Теперь я никогда не буду свободен

Воспоминания было трудно упорядочить, особенно в таком помутненном и разбитом сознании, как его. Каждый раз, когда он думал, что ухватился за что-то твердое, что-то, что могло бы стать опорой и помочь ему восстановить себя, это ускользало, исчезало, словно мираж, оставляя его снова в пустоте. Вначале он часто кричал, чтобы справиться с болью. Но вскоре стало ясно, что все его стоны, рычание и, в конечном итоге, вой разбивались о глухую стену тишины. Каждый раз, когда в его сознании прояснялось что-то из прошлого, он начинал надеяться. Но надежда оказалась коварной. Она лишь усиливала мучения, когда проблески воспоминаний растворялись, ускользая сквозь его пальцы, словно вода. Хотя, какие пальцы? То, что с ним сделали, давно лишило его возможности думать о своих изуродованных конечностях как о чем-то человеческом. Теперь это были огромные и острые когти. И всё же это было не всегда так. Не могло быть. Он пытался убедить себя, что когда-то всё было иначе. Раньше он был кем-то другим. Обрывки кошмаров и проблески прошлого настойчиво утверждали это. Но этого было недостаточно, чтобы подарить ему надежду на то, что он когда-нибудь станет лучше. Возможно, это было лишь его безумие. Он всегда был этим существом. Всегда был монстром, охотившимся на улицах Зауна, вонзая свои когти в тех, кто заслуживал этого больше всего. Эта мысль успокаивала его. Она помогала отгонять ложные надежды. Охота показывала ему его истинную сущность, и он был бесконечно благодарен ей за это. Всё началось в глубоких подземных пещерах. Он даже не помнил, как попал туда, но когда вновь обрёл способность воспринимать окружение, его зубы уже были покрыты кровью разлагающегося трупа. Это была не самая сытная трапеза, но её хватило, чтобы ненадолго прийти в себя. Этого запаса хватило на некоторое время. В пещерах было достаточно бродяг, подсевших на Мерцание, чтобы найти того, кто недавно умер. Но этот источник рано или поздно иссяк. Сознание вновь окутал туман. Ему нужно было есть. Он не мог больше прятаться в темных глубинах пещеры, ему нужно было выйти на охоту, как подсказывали все инстинкты его тела. Первая жертва, которую он убил, почти не сопротивлялась. Мужчина был едва жив. Его добыча даже не успела заметить, как чудовище выскочило из тени. А когда это произошло, было уже слишком поздно: его пасть наполнилась теплой, свежей кровью, что пробудило в нем неведомый ранее огонь. Его когти вонзились в еще дергающееся тело, удерживая его, пока он утолял голод. Это было невероятно. И все же, в глубине его сознания, там, где обитали кошмары и обрывки воспоминаний, что-то стало усиливаться. Перед его глазами начали вспыхивать образы. Огни, цвета, силуэты людей. Всё это сопровождалось непереносимым чувством, которое разрасталось в центре его груди. Это было не то ощущение, которое можно было заглушить, продолжая пиршество. Напротив, оно становилось все тяжелее и тяжелее, пока не осело где-то в его желудке. И тогда, впервые, монстр услышал фрагмент воспоминания. Сначала он подумал, что это обман его обостренного слуха, но чем дольше он прислушивался, тем отчетливее понимал: звук шел изнутри его головы. «...доброе сердце. Не потеряй его.» Когда слова проникли в его разум и он начал их осознавать, голову пронзила невыносимая боль. Чудовище рухнуло на четвереньки, запрокинуло голову и завыло, разрывая ночную тишину мучительным криком. Его когти вонзились в землю, которая была пропитана кровью, а мышцы судорожно сокращались от каждой волны страдания, прокатывающейся по телу. Наконец, его желудок сжался, и горькая желчь поднялась к горлу. Он с трудом сдержал рвотный позыв, но затем всё-таки изверг остатки своей трапезы на землю перед собой. Боль прекратилась. Он огляделся. Тело рядом с ним, которое ещё мгновение назад казалось таким вкусным, теперь выглядело как груда гнилого мусора, вызывая у него тошноту. Он закрыл глаза. Он больше не хотел смотреть на это. Вид этого мерзкого трупа вызывал в нем... чувства. Он не понимал, что это было за ощущение, но боль, которая раздирала его в тот момент, он не хотел испытывать никогда больше. Вернувшись назад в свое импровизированное логово, устланное костями прошлых жертв, чудовище отчаянно пыталось вспомнить слова, которые только что всплыли в его сознании. Туман ещё не окутал его разум. Он мог это сделать. Он знал, что мог. Сжав веки ещё сильнее, он опустился на землю. «Думай. Просто думай. Постарайся вспомнить.» Может, не всегда всё было так. Может, раньше всё было иначе. Может, ему не приходилось выживать таким образом. Может быть, у него было что-то большее. Может быть, у него было то, о чём говорила та самая фраза. Ему было трудно формировать слова. Понимать слова он мог. Иногда он слушал, как бродяги разговаривают неподалёку, где они не могли его видеть, но он их прекрасно слышал. Почему он понимал их? Он не помнил, чтобы кто-то учил его этим словам. Но, возможно, если он мог понимать услышанное, то, может быть, у него получится тоже произнести их. Он хотел попробовать. Это будет сложно, особенно с его пастью, полной острых клыков, но он мог хотя бы попытаться. Он начал с рычания — это было легко. Затем он изменил низкое, гортанное рычание, подняв звук выше, в горло, пока оно не превратилось в нечто, похожее на вой. — Д... ооо... Вот оно! Начало! Его сердце забилось быстрее, хвост радостно замахал из стороны в сторону. Теперь осталось лишь закончить. Последний звук оказался сложным. Он мог рычать, он мог выть, но никак не мог понять, как произнести завершающий звук. Пока, раздражённо дернув языком, не услышал его. — Д... ооо... – он попытался снова, но последний звук снова ускользнул. Покачав головой, он с упорством продолжил. — Д-д... ооо... доб... о. Доб...р. До-б... рое. Чудовище облизало пасть, глубоко вдохнуло и решило попробовать ещё раз. — Доброе. – произнёс он. Его голос был хриплым, грубым и совсем не похожим на тот, что звучал в его голове, но это было его слово. Его первое слово. И вот тогда он понял нечто удивительное. В отличие от воспоминаний, которые всегда ускользали, это слово осталось. Эта надежда не испарилась сразу. — Доброе. Доброе. Доброе, доброе, доброе. – говорил он, с каждым разом всё громче и энергичнее, пока его хвост не забил из стороны в сторону с восторгом. — Доброе! Он мог это произнести! Он мог говорить! — Доброе! Доброе! Доброе! Он запрыгал по своему логову, лая слово снова и снова, пробуя его вкус на своём языке. Сначала он шептал его как можно тише, а затем выкрикивал так громко, что эхо разлеталось по стенам его пещеры. Он глубоко вдохнул, с трудом сдерживая клыкастую улыбку, и приготовился сказать это снова. Он собрался с силами и попытался ещё раз. — Доброе сердце! Он замер. Это было второе слово. Он не понимал, как произнес его, но он это сделал. Он произнёс свое второе слово. — Доброе сердце! Снова, несмотря на то что он даже не пытался произнести второе слово, у него получилось! Словно он уже знал, как это сделать, или, возможно, знал когда-то давно, но забыл. — Доброе сердце! Он положил когтистую лапу, лишённую металлических обломков, себе на покрытую белым мехом грудь и почувствовал глухие удары внутри. Об этом ли говорил голос? Это казалось правильным. Он похлопал себя по груди, следуя ритму биения. — Доброе сердце. – повторил он. Вот оно. Где-то глубоко внутри него. Это оно. Но что же было вторым? Что ещё сказал ему голос? Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить. — Доброе сердце… – пробормотал он, надеясь, что слова сами сорвутся с губ. — Доброе сердце... доброе сердце... д-доброе… сердце... п-по... терял... Потерял. Он ударил когтями по груди сильнее и отчаянно замотал головой. — Потерял… доброе сердце… потерял! Потерял! – завопило чудовище, его голос становился всё более беспокойным, а страх разрастался с каждой секундой. Глаза его широко раскрылись, дыхание участилось. Он метался по своему логову, а радость прошлого момента растворялась, уступая место тому же самому глухому чувству пустоты, которое он уже знал. У него было доброе сердце. Но он его потерял. Чудовище вцепилось когтями в стены своей пещеры, лихорадочно ища что-то, не понимая, что искать бессмысленно. Он прижал обе лапы к ушам, умоляя голос вернуться. Голос должен был подсказать, как вернуть утраченное. — Доброе сердце! – закричал монстр, горячие слёзы начали течь по его морде, пока он судорожно рвал когтями свою грудь. — Доброе сердце! Его крики вновь остались без ответа, как всегда. Он снова сделал ошибку — позволил себе надеяться. Но он не был тем, кем ему хотелось быть. Всё это было лишь иллюзией, наваждением, заставлявшим думать иначе. Он — зверь, хищник, и ничто не изменит этого. И всё же, когда его разум возвращался к голосу, что он слышал ранее, глаза вновь наполнялись влагой. Он свернулся клубком на полу своего логова, одной лапой всё ещё сжимая грудь. — Д-доброе… доброе… с-сердце… – всхлипывал он. Затем закрыл глаза, зажал уши и ждал, пока туман вновь поглотит его разум.

***

Боль в груди становилась всё более терпимой с каждым днём, пока он охотился на едва живых бродяг. Он ненавидел эту боль и старался тянуть как можно дольше между приёмами пищи, чтобы избежать её возвращения. Но голод, терзавший его разум, неизбежно пересиливал страх. Однажды, выбравшись из своего логова в очередной раз, чтобы заглушить мучительные позывы голода, он заметил нечто необычное. Вдали он увидел двух людей. Один был значительно крупнее другого и, судя по всему, избивал меньшего. Чудовище прижалось к земле и подползло ближе, сделав глубокий вдох. Оба были бродягами, в их жилах чувствовался слабый запах Мерцания. Но, что важнее, он мог слышать их разговор. — Мерзкое отродье! А ну живо отдай! – кричал крупный. — У меня ничего нет! Отпусти! – закричал меньший, голос которого звучал молодо, почти по-детски. Слюна наполнила пасть зверя, пока он наблюдал за беспомощной, лёгкой добычей. «Это будет быстро и вкусно.» Но внезапный укол боли в груди заставил его замереть. Он отвёл взгляд от маленького бродяги и посмотрел на крупного как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот снова ударил младшего. Неосознанно зверь тихо зарычал — настолько тихо, что даже сам едва услышал. Слюна вновь заполнила рот, но на этот раз боль в груди осталась в стороне. Движимый чистым любопытством, он выпрыгнул из тени и бросился на крупного бродягу. С громким рёвом он сбил его с ног и вонзил когти ему в грудь, удерживая на месте. Несмотря на крики и отчаянные попытки вырваться, то, что обычно вызывало в нём ту самую боль, на этот раз не пробудило ничего. Наоборот, он почувствовал себя лучше, чем когда-либо во время охоты. Когда его клыки впились человеку в горло, он не ощутил ничего, что могло бы удержать его от завершения трапезы, зверь стал ещё более свирепым. Он рвал, грыз, насыщался до предела, не чувствуя ни угрызений совести, ни боли. Голод исчез. Он был сыт. И это было прекрасно.

***

После недель наблюдений и опытов он понял, что может обходиться не только трупами. Его новой добычей стали те, кто, проходя мимо других бродяг, выглядел слишком ухоженными для жизни в этом аду. Их глаза метались из стороны в сторону, руки глубоко прятались в карманах, явно скрывая что-то ценное. Когда они оказывались в одиночестве, он быстро расправлялся с ними. Между охотой он продолжал тренироваться в произношении слов. Разговоры бродяг, которых он подслушивал, становились всё интереснее. Люди начали замечать его действия. Никто не оставался в живых, чтобы рассказать, что за зверь обитает в глубинах каналов Зауна, но все знали: в глуши трущоб появился хищник, и его жертвы множатся с каждым днём. Они дали ему имя. На самом деле, имён было много, но ни одно из них не задерживалось в его голове надолго. Кроме одного. Он услышал его из уст одного из бродяг, который уверял, что перед убийством услышал зов зверя, а затем — скрежет металла по камню. Зверь слушал внимательно, когда тот понизил голос и прошептал имя. Вернувшись обратно в своё логово, он тут же начал пытаться воспроизвести звуки, которые произнёс тот бродяга. Это было нелегко. Эти звуки были сложнее, чем рык или вой. Но он старался изо всех сил. — В... Ва... Ваах... – он прочистил горло и глубоко вдохнул. — Ва... Вахр... Он знал, что сможет. Нужно лишь сформировать слово. — Вахр... Вар... в-ви... Каким бы трудным это ни казалось. — Вахр... ви... к. Вахр... ви-вик. Каким бы чуждым это имя ни было на его языке. — Вахр-вик. Как бы сильно ни завывали насосы у него на спине, как бы не разгоралась боль глубоко в груди, как бы не наполнялся его рот слюной при мысли о крови, он повторял это имя. Это было оно. Это его имя. Так его называли. Теперь он примет его. Если имя ощущалось неправильным, он заставит его стать правильным. Так было всегда. И хотя это имя было новым, в нём чувствовалось нечто знакомое, что он вряд ли когда-либо сможет понять. Зверь повторил имя ещё раз, отгоняя вспышки и отголоски далёких звуков в своём разуме. Больше никаких отвлечений. Никаких иллюзий. Это кем он был. — Вар-вик. – зверь зарычал, клыкастая ухмылка растянулась на его губах, а боль в груди исчезла. Это ощущение было лучше, чем просто хорошее. Это ощущение делало его неудержимым. Он глубоко вдохнул, задержал воздух в лёгких, а затем выдохнул в мощном рёве, который возвестил о его появлении в этом мире. — ВАРВИК!