в это верить. Или просто недавние воспоминания о тёмных временах и том, как они закончились, разворошили что-то, а теперь внутри так тепло-тепло, что до сих пор через край разливается. Вместе со всеми сожалениями, о которых а-точно-ли-друг говорил в аэропорту неделю-другую назад. Вместе с неосознанно выкуренной на нервах сигаретой. Вместе с парой леденцов, случайно оказавшихся в кармане. Сугуру и сам не заметил, как на предприпеве сам начал подпевать. Кружилась по комнате музыка, кружились все мысли ураганом. А в эпицентре — их шестнадцать квадратов, синтезатор Yamaha и ударная установка. Будто никого больше нет, весь мир до одной точки сужается. Удары по малым барабанам идут, кажется, не от плечевых замахов, а от самого сердца, заходясь бешеным стуком. В них — и радости, и печали. В них — всё, о чём молчать надо, все уголки сознания, вся ложь во благо и во вред себе и другим. В них — едва слышимая мольба: забирай всё, что мне принадлежит, всё отдам тебе. А вот тебя — ни за что. Не в этот раз. Не в этой жизни. После всего-то пережитого. I'll never give you away 'Cause I've already made that mistake Как в новогодние чудеса, хочется верить. Хочется… А вот в скорый конец недели верится с трудом. Как и в то, что он согласился на эту авантюру. Даже за рулём на каждом повороте и светофоре. Даже на аварийке у чужого порога, дожидаясь чёртова опоздуна. Даже на средней скорости в шестьдесят километров в час по освещённой автостраде. Даже в кромешной тьме среди деревьев, забравшись на грузовую площадку пикапа, где Сатору раскидал прихваченные из дома подушки и пледы. — Теперь можешь орать, — довольный проделанной работой, Годжо отряхнул руки. Осознание происходящего всё ещё не наступало. Устроившись поудобнее в импровизированном гнезде, Гето прикрыл глаза. — Не хочется… В вечерней тишине звуки казались особенно чёткими. Будто бы вместе с солнцем за горизонт спряталась вся суета жизни, забрав с собой лишние шумы. Оттого было слышно, как громко и недовольно а-друг-ли цокнул языком. — Вот всегда ты так, — вздохнул он с лёгкой досадой, — из тебя всё клещами надо тянуть, и никогда не догадаешься, что у тебя в голове творится. — Зато у тебя язык без костей, — фыркнул ему в ответ Сугуру. — Мне нравится, продолжай. Продолжать не стал. Как обычно. Рядом послышалось копошение. Прилетел лёгкий тычок локтём в бок. Донеслось ворчание, что любимые подушки у Сатору отобрали из вредности. А может, это просто был повод такой, чтобы лохматая голова устроилась на плече и волосы щекотали шею. Двигаться не хотелось. Ну или только щекой уткнуться в светлую макушку, гадая, смутится тот или нет. В ответ — недовольное фырчание, мол, нечего волосы ему трепать. Наконец беспокойный ураган угомонился и устроился чуть поодаль. — Сатору. — М? — Как так у тебя всё и сразу получается? — Видишь звёзды? — Ну вижу. — Тут, — Сатору ткнул указательным пальцем себе в висок, — всё устроено, как в квантовой механике. Сугуру недоверчиво повёл бровями. Серьёзно, ему тут сейчас будут цитировать учебник по физике? Понимая, что друга заумными словечками не убедить, Годжо устроился рядом на пледе и поднял руку вверх, указывая уже на небо. — Смотри, сколько места и это только то, что способен распознать человеческий глаз. Взгляд последовал в указанном направлении. Вот уж чем хорошо выезжать за город в такое время: жесточайший засвет уличной иллюминации не смог бы добраться сюда при всём желании. По тёмной реке-полотну рассыпано тысячи алмазных капель, а где-то там, в той самой чёрной канве — и того больше, если верить одному ходячему учебнику по физике с невыносимым характером и бесподобными глазами. У него там каждый раз звезда-гигант взрывается с каждой безумной идеей, а потом обращается в ураган, засасывая всех, кому (не) посчастливилось оказаться рядом. Такой уж он, хаотик, но до простого, до безумного гениальный даже в своих странноватых объяснениях. — Стольким же можно свою жизнь заполнить! Просто ты пока об этом не знаешь, — подытожил свою мысль гитарист и мечтательно прикрыл глаза, уже перебирая в голове варианты, в какой кондитерской спустить чужие деньги в качестве достойной оплаты за личный инсайт, с незапамятных времён вшитый в его логику и отношение по жизни. Перевернувшись на бок, Сугуру на миг замер. Ровно как и тогда, у него дома, когда Сатору сказал волшебные слова «Мы тебя одного оставлять не собираемся». Точно так же осознание обрушилось на его больную голову сменой магнитных полюсов. Действительно, стольким можно заполнить пустоты. Например, осмелеть. Задержать дыхание, как перед прыжком в воду. Протянуть руку к лицу напротив. Зажмуриться. Податься навстречу. Звуки мгновенно исчезают. Вместо всплесков — лишь глухая тишина. Вместо удара о воду — невинно, почему-то отчаянно прижаться губами к чужим. Всё происходит мгновенно и вместе с тем тянется слишком долго. Под водой лучше не выдыхать. Но уже поздно. Нырнул. Сам. Уже год как хотелось. Если задуматься. Если честно. А тут из ниоткуда тоже воздух, на удивление горячий. Первая волна удивления спадает. Чужая ладонь, уже прохладная, накрывает его руку. Воздух заканчивается быстро, слишком быстро, даже на сбивчивые извинения не хватает. Да и до конца не вынырнул ещё… — Хоть я и не этого ожидал, но похоже, ты понял, — довольно промурлыкал Сатору, сдвигая очки на макушку. Не то чтобы они дико мешали, просто это была последняя преграда, последняя надежда для Сугуру не послать все доводы к чёрту и не провалиться в эту чёрную дыру окончательно. За ней же — целая новая галактика, иные правила гравитации и течения времени. За ней звёзды на сверхскорости загораются и гаснут. За ней вселенная схлопывается и из второго большого взрыва рождается заново. Сугуру буквально ощущает чужую ухмылку собственными губами. Будто заранее знал, говнюк. Будто всё к этому изначально и шло. Наплевать. К чёрту. Ей-богу, к чёрту! Сейчас нет дела ни до чего, кроме собственных желаний. Каждый поцелуй отдаётся хлопками взрывной карамели и лопается пузырьками самой приторной на свете газировки. Такое озорство раззадоривает, чуточку злит даже. Хочется зацеловать этого придурка до беспамятства, чтобы его так же вело. Чтобы не отвлекался ни на что больше. Хочется забраться на него, нависая, чтобы тот разглядел за густой чернотой свет далёких звёзд, раз такой умный. Чтобы заполнил наконец все пустоты. Раскинув руки в стороны, Сатору хрипло смеётся и с какой-то придурошной нежностью смотрит. Смотрит в самую душу, выворачивая наизнанку все правила приличия и законы физики, аннигилируя его, Сугуру, на элементарные частицы. И сам тянется. И сам затягивает. Пальцами путается в тёмной материи блестящих от бальзама волос, мягко тянет резинку на себя и распускает пучок на затылке. Долго-долго, пристально рассматривает — неужто и правда пытается что-то разглядеть, найти не то что неведомо-невидимые светила, а целые галактики? — Красивый… — разомлев, шепчет и на тонкой грани с бесстыдством щурит глаза. — Иди сюда… Тянет на себя, ни на секунду не задумываясь о тяжести чужого тела, будто не его к земле давит. Сам радостно ныряет в чёрную дыру, только почему-то там не на атомы расщепляет, а искры из неоткуда высекаются. Глаза закроешь — а там под веками фейерверк всполохами от восторга цветёт. Раз за разом пролетает мимо точка сингулярности, разгоняется горячим выдохом движение молекул, кончиком языка и мозолями на пальцах плавится из старого мира новый. Всё так хорошо и так правильно. Будто никого другого на этом месте быть не могло и не должно. И раз за разом в новый поцелуй друг к другу тянет. И затягивает. Сливает воедино. Едва выдохнуть успеваешь, как накатывает новая волна. Язык скользит дразнящими движениями по нёбу, и ответный стон отдаётся приятной вибрацией на губах. Наверное, так и должно было быть. Само собой. Без лишних вопросов. Без лишних мыслей. Плевать. Тревожится и думать о том, во что переросла их слишком близкая дружба, можно и завтра. Если оно вообще наступит. Потому что сейчас Сугуру прямо тут же почти готов обменять все оставшиеся годы жизни на одну лишь бесконечно тёмную ночь, лишь бы утро не наступало. Там снова будут люди, нормы и правила. Там места желаниям не останется, они сгорят с первыми лучами солнца. — Так ведь… И не… Заорал, — Сатору каким-то космическим нахрен образом умудряется вставлять слова между поцелуями. — Заткнись… — бормочет Сугуру и снова с жадностью накрывает его губы своими. Слишком уж много тот болтает и бесит, придурок. Чем портить момент — а портить ли? — и смущать почём зря, мог бы… На секунду мысль обрывается. Вот и сорвало очередную плотину. Разнообразные картинки-фантазии и фильмы-сны пролетают перед глазами за миг-другой. И не важно, что из всей этой бескраней новой вселенной сегодня открылась всего-то одна галактика, плевать! Там не то что этой ночи, всей жизни, а то и всех воплощений на вечность вперёд не хватит. Сладкое забытье прерывается так же внезапно, как и началось какое-то время назад. Сколько уже прошло? Час? Два? И всё равно мало. Когда Сатору отстраняется и удерживает его за плечи, не позволяя дотянуться до себя, Гето не сразу замечает за собой вздох, полный разочарования. Оттого не сразу и понятно, с чего это ему слышится смех, а чужие пальцы заботливо заправляют прядь волос ему за ухо и привычным движением теребят серёжку. — Я, конечно, так бы и до утра с тобой лобызался, — лениво тянет Годжо, — но мне не улыбается свалиться завтра с простудой. — Да, точно… Поднявшись на ноги, виновник переполоха в голове Сугуру не спешит надевать очки обратно, а снимает их, складывает и цепляет дужкой за ворот футболки. А потом, пользуясь чужой растерянностью, прижимается губами к щеке Гето и тут же занимает водительское место в машине. Разваливается вальяжно в кресле и отодвигает сидение назад, чтобы не поджимать ноги в коленях. И когда успел ключи умыкнуть, засранец? — Что?! — возмущённо воскликнул Сатору, поймав на себе удивлённый взгляд. — Тебе тут целый новый дивный мир открылся! Не посажу же я тебя за руль, когда у тебя мозг кипит, в конце-то концов. Да уж, врезаться по невнимательности в столб тоже не улыбалось. А вот по приезде домой утянуть одного умника в квартиру и зацеловать до беспамятства, уже лёжа в кровати — вполне. О том, какой завтра будет день недели, не было и задней мысли. Гето устраивается в кресле штурмана и старается не думать о том, как нагло у него отобрали руль. Впрочем, Годжо прав: голова сейчас совсем не тем забита. Наверное, надо возмутиться, что ключи отобрали и с водительского сиденья выперли, но не хочется. А вот любоваться тем самым наглецом, пока тот, чертыхаясь, («Да кто вообще на механике сейчас ездит?») пытается завести машину, хочется. Как издаёт победный вой, когда старик Исузу наконец одобрительно кряхтит и трогается с места. Как всё тот же наглец, не глядя, уже по памяти, включает музыку. Когда в салоне резко начинает играть Crash My Car от COIN, парни переглядываются. Пикап будто подпрыгивает на месте от взрыва хохота. — Ай драйв ю хо-о-оум эт зи энд оф зе на-а-а-айт! — Откровенно плохо парадируя манеру вокалиста, Сатору нарочито тянет гласные, пока они выезжают на трассу. А покричать можно как-нибудь и в другой раз.