Mein Liebes Österreich...

***

Стояла прекрасная осенняя погода. Непривычное светло-голубое небо с редкими перистыми облаками было залито ярким солнечным светом, лучи которого играючи ложились на влажную от росы траву. Война забывалась при одном лишь взгляде на умиротворяющий пейзаж этого утра. На душе тепло и спокойно. ГИ проснулся от одного из солнечных лучей, остро, настойчиво впивающегося в сонные глаза кайзера. Не теряя времени, он привстал на локтях и огляделся: АВИ не было. "Как обычно, проснулся ни свет-ни заря" - подумал ГИ, застёгивая пуговицы на мундире. В отличае от брата, немцу, как милитаристу, доставляло куда большее удовольствие надевать мундир. Это всегда придавало Германии чувство уверенности и защищённости. Император быстро подошёл к двери бодрыми широкими шагами. Настеж распахнув её, он глубоко вдохнул чистый, студёный воздух, какой бывает только после дождя, который будто-бы смыл с него грязь, не оставив ни пылинки. ГИ достал из кармана трубку, хорошую трубку, которую ему, кажется, ещё в XIX веке, подарил АВИ на очередную годовщину победы во франко-прусской войне. Это была добротная трубка, к созданию которой АВИ приложил свои непосредственные усилия, лично выбрал лучшие материалы (ведь, как известно, осязательные рецепторы, как и слух, у слепых развиты гораздо лучше), и, опираясь на свои давние воспоминания, когда он ещё мог видеть, создал дизайн: так, мундштук и чаша был выполнены из янтаря, кольцо из платины, а чубук из дорогого дерева, привезённого из глубин лесов Южной Америки, и которое имело такой глубокий чёрный цвет, что, не зная, можно было перепутать его с краской. С того момента ГИ курил только эту трубку. Да и вообще вещи, подаренные АВИ, всегда становились любимыми для императора, вытесняя на периферию другие. Итак, любуясь на дальний лес, ГИ вначале набил трубку табаком (значительно уступавшим в трубке по качеству), а затем медленно раскурил, пытаясь увидеть где-то в далеке АВИ. За него кайзера абсолютно не беспокоится. Его брат лишь с виду казался беспомощным. Обладая острым умом, он с первого раза запоминал маршрут, спокойно ходил в одиночку без помощи палки на далёкие расстояния, и даже умел быстро бегать по знакомой местности, ни разу не споткнувшись и не врезавшись в какое-нибудь дерево или столб. ГИ перевёл взгляд на часы. Стрелки показывали 8 часов. И, не успела подумать, где же может быть его брат, как его глаза накрыли чьи-то мягкие ладони в белых атласных перчатках. - АВИ, мой дорогой, это даже для тебя слишком очевидно - улыбнувшись, мягко сказал ГИ, нежно убирая руки брата со своих глаз. - Привет. Я встал пораньше, и, чтобы не мешать тебе спать, решил прогуляться по лесу. - Какая жалость - наигранно начал ГИ - так значит, тебе уже врятли интересно побывать в том месте, про которое я вчера говорил АВИ засмеялся - Пошли давай, куда ты там хотел меня повести, и не придуривайся! - весело ответил брат - Как Вам будет угодно - улыбнулся ГИ.

***

Они шли по спокойном буково-дубовому лесу. Несмотря на осень, листья деревьев только начали окрашиваться в яркие цвета, поэтому в лесу было словно летом. Где-то куковала кукушка. Утренний солнечный свет пробивался через крону деревьев, рассыпаясь на сотни золотых сверкающих осколков, лежавших прямо под ногами. Однако война, заснувшая на эту единственную тихую ночь, стала просыпаться, и звук стрельбы заставил тело вновь невольно напрячься, а сердце сжаться, вызывал желание бежать и прятаться, которое люди, как самые глупые животные, подавляли, вылезая из относительно безопасных окопов и бежа, на перевес со штыком, на противника, на верную смерть. ГИ заметил, как сентиментальный и нежный АВИ расстроился, вновь услышав войну, как дрогнули его губы. И несмотря на то, что невольная слабость Австрии длилась всего мгновение, и лицо его тут же обрело прежний облик, Германии вдруг стало так грустно и одиноко... Но жалость была не к себе: он жалел брата. Да, конечно, у немца было много врагов, но у него всегда был и тот, на кого можно положиться. АВИ же приходится жить в гнетущей тьме. Он не может рисовать, читать, да даже насладиться видом красотой этого прекрасного леса, будь она проклята! В этот момент захотелось прижать брата к себе, утешить, защитить. Но ГИ сдержался. - АВИ - начал он - ты... - М? - Ты... Помнишь... Моё лицо..? На несколько секунд наступило неловкое молчание. - Гера, что за глупости. Конечно я помню твоё лицо. Твои голубые глаза, тёмные брови и волосы, твою родинку за левым ухом, я помню тебя всего, до мельчайших деталей, мне не нужны глаза, чтобы увидеть тебя вновь. - АВИ положил свои руки на плечи брату, и подняв голову примерно на тот уровень, на котором они должны смотреть друг-другу в глаза. - Я запомнил тебя лучше, чем чтобы то ни было. Не беспокойся обо мне и моей слепоте. Глаза давно перестали быть мне нужны. Я прекрасно обхожусь без них, и, наверное, так уже даже удобнее. Я люблю тебя. Обычно АВИ всегда точно подбирал наклон головы для разговора с собеседником, но сейчас, в минуту волнения, смотрел чуть ниже, чем было нужно. ГИ аккуратно взял брата за подбородок, и поднял его так, чтобы смотреть точно в глаза брата. Он помнил, как отец АВИ заставлял его скрывать "пустые" и "бессмысленные" глаза сына повязками. Но немец безумно любил эти глаза. Несмотря на серость и безэмоциональность, несмотря на бесчувственность и пустоту, это были глаза АВИ, его родного, любимого не повторим ого АВИ, которым он так дорожил. - Я тоже люблю тебя - сказал ГИ, и поцеловал Австрию