Из затакта (Upbeat)

Bring Me The Horizons – Medicine

Twenty One Pilots – We Don't Believe What's On TV

Adam Lambert – Nirvana

- Меня в последнее время один вопрос мучает, – задумался Хайбара откладывая палочки обратно в банку, – если человек не желает никому зла, можно ли назвать его добрым?  - Из всех людей ты решил спросить об этом меня? Не самый лучший выбор. По себе Сугуру знал, что мало быть доброжелательным человеком, чтобы полноценно считаться добрым. Одно дело – быть, другое – казаться. Себя добрым он перестал считать с того момента, когда начал с ужасом понимать: не все в этом мире достойны добра. Высокомерно, нагло, противоречит всем нормам морали, но всё же это факт. Одно дело – изучать закон, ловко ориентироваться в уголовном кодексе и на зубок знать меры наказания за то или иное преступление. Совсем другое – вершить правосудие, наплевав на закон и человечность. Не зря Фемида слепа, взвешивая тяжесть грехов человеческих. Не зря ей не слышны последние мольбы, когда она карает по справедливости. Только вот в кошмарах периодически мелькает хрупкое тело, поломанной куклой брошенное на тротуаре в том глухом переулке. Голова под неестественным углом кренится, хрустит сломанная шея, стеклянные глаза смотрят в душу и толкают в пропасть.  Это всё твоя вина. Нет смысла прятаться и закрывать глаза. Там снова будет вспышками мелькать блеск ножа-бабочки – порхает себе в чужом животе, так легко, непринуждённо. Только вот нихрена это не влюблённость. Вообще ни близко. Почему ты не спас меня? Ты же мог! Красное расползается по чужому телу, заливает руки, тротуар, лезет в глаза. Он тогда сделал всё, что мог. Кто может, пусть делает лучше. Увиденное – не более, чем обычная жестокость. И так раз за разом, пытался себе напоминать. Девчонку всё равно уже было не спасти. Аффект диктовал поймать ублюдка. Повалить на землю. Прижать к окровавленному асфальту. Потянуть пустую больную башку за волосы, чтобы сквозь крики и мат показать скотине: вот посмотри, что ты наделал.  Доволен?!  У неё были свои планы. Мечты. Близкие ей люди.  Кто ты, блять, такой, чтобы всё это у неё отбирать? Но почему-то вина жрала не эту чёртову макаку, а плесенью оседала на внутренностях и разлагала изнутри. Как будто это Сугуру сам убил ту несчастную девушку. Собственными руками. Собственным бездействием. Мог же! Мог спасти. Мог перекрыть рану, судорожно вспоминая правила первой помощи. Но почему-то сделал выбор в пользу тех, кого эта обезьяна с ножом могла бы убить после. Поножовщина на фоне ревности – не редкость. Редкость – застать сцену расправы и тут же наказать тварь законченную. Ублюдок во всю глотку хохотал, прижимаясь разодранной щекой к бетонному бордюру. Юлил на допросах, наслаждаясь долгожданным вниманием. И это бесило больше полицейских, которые в попытках докопаться до правды, дожимали вопросами. Нет, погибшую не знал. Она была простой прохожей. Девчонка из толпы. Нет, не слышал, о чём они говорили. Нет, не разглядел особо из-за слабого освещения. В смысле, как она была одета?  - Вы, блять, издеваетесь?! Хотите сказать, это она оделась как-то не так? Спровоцировала? - Таков регламент, – вздохнул участковый. – Надо рассмотреть все версии, чтобы составить полную картину. От одной мысли, что на её месте могла оказаться любая другая, внутренности метафорически перемалывало в фарш. И совсем не в переносном смысле тошнило. Там могла быть одна из его близких подруг. В самых страшных кошмарах Рико простреливали висок, а Сёко душили и ломали шею. В самых жутких снах он методично расправлялся с убийцей собственными руками. Раз за разом убивал сам, чтобы в следующем сне оживить скотину и повторить всё то же самое. Бесчисленные кривые ухмылки одного и того же человека, миллион его копий. И только где-то на грани адекватности – а она вообще была в этих кошмарах? – Сатору орал, не в силах поверить: чёрта с два он их убил! Тот же самый Сатору, но уже настоящий, хлопал его по щекам и как заведённый повторял, что Сугуру ни в чём не виноват. Держал ему волосы, пока того выворачивало наизнанку от стресса и отвращения. Подбадривал хлопками по плечам и спине, звал молодцом, что вообще в стороне от шока не остался, не прошёл мимо. Отобрал ключи от машины, довёз домой, затолкал в душ и остался с ним на ночь. Шум воды, казалось, весь вечер стоял в ушах. Хотелось себе кожу разодрать мочалкой, до костей добраться, оттереть липкое мерзотное чувство вины и въевшийся намертво запах крови. Кап. Ты. Кап. Ни в чём. Кап. Не виноват. Кап. Ты. Кап. Сделал. Кап. Что смог. Кап. Кап. Кап. Капкапкапкапкапкапкапкапкапкап Господибожеблять Пусть это закончится. А оно только началось. Разбирательства в университете с последующей разовой надбавкой к стипендии за помощь следствию. Допросы и повторная дача показаний. Что-то там этим полицейским не понравилось в его словах. Попытки отмахнуться от назойливого консультанта психологической помощи. Угрозы напичкать его таблетками. Похуй. Пусть делают, как хотят, как надо. Лишь бы поскорее это прекратилось. - Глупые мы с тобой люди, Сугуру, – говорила ему Сёко, выдыхая дым в распахнутое окно. – Зачем-то выбрали стать теми, кому надо мириться с неизбежным.  И правда, глупые. До безобразия отчаянные. Ведомые нормальностью, в которую так отчаянно нужно вписаться. Ему суждено было мириться с несправедливостью, а ей – со смертью.  - Ты же понимаешь, что не в состоянии изменить эту систему в одиночку? - Как бы мне не было противно от этой мысли, да. - Тогда постарайся не думать об этом. - Но ведь это не значит, что я не буду. Стряхивая пепел прямиком на улицу, Иеири горько усмехнулась: - Вылезай из своей головы почаще, дурень. Тебе полезно. Недолго думая, выкинула и истлевшую сигарету в окошко. Час ночи, никто не заметит. А утром недовольный дворник при всём желании не догадается, с какого этажа прилетел бычок. - И постарайся уснуть. Хотя бы закрой глаза, дыши глубоко и подожди, пока пульс не замедлится. А там как-нибудь уснёшь. Как человеку с хронической бессонницей на фоне кошмаров, ей можно было верить. Сугуру помнил, как её трясло. Казалось бы, ну трупы и трупы. Уже раз сто их видела. Мёртвые хороши тем, что не надоедают своими проблемами и ничего не ждут. Только вскрытия, похорон, да кремации. И то всё перечисленное нужно скорее родственникам усопшего. Вот только бесстрастность, отсутствие брезгливости и банальная привычка значительно проигрывают в битве с накопительным эффектом и отложенной реакцией на стресс. Теперь-то масштаб пиздеца Сугуру осознавал в полной мере. Одно дело – смотреть трукрайм по вечерам общей компашкой и диву даваться, как тот же Сёко Асахара или Дэнни Пэнг так ловко обводили людей вокруг пальца. Другое – сидеть в суде, за всеми аргументами, допросами и итоговым решением переставать видеть людей. Связь с миром реальным и понимание, насколько хрупка чужая жизнь и репутация, просто стираются в пыль. Перестаёшь понимать, что вообще правильно, а что – нет. Отчаянно пытаешься, но не можешь залезть в чужую шкуру, мозг и тапки, а по итогу только с каждым разом разочаровываешься в людях и в самом себе. Наверное, оттого служить на благо государства казалось чем-то в корне неправильным.  - Так вы ж крутой, сэнсей! В университете все об этом и говорят, что преподаватели, что младшекурсники. Считают вас примером для подражания. - Примером для подражания, говоришь? Знали бы они, что стоило ему только дописать чёртову диссертацию и защитить её перед комиссией, первым желанием было запереться дома и никого в глаза не видеть. День защиты в целом запомнился Гето как нечто бессонное, сумбурное и нервозное. После оглашения оценок он еле отсидел праздничный обед с одногруппниками и, когда все стали потихоньку расходиться, тотчас рванул домой отсыпаться, чтобы потом встать в девятом часу вечера и собраться на джем-сейшн в бар на другом конце города, куда их записал Сатору. И будь всё реально так же хреново, как неделю назад, когда дотянул до последнего и в красках расписал всю практическую часть исследования за неделю (теория радостно лежала без изменений больше года, да и кому надо было в ней что-то править?), можно было бы забить, проспать двадцать часов и не думать. Но, во-первых, обещал же прийти, а бросать своих не то что некрасиво, по-ублюдски вовсе, ну и во-вторых, надо было как-то голову прочистить, забыть об этом, выплеснуть агрессию, стряхнуть вместе со злоебучим тремором с пальцев, вытоптать на педали.  Чтобы вся ударная установка бастовала вместе с ним, чтобы выпустила всё то, о чём сказать нельзя или на что слов не хватает.  Чтобы от ударов, глухих, звонких, громких, ритмичных, уши заложило, барабанные перепонки лопнули к чёрту, и наконец наступила тишина.  Чтобы не слышать потом чужих слов одобрения и тупых вопросов «А куда дальше?» и «Уже нашёл себе хорошую работу?».  Чтобы эти блядские аплодисменты заглохли. Чтобы не было слышно гомона и свиста.  Чтобы наконец померк пронзающий свет софитов, развеялась глицериновая дымка и всё поглотил ненасытный мрак. И ничего больше. Глухое пустое бескрайне-безмятежное Му. - А что насчёт реального мира? Где теперь тот, о ком говорят в университете? - Ну об этом можно подумать и после выпуска, разве нет? - Ты совсем как Сатору, он тоже решает проблемы только по мере их поступления. - А вы с Нанами очень похожи: оба живёте в своей голове, но никого туда не впускаете. Настоящих себя показываете лишь в те моменты, когда надо музыку играть. Одно дело – вникать, изучать досконально, разбирать по деталям и идти дальше по инструкции. Совсем другое – легко и играючи за пять минут вникать в общую логику и отдаваться чистой импровизации. Когда дело до музыки доходит, и правда ведь можно не сдерживаться. Даже если знаешь все ноты или табулатуры. Даже если рамки заданы. Бунтарские порывы, задавленные ещё в хрупкой юности на самом обрыве подростковых лет, рвутся наружу и выплёскиваются в мир на самых кончиках шальных пальцев из глубин самых безумно-грибных фантазий. В отличие от него новая ученица, Кугисаки, с таким конфликтом внутри себя не сталкивалась. Просто брала и делала, что хотела. Боевого духа и даже лёгкого гонора ей было не занимать. Но и требовала она от себя и от других довольно много, не согласная на меньшее. Что с тренировкой захвата, что с отработкой ударов, что с координацией. На чистой силе упрямства Нобара умудрялась не бросить всё и уйти, как это делают все те невежды, что приходят на занятия выпустить пар, а в итоге психуют ещё больше. Чёрта с два! – девчонка умудрялась применять свою буйную энергию в продуктивном ключе. Хотя лицо при пятнадцатиминутной лекции о важности координации за установкой всё равно брезгливо скривила. Внутренний праведник (когда-нибудь никогда Сатору прекратит так звать привычку Сугуру следовать предписанным нормам) требовал отчитать вчерашнюю школьницу, мол, по жизни ей будет тяжело с таким характером. Вот только другая часть его «гнилой личности», как выразилась эта мелкая поганка – после такого нелестного комментария в свою сторону от Нобары Гето еле сдержался, чтобы не выставить её за дверь подумать над своим поведением – гадливо нашёптывала змеёй на ухо: да ты завидуешь этой выскочке! Она же, в отличие от тебя, не пытается казаться лучше, чем есть. - И как тебе Нобара-чан? – бесстыже ржал над ним Сатору минут пятнадцать спустя. Урок он не застал, но вытребовал у Сугуру подробности под угрозой трахнуть того на подоконнике, чтобы прохожие с улицы видели, какая у них там абсолютная гармония в отношениях и что лучше музыки для ушей Годжо, чем стоны, не придумаешь. От смущения и даже стыда у Гето на пару минут пропала всякая способность соображать и хоть как-то реагировать. Если раньше Сатору просто по-дибильному флиртовал со всем, что движется, коммуницирует и в принципе демонстрирует признаки жизни, то сейчас этот извращенец конченый стал совсем неуправляемым. Видимо, на радостях, что его чувства к уже-не-другу оказались ответным – оказывается, он молчал об этом довольно давно – крышу ему сорвало знатно. Теперь гитарист будто бы задался сверхцелью убить своего почти-парня(?) испанским стыдом за озвученные пошлые мыслишки. - За словом в карман не полезет, вот уж точно. Разговорить Кугисаки оказалось несколько тяжеловато, но не невозможно. После стандартного пула вопросов – чисто для понимания фронта работы – про координацию, позицию рук в игре и звуковые отличия каждого из барабанов Гето по привычке разрядил обстановку, уводя диалог в сторону. Так можно было проверить концентрацию ученика и вычислить потенциального СДВГшника. - Годжо-сенсей уже доставал тебя страшными вопросами? - Типа зачем я хочу музыку играть? – не отвлекаясь от методичной отработки фула, уточнила девчушка. Она была младше Аманай, может, первый или второй курс университета. – Было такое. - Так почему? - Не хочу отставать от своих придурков, – Неплохо держится, подумал про себя Сугуру. И от плеча замах добротный, чем не могут похвастаться боязливые новички, забивая голову тем, как бы ненароком не пробить мембрану. – Пока они семимильными шагами развиваются, я только время теряю. Вот как, значит... Пока я стою, только деградирую? Невольно вспомнилось, как на одном светофоре сегодня утром краем глаза удалось углядеть, что на переходе красный слегка перегорел, и схематичный силуэт пешехода будто стоял на переходе без головы. Удары тотчас прекратились. Нобара несколько поникла и произнесла чуть тише: - Но ещё я Маки завидую... Хочу так же.  - Зенин которая? - Она фамилию никогда не называет, только имя. Значит, точно Зенин. Своенравная, вредная и упрямая. Вот с ней с непривычки было тяжело, но результат того стоил. Позорище их славного рода, на ухо не медведь наступил, а целая панда свалилась, говорили про неё в семье. Зенины – сплошные снобы, что кичились своим традиционно-консервным, со слов Сатору, подходом к музыке. Только народные инструменты, только как решили именитые учителя или родители. А тут какая-то пигалица, мало что играть не умеет нормально, в ноты не попадает (а кто бы попал по незнанию?), драму композиции не ощущает, так ко всему прочему и бунтует. Какая, ко всем демонам, ударная установка? Какой рок? Вся в бедового дядьку! С которым они как-то подрались. Случайно. По-дурацки вышло. Тодзи был не слишком трезвым, а они с Сатору без лишних слов решили по-хорошему выпроводить пьяного посетителя, чтобы не приставал к Аманай. Кажется, Гето не сдержал смешок. Девушка исподлобья как-то недобро глядела на него. - А что смешного-то? - Ничего, не обращай внимания, – Гето быстро собрался и продолжил свою мысль. – Обычно сюда приходят тихони, которым как-то давно запретили агрессировать. Ну или всякие работяги, чтобы стресс снять. Нобара иронично повела накрашенными бровями. - По себе судите? - Кугисаки. - Что? – И тут же надулась. Что ни говори, а она ещё ребёнок. Бунтующий, дерзкий слегка, но ребёнок. – На правду не обижаются вообще-то. - Будь добра, хотя бы на первом занятии сделай вид, что ты хоть сколько-то уважаешь меня, как учителя. Нобара что-то буркнула – кажется, Гето расслышал «Зануда» – себе под нос, но спорить не стала. Не так уж и тяжело, как оказалось. Могло быть и хуже. - Знаешь, в чём твоя проблема, как мне кажется? – задумался Годжо, дослушав до конца. – Ты пытаешься понять людей, даже когда не очень-то и хочешь. Что правда, то правда. Раньше специфика выбранной профессии обязывала, да и печальный пример в лице заведующего кафедрой Хигурумы Хироми наложил свой отпечаток. Несчастный мужик просто не выдержал давления судебной системы на обвиняемых, не смог смириться с несправедливостью по отношению к ложно обвинённым, и пошёл в итоге преподавать на кафедру в надежде вырастить поколение юристов подостойнее и нервами покрепче него. Не очень сообразительные младшекурсники над ним посмеивались, мол, сдулся адвокат дьявола. Гето с Хигурумой пересекался на лекциях и семинарах уже ближе к выпуску, а после того случая с поножовщиной в переулке и вовсе стал относиться к преподавателю с бо́льшим сочувствием. Здорово, наверное, было бы с ним пересечься как-нибудь, отблагодарить там за главный урок жизни что ли… Если вдруг уж так случится, что тот заглянет в бюро юридических консультаций в паре станций метро от их студии, где Сугуру уже почти год работал. Сатору мотнул головой и отвлёк уже-больше-чем-друга тычком в плечо: - Вот и скажи мне теперь, что тебя больше всего в людях бесит. Вот что ещё гитарист умел наверняка – грузить людей страшными вопросами. Не лучше одной ленивой дамочки и постоянной гостьи кафедры юрфака, но примерно на том же уровне. Впрочем, долго думать не пришлось: весь ход мыслей с недавних пор вертелся вокруг пережитого за пару минувших лет. Ответ пришёл практически моментально, сам собой. Почему-то воспалённый мозг подкинул мрачную фантазию, в которой подобные слова могли бы вылететь из его рта в том злополучном переулке, уже на последнем издыхании, и спрашивал его почему-то тоже Сатору, разве что чуть постарше. - Нет ничего более отвратительного, чем пустые рыбьи глаза и обезьянье поведение.  - Спасибо, я тебя тоже люблю! - расхохотался вокалист, притворно обижаясь. И как теперь ему объяснить, что обезьянье поведение для него – общечеловеческий дибилизм? I don't care what's in your hair, I just wanna know what's on your mind – как-то отчаянно тянет голос Тайлера Джозефа в голове. А вот в светлой голове напротив мелькала мысль, что можно было бы дополнить свой ответ на старый вопрос «Почему мы до сих пор дружим?». Казалось бы, вроде друг друга вдоль и поперёк уже знают, уже столько всего прошли вместе. Тогда, с недосыпа, Годжо уклончиво ответил, что дело в музыке. Но если быть до конца с собой честным, пропустив через тонкую линзу все воспоминания, как сквозь калейдоскоп, вокалист бы ответил совершенно иначе. Сугуру всегда был и оставался одним из немногих, кто не смотрел такому гению в рот, ещё и смел не соглашаться. Хотя слушать те нотации порой было невыносимо. Да, учителя тоже не всегда хвалили. Но и спорить с ребёнком с золотой ложкой во рту они не собирались. Одно дело – кивать и поддакивать, засунув своё непрошенное мнение в задницу. Другое – иметь смелость открыто выражать своё недовольство, спорить до хрипоты и отстаивать свою правоту. В первый и последний раз они серьезно подрались в средней школе, когда только познакомились. Сёко застукала их в пустом классе, причём совершенно случайно. Она только успела их окликнуть, как за её спиной вырос учитель и оставил после уроков всех троих в классе, чтобы подумали над своим поведением. Иеири так и не поняла, за что наказали и её, но вопросов задавать не стала. Наверное, проследить, чтобы эти двое не подрались снова.  Вскоре их противостояние приобрело другие формы: соперничество в учёбе и спорте, попытки выглядеть лучше на фоне противника, постоянные дискуссии в классе, стоило только кому-то из учителей или одноклассников дать повод для обсуждения. Только осознание, что они оба были непрошибаемыми упрямцами, уверенными в своей правоте и не согласными на меньшее, постепенно смягчило острые грани заклятой дружбы. Соперничество разжигало азарт, срывало фасады и обнажало их истинные чувства друг перед другом. Кто ещё мог заставить высокомерного Годжо Сатору смеяться в голос и щурить глаза, чтоб таял совсем уж не по-детски холодный взгляд? Кто ещё видел примерного Гето Сугуру не с привычной приветливой улыбкой, а со сведёнными к переносице бровями от нескрываемого раздражения? Вот и вскоре мальчишки сами поняли, что если они равны в своих силах, почему бы не объединиться. Команда из них и правда получилась, что надо. Учителя спокойно выдыхали, а родители нарадоваться не могли, что у каждого из них появился достойный друг. Да, не без нареканий, зато настоящий, живой. Каким-то волшебным чудом их общее магнитное поле сохранило свою стабильность сквозь время. Даже становилось только сильнее. Только притягивало их друг к другу ближе. Сатору лишний раз не задумывался над качеством их дружбы, просто радовался тому, что есть. А пока рядом есть такой человек, ближе которого не было и не будет, которому можно довериться, то всё в порядке. Называть вещи своими именами было как-то сложно что одному, что другому. Но одно Годжо мог сказать со стопроцентной точностью: несмотря ни на что он гордился, что рядом с ним есть такой человек. Который не давал расслабиться и забить на оценки под конец года. Который ругал за прямой игнор девчонок, что предлагали встречаться, и за безжалостно выброшенные записочки с признанием в любви в мусорку. Который настолько сильно старался служить другим, что чуть себя не потерял. Который слишком сильно тревожится по пустякам, но пытается, искренне пытается вернуться к прежнему себе. Которого, кажется, Сатору до одури любит и не хочет отпускать. - Я это не про тебя... – отчаянно попытался оправдаться Сугуру. – А про тех, кто не хочет думать своей головой. Похоже, всё-таки обиделся. Доводить до споров, как раньше, не хотелось. Как бы там ни было, эти слова вообще никакого отношения к Сатору не имели. Да, может, характер у него не самый простой, попридуриваться Годжо любит, но одном только его взгляде было столько осознанности, что ни чьё-либо сознание, ни вся чёртова вселенная не были способны постичь её и вместить в себе. Радужка – грёбаная планетарная туманность в лазурной дымке. Зрачок – просто необъятная пустота, но не та тупая, рыбья и бездумная, нет. Скорее та, что в считанные секунды взорвёт тебе мозг, как если бы на старенький допотопный компьютер пытаться загрузить терабайты информации. Одно дело – давить в себе гнев и второй кожей натягивать улыбчивую маску поверх мерзкого желания задушить кого-то напротив тебя. Совсем другое – видеть, как у твоего лучшего друга из неоткуда берётся воздух в лёгких на оглушительный хохот. Сатору много не надо, чтобы рассмеяться. Ему вполне хватает своего воображения сродни автомату с гасяпонами – опустил монетку и получил какую-то мелочёвку, и так несколько раз, пока не соберёшь всю коллекцию или не потратишь всю наличку. Годжо, помимо прочего, своим уловом ещё и радостно поделится. «Он за всех нас ухохатывается,» – однажды метко выразилась Сёко. Раз уж у Сугуру не получается так рассмеяться от всего сердца самому, может, хотя бы улыбаться с таким человеком под боком станет легче... Такую улыбку хочется запомнить, чтобы отпечаталась в памяти, как яркая переводная татуировка, но никогда-никогда не стиралась. В последнее время их дружба (поправка, с привилегиями) претерпела некие изменения, но в то же время будто бы ничего не поменялось. Всё было, как раньше, легко, весело, без лишних мыслей и заоблачных требований. Просто ко всему этому добавились поцелуи украдкой и чуть более чувственные касания. Всем своим поведением Сатору без слов говорил ему: не хочу тебя обременять, просто любить хочу. Плевать, во что превратилась наша дружба, но ты всё ещё мой лучший друг, какого никогда не было и не будет. Ни о чём не жалею. В такие моменты думать не хотелось. Не столько потому что от прилива чувств мозг отказывался соображать, а потому что места на тревоги оставалось всё меньше.  Хотя, судя по какой-то уж совсем несвойственной Сатору улыбке, – с умилением и жалостью что ли... Так обычно на детей или котят смотрят, когда те несерьёзно нашкодили – Сугуру невольно скатился в додумывания. Опять. Или это так сильно сбоит критическое мышление, что в очередной раз выдаёт желаемое за действительное?  - Знаю, – легко рассмеялся гитарист, как ни в чём не бывало, – вот этим ты мне и нравишься. Со своим мнением и волей отстоять его. Иногда слишком правильный. Но как по мне, в самый раз. - Я иногда поражаюсь, что ты так прямо говоришь об этом. - Да ну тебя! Я думал, ты меня поцелуешь или типа того. На этот раз его обида, по-дестки искренняя из-за упущенного момента, выглядела слишком умилительно. - Я тебя и просто так хочу поцеловать. Да и не только поцеловать, на самом деле. Одно дело – учиться, не задавать тупых вопросов и делать вид, что понимаешь. Другое – осознавать, вникать и пытаться вложить это в чью-то голову. Пускай, учитель из Сёко был так себе, объясняла она не самым доступным и терпимым способом, но идти за советом, когда у Сугуру впервые появилось что-то типа подружки в выпускных классах, больше было не к кому. Тогда вообще было непонятно, чего от него хотят: вот она вроде и на коленки тебе садится, в шею целует, но и руки под юбку или кофту – интересно же! – запустить не даёт. При этом, на любое упоминание о сексе начинает неистово краснеть, называть извращенцем и, как заведённая, эдакая обезьянка с тарелками в лапках, повторять, что до свадьбы нельзя. Сугуру, не имея привычки напирать и брать измором, при отказе шёл на попятную. Но напряжение нужно было как-то снимать. Сатору над ним тогда до слёз смеялся, а Сёко закатывала глаза. - Смысл вообще с кем-то спать, если не умеешь пользоваться ни руками, ни ртом, ни фантазией? Последнее так вообще ограничивает хуже других запретов. Сугуру сразу понял, что шпилька была не в его адрес, а потому через пару недель бросил эти невнятные догонялки. Внутренних противоречий и в себе хватало. Девчонка жалобно шмыгала носом, божилась, что никто ей так больше не нравится, грозилась руки на себя наложить, но дальше слов дело не заходило. Лишь её подруги стали косо на него поглядывать. А потом Гето понял, что его пассия просто набивала себе цену. Теперь же вся проблема была только в том, что непонятно было, куда те же руки девать. Особенно, когда, казалось бы, квартира твоя, но почему-то тебя же к стенке и прижимают, а от количества поцелуев крышу снова срывает ураганом. Гето давно уже со счёта сбился. Годжо издевательски, просто до чёртиков бесяче убегает от попыток заткнуть себе рот и хихикает ему прямо в губы: - Ну и ну, трясёшься, как девственник. Если не вспоминать неловкие попытки переспать с парой девчонок на первом-втором курсе, не так уж и далеко от правды. Не то чтобы не хотелось, просто... Не до того было? Наверное. Услышь такое объяснение, Сатору наверняка бы рассмеялся и сказал, что это лишь тупые отговорки. «Кто хочет, ищет возможности, а остальным нужна рука помощи в штанах.» От воображаемого смеха друга – друга же? – Сугуру резко кусает того за нижнюю губу. Не до крови, но достаточно ощутимо, чтобы Сатору всё-таки опешил и слегка отстранился в замешательстве: - Я не понял, мне больше было больно или мне понравилось, – наконец выдал он вполголоса. А потом, не дав опомнится, полыхнули синим пламенем невозможные глазищи, снова у самого лица. – Сделай так ещё раз! Одно дело – смотреть на худощавого одноклассника в раздевалке, без особого интереса подмечая уж очень острые плечи, локти и лопатки. Другое – несколько лет спустя в эти самые плечи, уже шире, приятнее на ощупь, цепляться, утопая в неге, а лопатки, линии смягчившиеся, обдавать горячим дыханием. Не просто смотреть, а касаться. Пеленой во взгляде, руками, носом бодаться. Нетерпеливо выцеловывать каждый миллиметр кожи, легонько прикусывать и учиться дышать заново. Губами собирать из родинок на спине неведомые созвездия и слышать сквозь несуществующую толщу воды в ушах смех из глубин лёгких, потому что щекотно.  Океан есть нирвана – почему-то вспоминаются слова, ненароком услышанные в храме Рёгоку. Только ради истинного просветления от некоторых страстей Сугуру отказаться пока не готов. Чёрт с ними, с сигаретами! – тяга ощутить горечь во рту просыпается только в моменты невыносимого нервного напряжения. А касаться одного придурка хочется просто так, без повода. Тонуть в нём пальцами, языком и всем своим существом хочется. Богохульство? Возможно. Но и Шакьямуни ведь не загоняться попусту призывал. Так что остаётся лишь набрать побольше воздуха и нырнуть. К чёрту все запреты. Ей-богу, к чёрту! Вся святость вместе с футболкой и шортами где-то в простынях и одеяле путается. Путаются мысли. Всё внимание летучей рыбой вылетает из головы и в полёте перебрасывается в другой резервуар. Течение само несёт, руками по всё той же тонкой талии. Вниз, вниз, вниз. И пусть в ушах шумно, как под водой, жажда всё равно песчаной бурей терзает горло. Пелена перед глазами размывает фон, а фокус держится только на светлой макушке, безбожно красивых глазах и бесстыдно открытом рте.  Сатору такие едва уловимые перемены нравятся. Нравится, как тяжелеет чужой взгляд. Нравится улавливать в тёмных глазах золотистые искры и даже замечать тёмно-фиолетовые тени пустот за ними. Нравится путаться рукой в волосах, раз за разом повторяя какую-то поэтичную околопошлую чепуху – кажется, Сугуру слышит восхищённый вздох «Просто космос», хотя вполне мог и придумать его себе. О реальности происходящего напоминает только разгорячённое дыхание, да ощущение кожи к коже. На ничтожных миллиметрах, на грани бреда, полушёпотом, слышится такое неприличное, но такое желанное: - Вот бы ты меня до краёв заполнил...  Звучит почти как провокация. А ещё почему-то хочется рассмеяться от нарочитой пошлости и лёгкого нервяка. Смешок сам собой с губ срывается, приходится уткнуться куда-то в уже-не-такое-угловатое плечо. Сдерживаться становится тяжело не потому, что страшно что-то не так сделать, а потому, что абсурдно всё это очень. Когда нервный смех прекращается и Гето поднимает голову, невозможные голубые глаза уже вовсю искрят молниями. - Если ты сейчас же мне не вставишь, будешь тут до утра один развлекаться, а смеяться – уже я, – злобно шипит этот идиот. Из непрошибаемой гордости не хочет выдвать собственного нетерпения, но почему-то и инициативу перехватывать не торопится. Такое невинное и глупое враньё самому себе умиляет. Оказывается, как легко его довести. Надо взять себе на заметку и проверить, насколько долго выдержки хватит. Без конкретики, чьей именно: собственной на истязания или Годжо – не кончить, пока Гето не разрешит. Разгон и прыжок занимают доли секунды, а вот на то, чтобы лёгкие наполнились воздухом снова, уходит чуть ли не вечность. Сатору учится дышать заново вместе с ним, оборачивается из-за уже-не-такого-острого плеча и жадно целует. Медленно тает первым инеем на руках, стоит только ладоням стечь по внутренней стороне бёдер. В восторге захлёбывается собственными стонами в унисон с приливами удовольствия от ощущения пальцев, а затем – уже и члена внутри. С готовностью тонет в ощущениях, позволяя заполнить собой до краёв. Тянет волосы до болезненного мычания, впивается в губы, из последних сил цепляется, как за спасательный круг. А потом случается одновременно и самое страшное, и самое долгожданное: многовековой лёд плавится, стекает по рукам, заполняет водой всё вокруг. Хочется захлебнуться и утонуть. Короткие волосы на чужом затылке щекотно елозят по коже, когда Сатору, растаяв окончательно, падает ему в руки, откидывает голову на плечо. Смотрит уже осоловело, измученный, выпотрошенный, с застывшими слезами-льдинками в уголках глаз. До неприличия красивый. Без дурацких очков и ужимок. В отражённом свете луны и городской иллюминации из окон. Безмятежный. - Да уж… Кто же знал, что я разревусь тут перед тобой, как нежная девица. – Трёт глаза, стыдясь своих слёз и слабости. Стонов, нарочито громких, не стесняется. Разведённых ног и спермы на своих и чужих пальцах не стесняется. Быть смешным и неловким не стесняется. Никогда. А вот слёз… Ох. Кто же знал, что он такой внеземной, потрясающий, просто до одури, до трясучки в руках, бесподобный, когда плачет. Видеть его таким – божественное откровение. Хрупким, рассыпавшимся в ледяную крошку. С покрасневшими уголками глаз, потому что невыносимо хорошо. От такого Сатору в глазах уже у самого Сугуру начинает щипать, и хочется сгрести его в охапку, обнять за уже-широкие плечи, нежно зацеловать шею, щёки и мокрые от слёз ресницы. И сдерживать это желание нет никаких моральных сил.  - Это ничего, – успокаивает его Гето, утыкаясь носом в снежно-пушистые волосы и ощущая ровно такой же жар, как если бы он зарылся в сугроб лицом и голыми руками. Губами спускается к виску, к щекам, сцеловывает остатки слёз. Теплом и мягкими поглаживаниями обволакивает, утягивает на дно, тёмное и спокойное, откидываясь на подушки. - Какие нежности, я сейчас совсем растаю. – Как будто бы не уже. Сатору носом шмыгает, но не отстраняется, всегда падкий на ласку. В ответ ему хрипло нашёптывают на ухо: - Тогда я тебя по капельке соберу обратно. Всё-таки, ловит себя на мысли Сугуру, ему суждено захлебнуться и утонуть, когда душа-айсберг Сатору вот так плавится на руках и заполняет собой его лёгкие до краёв. Суждено будто под самые рёбра забраться, где не смех слышно, а плачь. Там тают льды Арктики, выходят из берегов мировые океаны, а видимое во взгляде оказывается лишь верхушкой айсберга. Там пот и слёзы разливаются реками не из-за тягот жизни, а потому что наконец-то можно эту ношу сбросить, отключить голову и плыть.  Одно дело – быть приятелями и подкалывать друг друга по мелочам. Совсем другое – влюбиться в хрупкость самого близкого и дорогого человека до чёртиков.