⚸
11 августа 2025 г., 02:54
он помнил ее легко рвущиеся черные капроновые колготки и свой действительно колом стоящий член, слезы и невозможность кричать, ни состраданием, ни желанием сделать еще хуже не отзывавшиеся ни в одном из уголков души, а уголков тех было неприлично много и каждый темнее другого. в одном из них затерялся тот мальчик, которого хванхо по привычке звал своей самой большой любовью и самой главной потерей. отчасти, даже не врал — ничего из того, что он перепробовал после исчезновения хвана, не приносило того крышесносящего удовольствия. с ним было лучше, чем под любым доступным дерьмом, но так неинтересно и банально, что аж зубы сводило. а может, и не от того сводило вовсе.
пара друзей похлопали по плечу, когда узнали, что заявление она писать и не думала, а ли был зол. разнес номер отеля, перебил посуду, точно сломал что-то из техники — не помнит, но видел искры — звонил хёнджину и материл автоответчик, его самого, себя, в моменте даже не думая, что не желает быть услышанным.
потом захотелось разобраться, за этим новый звонок, автоответчик, злость. два дня сурка с пробуждением в убитом номере, запретом горничной входить и тщетными попытками дозвониться.
хванхо требовал ответов от единственного, кто старался разобраться в его чувствах, ибо самому в эти дебри лезть было до стыдного страшно.
шли третьи сутки, еды оставалось немного и отвращение к обстановке и собственному запаху росло похлеще бамбука.
гудки пошли.
— да? — голос был уставшим, словно сонным, но прозвучал после второго гудка. ли даже дернулся от неожиданности, — алло?
старший не отвечал, слушая голос, от которого до сих пор не получается отвыкнуть.
— хванхо? ты въебанный там или чё? — не унимался хван на том конце провода.
— привет, — наконец подал голос хванхо.
— чего хотел? — голос звучал словно безразлично, но при этом привычно сладко.
хванхо молчал с минуту, изредка что-то мыча и неразборчиво бормоча, а хёнджин терпеливо ждал.
— я пиздец, — наконец сказал ли, — такую хуйню творю. и творил.
— круто, что понял. ты два дня мне наяривал, чтобы извиниться?
хёнджин мелко дрожал, стоя под козырьком круглосуточного магазина — из ассортимента внутри у него хватит денег разве что на пакет, и то не факт. мелкий дождь покрапывал беспрерывно, противно, принеся с собой еще час назад прохладу, изредка прошибающую худое тело и заставляющую дергаться. кнопочный телефон в его руке ощущался совсем крохотным.
после последней ночлежки у одноразового знакомого от старого, но родного айфона осталась лишь светлая память и вовремя спрятанная под губой сим-карта.
— я по тебе так скучаю, знаешь? — хванхо держал телефон двумя руками, с таким трепетом, с каким хвана никогда не касался. сейчас жалеет. именно, что сейчас.
— меня это почему должно ебать, м? ты, помнится, сам говорил, что для тебя не проблема найти мне замену, — голос предательски дрожал, — меня уже от звонков от твоих девочек и мальчиков тошнит.
— ты мне так нужен, малыш, — весь хванхо, от и до, был сосредоточен на редких помехах и едва слышном дыхании собеседника. настолько, что аж собственное затаил, — пожалуйста. я без тебя не могу, — на пробу бормотал он, — только назови адрес — я вызову тебе такси. прошу.
и только сейчас хёнджин понял, как наврал самому себе, тихо, но нагло. его тошнило далеко не от звонков, единственная причина его рвотных позывов — тот парень в отражении стеклянной двери магазина.
какой же он, блять, слабый.
☾
у хванхо было полчаса, чтобы пересилить себя и хотя бы помыться — с последствиями неразберихи в чувствах разобраться он и не пытался. у хванхо было полчаса до приезда хвана. за полчаса хванхо, разумеется, ничего не сделал. даже не попытался. ему даже стало неловко от того, какой хёнджин сейчас чувствует запах — самому было мерзко. ли очень не хватало понимания того, что младший рад чувствовать любой его запах и его самого, после других, непривычных, отвратных, этот казался обманчиво родным. и так ему было плевать, что не думая тыкался во взмокшую шею носом. комната с течением времени не наполнилась ничем, кроме дыхания, тяжелого — разговоры всегда шли туго, зато хёнджин тугим совсем не был. хванхо привык к грязи — она навсегда стала его грязью, его болью и болью всех, кому не везло оказаться с ним в одной постели. он всегда упивался властью, даже если под ним был тот единственный, чьи глаза горели неподдельной преданностью и покорностью, тот, кто был готов стерпеть любое унижение, лишь бы касаться его кожи. но не сейчас. воздух густой от жары, пота и чего-то… мало подходящего на человеческое. острое. и простыни — мятые пальцами и покрытыми влагой тел, в пятнах, местами даже от давно уже засохшей крови — не меньше двух дней, по крайней мере. пальцы хванхо скользнули по ребрам хёнджина, и самые их кончики чувствовали под кожей чуть ускоренный стук пропитанного любовью и мусорном сердца. такой, блять, хрупкий. — тебе больно? — голос ли звучал тихо и хрипло, он словно сам от себя не ожидал этого вопроса. хёнджин нахмурился. он привык к чему угодно и ожидал всего — укусов, грубости, вновь стать инструментом для достижения чужого удовольствия, но не к этому и не этого. — нет, — он прошептал, но голос едва заметно дрогнул. хванхо внезапно понял. так понял, что аж накрыло волной осознания. он не хочет только брать. сейчас и с ним — нет. не хочет полустонов-полускулежа от боли, а не удовольствия. ему стало важно, чтобы хван чувствовал тоже. чтобы этот напускной холод растаял, растворился в порочном мире, где так легко потерять себя. его пальцы скользнули ниже, по покрытому мелкими рубцами и точками бедру, и оставили за собой след мурашек. это странно — под его прикосновениями редко не оставалось боли. хванхо наклонился, губы коснулись шеи младшего. не для укуса — для поцелуя. медленного, почти граничащего с нежностью. — что ты делаешь? — голос хвана был хриплым, почти злым, будто это все могло вывести его из себя. ли не отвечает — выходит из хёнджина не торопясь, и спускается ниже, к ребрам, целует почти незаметный из-за прошедшего времени участок кожи, где проступает желтоватый синяк, прямо под сердцем, и он точно знает знает, кто его оставил. но сейчас просто целует. грязь окружает их в складках простыней, под ногтями хванхо, в воздухе и по всему номеру, но поцелуй — что-то чистое. что-то, что здесь не должно было оказаться никогда. хёнджин дергается, но его тело, вопреки здравому смыслу, поддается приятным прикосновениям губ. новый ли хванхо не разрывал его на части, а разбирал, аккуратно, не торопясь. не разбивал, как ту кальянную колбу или роутер у стены, чтобы слышать хруст и видеть, как младший рассыпается. нет. совсем нет. словно по винтикам. хванхо внезапно перехватил запястья хёнджина, отрывая пальцы того от сжимания грязной простыни, и прижал их к изголовью. на мгновение, совсем ненадолго хвану показалось это знакомым, тем, что было реальным хванхо. его хванхо. но хватка на его запястьях была едва ощутимой. его большой палец лежал на том месте, где так хорошо прощупывался пульс под тонкой кожей. — нахуя ты говоришь? молчи, — прошептал ли, но в его голосе не было прошлой повелительной хрипоты, одно отчаяние. он целовал, поднимаясь о ребер к груди, шее, линии подбородка и, наконец, к губам. целовал, не чтобы соседи не слышали криков, а чтобы чувствовать, как хван затаивает дыхание. оторвавшись от губ хёнджина старший смотрел с желанием. желанием угодить, желанием удовлетворить. — дрожишь, — он носом провел по щеке хвана, протирая каплю чужого пота, и у самого уха прошептал, — мне нравится. хванхо впервые терял контроль так — не в ярости, злобе, а в желании. таком приятном желании отдавать. он вновь вошел, глубоко и тянуще медленно, а не привычным рывком. он хочет, чтобы хенджин горел. горел от каждого движения в нем, чтобы вновь рассыпался, но не как раньше — новый хванхо не про это. грязь ничем не смыть, но в разбитом номере, где пахнет гарью и старым добрым сексом, вдруг находится что-то, что не удается определить хванхо. что-то, похожее на нежность.☾
позже, когда хванхо уснул, впервые за долгое время не сжимая его в железных объятиях, а просто положив руку на живот, хёнджин долго смотрел в потолок. он думал о том, что этот раз был другим. не потому, что хванхо стал мягче, а потому, что он, хенджин, вдруг почувствовал себя не вещью. не игрушкой. не мусором. человеком. и это было страшно. потому что если хванхо может быть таким, значит, он, хёнджин, может захотеть большего. может захотеть, чтобы так было всегда. а этого не будет. никогда. он знал. но всё равно закрыл глаза и позволил себе помечтать — хотя бы до утра.☾
— ты сказал, что нужно два дня. вернулся ровно через сорок восемь часов и минуту, — говорил ровно сынмин, глядя на спину хёнджина у окна. щелкнула зажигалка и от сигареты пошел дым. — ага, — хван сделал затяжку и глубоко вдохнул, — ты б считал. — а когда нет. тишина. комфортная, как обычно, но теперь заполненная мыслями хёнджина. — так его нашла горничная, да? — сынмин скрестил руки, сидя в горчичном кресле. хёнджин замер. пепел упал на вычищенный белый подоконник. — нет, — хрипло выдавил из себя он, его плечи были напряжены, — я. комната стала теснее, меньше, неприятно жарче. сынмин тоже не двигался, лишь глядел в чужую спину и только немного сузил глаза, словно пытаясь увидеть, что за этими словами. получалось, как и всегда, ужасно. — он… на кровати лежал. руки на груди, а как будто спит, спокойный такой. я сидел ждал, — голос был спокоен, будто история чужая, совсем не его, — долго ждал. думал спит. но нихуя. "я умер в тот день вместе с ним. мое сердце забилось недавно." — веришь в эту чушь? — сынмин, будто кошка, неслышно подошел сзади и его ладонь легла на спину хёнджина, — "второй шанс", "судьба"? — нет, я в трупы верю, — "мое сердце выбрало тебя", — видел же, что за забором творится. ким понимающе кивнул и обнял сзади. у хвана каждый раз перехватывает дыхание, когда он так делает. никак привыкнуть не может.
