Быть или забить

Скар безнадежен. Скар отвратительно, уродливо, мерзко, совершенно бесповоротно безнадежен. Потому что он не видит границ. Он не видит перед собой преград. Он не видит перед собой ничего, кроме красного, кровоцветового взгляда. Он слеп, о, он так слеп. Он ослеплен чужими глазами, оглушен чужим вниманием, окрылен копошащимися в животе бабочками, опьянен таким глупым, таким странным отсутствием слова «Нет». Потому что он идиот. Потому что Кадзуха тоже. Тоже идиот. Потому что за несколько дней их посиделок в «Lucky day» он так и не вызвал полицию. Он так и не понял, что Скар конченный. Он так и не сказал ему «Нет». И Скарамучча почти готов ненавидеть его за это. Почти готов разозлиться на него, почти готов разгромить весь скромный арсенал мебели в своем номере, почти готов сжечь этот ебучий «Lucky day» ко всем хуям, кирпичика на кирпичике не оставить. Оставить только ровное, гладкое выжженное пепелище. Только мертвую землю, только золу, в которой больше ничего никогда не прорастет. Он почти готов ненавидеть Кадзуху. Но «почти» не считается. Никак не считается, тут даже калькулятор не поможет. Тут ничего не поможет. Ему ничего не поможет. В таких отбитых случаях, как у него, не поможет даже Джинн. Потому что с каждым часом, проведенным за столиком у окна, всегда одним и тем же, Скарамучча все лучше понимает. Лучше понимает и больше ужасается. Ему уже не помочь. Это уже ненормально. Это уже помешательство, покусительство, покровительство. От слова кровь, от слова кровоцветы. От слова кров, который он нашел под крышей этого кафе. Потому что он встает утром и думает о Кадзухе. Пьет кофе и думает о Кадзухе. Идет по улицам Инадзумы и думает о Кадзухе. Заходит в «Lucky day» и думает о Кадзухе. Дожидается Кадзуху, пока думает о нем. Разговаривает с Кадзухой по несколько часов, и думает о нем. Внимает каждому его слову, ловит каждую интонацию его голоса. Ловит каждый тон, изменившийся за пять лет, обретший новую форму, новое звучание, как ремикс старой песни. Он бредет вечером к своему отелю и думает о Кадзухе. Он ложится спать и думает о Кадзухе. Он встает утром, и все начинается заново. Скар чувствует, как приближается к точке невозврата. Слышит, как шумит впереди Рубикон. Он был там, он знает. За эти пять лет он успел побывать у его берегов не раз. За эти пять лет он успел разбить на побережье лагерь. Разбить его вдребезги. Разбить там себя, чтобы, как детсадовец, ковыряться в песке и сгребать осколки совочком. Играться со всяким мусором. Собирать себя по кускам, чтобы построить из его обломков уродливый рассыпающийся замок. Но… может, в этот раз все не так плохо? Может быть, он что-то путает? Не может все каждый раз быть одинаково. Он ведь наверняка ошибается. Наверняка он страшно проебывается. Возможно, у него это уже вошло в привычку. Прошло пять лет, прошло пять ебаных лет, он ведь изменился, правда? Теперь, спустя пять лет, его Рубикон имеет иную природу, иное русло. Это ведь не более, чем интерес. Не более, чем любопытство. Ведь любопытство — это не плохо, да? В любопытстве нет ничего опасного, нет ничего рокового. Любопытство — это просто жажда знаний, не более. Это ведь всего лишь попытка наверстать упущенное. Всего лишь попытка начать все с чистого листа, познакомиться заново. «Привет, я Скар, а мы… «Ой, а мы разве не летели в одном самолете?» …а мы можем сделать вид, что никогда не знакомились? Что этих пяти лет никогда не было? Что я никогда тебя не любил? Что я никогда тебя не…» Скарамучча мотает головой, зябко кутаясь в ворот своей толстовки. Любопытство, это точно, сто процентов. Просто любопытство, не более. Разве плохо интересоваться чем-то? Искусством, например. Вот, например, Каэдехара вчера рассказал, что на следующий день собрался пойти на выставку. Музей искусства Райдэн Гокадэн, особые техники ковки мечей. Очень утонченно, не правда ли? Что плохого в том, что Скар этим заинтересовался? Что плохого в том, что он ненавязчиво выведал у Кадзухи все данные об этой выставке? Что плохого в том, что он решил просветиться? Что плохого в том, что он уже полчаса стоит у входа в музей, и в его голове ни единой мысли о ковке мечей? Что в этом плохого? Блять. Да вообще все. Скар протяжно вздыхает, убирая телефон в карман толстовки. Надо все-таки перестать смотреть время каждую минуту. Надо перестать отсчитывать их так, словно это минуты перед казнью, перед публичным сожжением. И может, лучше бы это было оно. Закидайте его уже кто-нибудь хворостом. Залейте его керосином. Ебаните его уже кто-нибудь огромным бревном. Чего вы тянете. — Кажется, ты все-таки меня преследуешь. А, нет. Уже поздно. Скар оборачивается медленно, словно за спиной у него маньяк с ножом. Словно за спиной — дуло пистолета. Словно еще секунда, и ему придется дышать свинцом вместо кислорода. Но, к сожалению, ему не везет. Явно не сегодня. Явно никогда. Кадзуха смотрит на него этим своим взрослым взглядом, этой своей обновленной версией. Скарамучча за несколько дней уже успел разложить ее на оттенки, разложить на слоги и звуки, на атомы, на элементарные, элементарнейшие частицы, их можно объяснить на пальцах любому школяру. Кадзуха смотрит на него слегка удивленно, но это только дымка, флер, первый слой, первый оттенок, первый слог. Потому что уже через секунду маска спадает, рассеивается, и на чужом бледном лице (сколько он спит? он спит вообще? может, это из-за кофе? да, определенно из-за него) появляется другой взгляд. Еще одна атрибутика этого обновления. Взгляд «Сколько уже можно тебя видеть». Взгляд «Почему ты опять здесь? Опять там, где я». Взгляд «Между нами пропасть в пять лет, на что ты надеешься?». А Скар ни на что не надеется. Ему просто интересно. Просто любопытно. Он вообще очень любопытный. От слова «пытки» и еще от какого-то… Едкого такого и терпкого, оно сюда никак не вписывается, но первое идет в голову. Его тут нет и в помине, но Скар почему-то поминает. А кто, как говорится, прошлое помянет… — Так что ты тут делаешь? Тот нахуй пойдет. Пешком, пинком с эскалатора. Скар проводит рукой по волосам, потому что так ему удается скрыть хотя бы половину своего лица. Половину своего уродливого румянца. От слова рубины. От слова Рубикон, потому что он уже пройден. Потому что Каэдехара уже пришел и смотрит на него, дожидаясь ответа. Скар проводит рукой по волосам, ежась от холода. Ну, знаете, ох уж эта беспросветная инадзумская мерзлота в плюс восемнадцать. — С чего бы мне за тобой следить? — он пытается казаться спокойным, самым спокойным человеком из всех. Штилем, гробовой тишиной, могильным молчанием. Но его тупой рот издает тупой неловкий смешок, и это, пожалуй, самый отвратительный звук из существующих в Тейвате. Самый отчаянный. Самый жалкий. — У тебя надо спрашивать, — Кадзуха улыбается ему в ответ открыто, открыткой. Той самой, которую посылают по почте дальним родственникам, которых знаешь только с чужих слов. Той открыткой, в которой нет ничего, кроме пустых пожеланий. Пустых слов. Пустых надежд о том, что это — нормальное общение. — Просто ты меня очень заинтриговал, — Скар лукаво отшучивается, когда они равняются в шагах и идут ко входу. — Вот я и решил приобщиться к искусству. — Вот как? — Ну, да. Надо же вспомнить культуру родного края. «Родного края, который я бросил», — не договаривает он. «Родного края, в котором меня бросил ты», — не договаривает он даже самому себе. Не позволяет. Кадзуха кивает удовлетворенно, словно он действительно ему верит. Словно ответ засчитан. Зачитан из сборника «100 отмазок для чайников». Скарамучча кивает, как болванчик, как самый настоящий болван, словно его голова сейчас отвалится от тела и покатится людям на потеху. Словно ему эту голову отхуярило гильотиной, словно он на публичной казни. И ей-богу, лучше бы это правда была она. Было бы славно, если бы музей оказался интерактивным. Если бы катаны можно было подержать в руках. Скар был бы не против всадить пару штук себе в живот. Скорее всего, на его похороны никто бы не пришел. У него бы, наверное, и похорон бы не было. Его бы так, просто закинули в гроб, без лишних разговоров, без задних мыслей. И единственные цветы, что лежали бы на его могиле, — один-единственный засушенный цветок-сахарок. Билеты они покупают в молчании, в таком же молчании проходят через турникет в зал. Тишина нависает над ними туманом, окутывает сонной, ленивой полудремой, будто так быть и должно. Но Скару от этой тишины становится противно. В какой-то момент даже страшно. Потому что он ощущает эту тишину физически, ощущает ее кожей, под ней, в каждой ее клетке. Он ощущает ее зудом, ощущает неистовым желанием стянуть с себя скальп, стянуть с себя кожу за заусенец, чтобы побольнее, чтобы перекрыло это жгучее желание. В какой-то момент Скарамучче начинает казаться, что эта тишина искусственная, созданная руками человека, созданная руками Кадзухи. Потому что ему в этой тишине совершенно нормально, совершенно спокойно. Его лицо не выражает ни тени дискомфорта, ни отблеска неловкости. Его лицо — монумент терпения, античное свидетельство богов, оплот умиротворения, другого такого в мире нет. Другого такого в мире нет… Скар трясет головой, потому что знает, что нельзя ослаблять хватку. Нельзя позволять себе терять контроль, терять себя, терять Рубикон на горизонте. Потому что если он забудется, если он забудет, выкинет из головы те пять лет, то он снова напорется на грабли, снова разъебет себе нос и сердце. Снова напорется на то, от чего сбежал Кадзуха из Монда. То, от чего Скар сбежать так и не смог. Первый зал оказывается просторным и светлым. Кремовые стены тянутся вверх, свисая с потолка мерно качающимися лампами. Множество слоев стекла, скрывающие отблески металла, переливаются друг между другом на каком-то своем личном, особом наречии. От шагов по полу стелется осторожное эхо, отчего в какой-то момент становится страшно даже дышать. Но не то чтобы Скарамучча дышал до этого. Не то чтобы у него есть такая привилегия. Не то чтобы она ему нужна. Кадзуха проходит вперед, поправив свою сумку на плече, и только в этот момент Скар позволяет себе его рассмотреть. Позволяет себе забыть обо всех мечах, обо всех клинках, об истории Райдэн Гокадэн как явлении. Единственное острие, от которого здесь можно умереть, — колкий прищур рубиновых, кровоцветовых глаз. Скар вообще в последнее время все чаще стал рассматривать Каэдехару исподтишка, тайком, украдкой, потому что знает — ему не разрешено. Нет у него еще такой опции, навык не разблокирован, достижение не получено. И сколько бы раз Скарамучча ни позволял себе эту вольность, сколько бы раз ни поддавался своим низменным порывам, сколько бы раз уже ни изучил новый образ Кадзухи… Он все еще не может привыкнуть. Каэдехара изменился. Изменился в каждом жесте, в каждом взгляде, в каждой привычке и в каждом шаге. Он поправляет челку без былой робости, без этой очаровательной, умилительной скромности. В нем больше нет этой мягкости, кремовости, суфлейности, теперь он — горький шоколад. В его движениях нет неловкости, смущения, смятения. Теперь его перебирание металлического кольца между пальцами — не более, чем желание занять себя, желание избавиться от смертной скуки. Он больше не смотрит нежностью цветущей сакуры, больше не отводит взгляд при долгом зрительном контакте; теперь он смотрит полями после сражений, жаркими и ржавыми, смотрит треском катан, смотрит прорастающими на могилах кровоцветами. Он больше не пьет чай, больше не заводит руки за спину, когда лукавит, больше не смеется пузырьками шампанского, искрами бенгальских огней, серпантином из хлопушки. Теперь он почти каждый раз приходит в «Lucky day» за кофе; теперь он складывает руки на груди — жест защиты, жест обороны, больше никакой открытости, никакого вызова: «Разгадай меня»; теперь он почти не смеется, теперь у него только усмешка — холодный блик металла, блеск острия клинка, сходящая с вершин Драконьего хребта лавина, трещащий под ногами лед, трещащая под ребрами горечь. Он ходит по выставке так, словно он — главный ее экспонат, главная достопримечательность. Словно, чтобы его увидеть, нужно отдать за билет целое состояние, по уши залезть в кредиты, продать душу дьяволу, продать свою почку и пару органов в придачу. Он ходит так, как могли бы ходить античные скульптуры, как приходили на важные приемы императоры. Его поступь — изящество и легкость, достоинство и честь, с такой же честью самураи пронзали себе животы катанами, с такой же честью на войнах умирали солдаты, чтобы потом из их праха сквозь землю проросли кровоцветы. Кадзуха изменился, думает Скар. Кадзуха изменился, и в груди от этого почему-то становится так тесно, аллергенно, удушливо и вязко. В груди от этого сворачиваются, гниет. Разъедает мягкие ткани, коррозией покрывает кости. Кадзуха изменился, и Скарамучча думает, что он этого и не заметил бы. Не заметил бы, если бы они не виделись в последний раз пять лет назад. Не заметил бы, если бы Кадзуха не съебался в Инадзуму. Не заметил бы, если бы за пять лет Скару было бы что замечать. Не заметил бы, если бы он не был слепым уебком всю свою жизнь. — Скарамучча? Скар едва не подпрыгивает на месте. Дергается в сторону — чуть не сносит боком стойку с катанами, но вовремя отскакивает назад. — Да? — спрашивает он абсолютно непринужденным тоном, будто не обратил на себя внимание всех немногочисленных посетителей. Пожилая пара недалеко от них начинает о чем-то шептаться, девушка в наушниках оборачивается на Скара с самым усталым на свете видом. Группа подростков с родителями кидают на него недоуменные взгляды. Он придурок. Он самый тупой, самый дебильный на свете придурок. Тут никакая ковка не поможет, никак его уже не заточишь. Каэдехара ему в ответ не смеется. В ответ от него теперь только усмешка — короткая и натянутая. Металл, клинок, лавина и лед. — Ты чего такой дерганый? — спрашивает он, подходя ближе. И в его вопросе нет ни капли беспокойства. Просто проявление вежливости, просто формальность, которая вряд ли обретет другую форму. — Что-то случилось? Скар поднимает на него глаза, и ему хочется разрыдаться. Потому что да, случилось. Ты случился. Мы случились. Спустя пять лет случились. Так же, как это случилось пять лет назад. Как это случилось и выжгло нас насквозь. Меня выжгло насквозь. Потому что ты смотришь на меня пятилетним налетом, пятилетним слоем пепла. Потому что ты смотришь на меня так, будто ничего не случилось. Как минимум, пытаешься. Скар смотрит на него и хочет разрыдаться. Скар смотрит на него и улыбается. — Просто немного не выспался, — говорит он в итоге. И он даже не врет, потому что сложно спать, когда ты полночи думаешь о выставке ебучих клинков. Сложно спать, когда еще полночи ты ищешь билеты на эту ебучую выставку. Каэдехара смотрит на него. Снова усмешка. — Ты не меняешься, — на чужие губы ложится легкая улыбка. Легкая-легкая, легче пера, она нисколько не весит, она ничего не стоит, ее почти не существует. Кадзуха ловит на себе недоуменный взгляд Скара и смотрит на один из экспонатов (тончайшая работа школы Сендзю, но кому сейчас не насрать?), поясняя. — У тебя как был испорченный режим, так и остался. Скажи честно, если ты начнешь нормально спать, мир схлопнется? Скарамучча застывает на мгновение. А потом спешно отворачивается, закусывая тупую улыбку. Он запомнил. Он запомнил то, что я рассказывал ему за эти дни. Было ли ему любопытно? Так же, как Скару? — Разорвется на части, — ответственно заявляет он, медленно кивая. — Это родовое проклятье. — А что говорит психолог на этот счет? — Каэдехара поправляет челку, легким движением отбрасывая ее назад. — Насчет родового проклятия? — спрашивает Скар, и в его голосе пузырится непрошеное веселье. Тупая ты улыбка, что ж ты никак не сойдешь?! Все, конечная уже. Конченная. — Насчет твоего недосыпа, — через снисходительный вздох отвечает Кадзуха, и то, как он смотрит на Скара… Вот же оно. Вот оно. Они общаются. Коммуницируют. Им есть, о чем поговорить. У них есть темы для разговоров. У их разговоров есть предисловие. Есть что-то локальное. «Ты не изменился» И Скару хочется заорать во всю глотку: «Да». Да, я не изменился. Да, я все тот же. Такой же, каким ты меня помнишь. Как будто этих пяти лет не было. Как будто у нас есть шанс. Как будто у меня есть шанс. — Да, знаешь, — он равняется с Кадзухой, который ушел вперед, увлекшись разглядыванием древних катан. — Если честно, она мне не особо нравится… Возможно, его любопытство не безответно. Возможно, ему еще повезет. Скару остается только надеяться. Надеяться и сжимать цветок-сахарок в кармане. Может, он взял его не зря.

***

— Что, серьезно? — Представь себе. Мне пришлось всю дорогу оборачиваться. Больше я к тому берегу не ходил. — Да, — протягивает Кадзуха, качая головой. — Окраина Монда — то еще местечко. — Поэтому я почти не выхожу на улицу, — «Все пять лет», — так и не осмеливается договорить Скар. Ведь насколько жалко он будет выглядеть, когда Каэдехара поймет, что таких историй за эти годы можно по пальцам пересчитать? Когда поймет, что истории у Скара почти закончились? А вспоминать что-то все же придется, потому что двери выставки остались далеко за спиной, а под куртку уже неприятно пробирается зябкий вечерний ветер. Потому что Скар давно прошел поворот к своему отелю, а значит, они идут к дому Кадзухи. Значит, Скарамучча его провожает. Интересно, как много у него есть времени? Сколько еще Каэдехара позволит идти за ним? Как далеко сможет зайти любопытство Скара? Хватит ли его, чтобы пересечь Рубикон? Как скоро закончатся его истории? В какой момент Кадзуха перестанет поддерживать диалог? В какой момент он осознает свою ошибку? В какой момент Скар осознает свою ошибку? Ведь... зачем он идет за Кадзухой? Он ведь может уйти, он должен уйти, ему нужно было уйти еще у выхода с выставки. Еще тогда, когда Каэдехара задумчиво посмотрел на темное небо и сказал: «Поздновато». Поздновато. Поздновато пытаться что-то изменить, Скар. — Да знаешь, — говорит Кадзуха, и в его интонации падающей звездой поблескивает что-то… что-то, после чего хочется полушепотом ответить: «Знаю». И Скар очень, очень хочет знать. — Я в последнее время тоже особо из дома не выхожу. — Разве? Я-то думал… — Что? Я-то думал, что ты постоянно тусуешься со своей компанией новых друзей. Ну, знаешь, те имена, которые проскальзывают в разговоре, но о которых я ничего не знаю. О которых ты мне не говоришь. — Не бери в голову, — Скар опускает глаза и, замешкавшись, переходит на тонкий бордюр, балансируя на нем так, словно пять лет — это не количество лет беспросветного одиночества, а его возраст. — Так почему…? — Ну, — и это, возможно, первый раз, когда взрослая версия Каэдехары смущается. Но даже тут все идет как-то не так. Вся его сиропная мягкость превращается в матовость, в металлический отблеск. Ему, скорее, не неловко, ему некомфортно, ему не очень хочется чем-то делиться. Делиться чем-то со Скаром. — Просто написание книги отнимает много времени и… — Погоди, ты пишешь книгу?! Возможно, это не должно было вызывать такое удивление. Возможно, оно бы и не вызвало, не расставайся они на пять лет. К тому же, Скарамучча знал, Скарамучча помнил об этом хобби Кадзухи. Когда они только познакомились, он уже что-то писал. Долгое время не давал почитать — стеснялся. Краснел до кончиков ушей, заливался краской, как поля битвы — кровью. Каждый раз защелкивал ноут, закрывал вкладку каждый раз, когда Скар к нему подходил. «Оно того не стоит» была его любимая фраза. Такая любимая, что, кажется, Каэдехара никогда не знал капитализма, никогда не знал, что все, абсолютно все имеет цену. И Скарамучча помнил, как ему удалось достучаться. Как удалось упросить, умолять почти слезно, почти не слезая. Помнит, как дар речи ему отбило, как пощечиной. Потому что Кадзуха писал охуенно. Потому что Скар так не умел. Он помнил, как с тех пор постоянно просил показать, что там получается. Помнил, как всегда просил прочитать хотя бы пару строк, отвлекал объятиями со спины и множеством поцелуев. Помнил, как сам захлопывал комп, потому что понимал, — сейчас явно не до писательства. Вдохновение легко спугнуть… Так что, да, Скар вроде бы не должен быть удивлен. И он бы не был. Если бы Каэдехара не перестал писать примерно пять лет тому назад. — И… как давно… ты к этому вернулся? — спрашивает он озябшим голосом, тоскливо балансируя на бордюре. Лучше бы ему сейчас не повезло и он бы споткнулся. Лучше бы его любопытство сдохло нахер. — Просто вдохновение вернулось, — отошло от страха, от ебучего ужаса в Мондштадте, ты хотел сказать. — И о чем там? — спрашивает Скар из чистого любопытства. Чистого, как слеза ребенка, как металл, из которых отливали эти древние катаны — как они там вообще назывались…? Это ведь чистое любопытство. Нет в этом мире более альтруистичного явления, более безвозмездного. Как далеко оно его заведет? Как долго ему будет так везти? Как долго будет действовать цветок-сахарок? Как скоро произойдут невероятные перемены и как быстро они приведут к лучшей жизни? Как скоро Кадзуха поймет, что Скар давно прошел свой поворот к отелю? — О разном, — уклончиво говорит Каэдехара, ведя плечом. Некомфортно, ему некомфортно. Он может говорить о своем писательстве только с теми, кому он доверяет. С теми, кто не Скар. Сука. — Об отношениях? — спрашивает он, потому что это единственный вывод, который делает его тупая голова. Потому что Кадзуха всегда стеснялся говорить о написанном, когда оно имело реальный прототип. Если он написал огромное пособие об отвратных бывших, Скарамучча рассмеется. И подаст на авторские права. Но Кадзуха молчит. Молчит, как и Скар. Ему не смешно. — Отчасти, — Каэдехара склоняет голову набок, уводя взгляд куда-то вбок, в кусты. И вот она. Снова эта неловкость. Неуклюжая, вечно наебывающаяся, вечно наебывающая неловкость. Потому что Рубикон пройден. Потому что он пройден вброд, поэтому все ноги по колено мокрые, поэтому в легких — вода, студеная, ледяная. Вымораживающая насквозь. И теперь вокруг адски холодно, зубы не попадают друг на друга, стучат, стучат, отбивают похоронный марш, потому что эта тишина на двоих слишком кладбищенская, такую хоронить только в закрытом гробу. Скар глотает вязкую тишину и морщится. Рассеяно скользит взглядом по длинным деревьям, которые тянут в разные стороны свои паучьи ветки, по резным оградам, отлитым из металла. Интересно, это тот же металл, из которого куют катаны? Тишина сгущается в легких, сгущается перед глазами, как туман. И Скарамучча понимает, что нужно срочно что-то сделать. Нужно ее разорвать, рассеять, разъебать ее уже наконец. Должно что-то произойти. Хоть что-то. Что угодно. Пусть мимо проедет машина. Пусть по другой стороне улицы пройдет какая-нибудь пьяная компания. Пусть в эту секунду пойдет дождь. Пусть прямо сейчас в них ударит молния. Пусть на них уже свалится ебучая атомная бомба. Пусть произойдет хоть что-то. Что угодно. Телефон в кармане вибрирует пришедшим сообщением. Да блять. Что угодно, кроме этого. Что угодно, только не это. Когда угодно, только не сейчас. Кто угодно, только не... Он точно выбросит этот блядский цветок-сахарок. В первую же мусорку вышвырнет. Сожжет для достоверности. Рассеет его пепел у порога «Lucky day», чтобы никогда туда не возвращаться. Чтобы был повод вернуться. Вот, куда завело его любопытство, вот, куда завела его ошибка, вот, куда его завела… завела… Удушливую уличную тишину прерывает звонок. Звонок на телефон Каэдехары. И Скар позволяет себе облегченно выдохнуть. Хочется выдохнуть свои легкие к херам, выжать их без остатка, чтобы внутри было пусто-пусто, безвоздушно. — Извини, я отвечу, — буркает Кадзуха, отходя на пару шагов вперед. Скарамучча маскирует нервную усмешку под кашель. «Извини» Как будто он должен спрашивать разрешение. Как будто он должен извиняться. Как будто сейчас не слишком поздно для таких фраз. Хотя, в этом его «Извини» не было и капли вины, и капли вина, трезвейшая фраза из всех. Потому что вина — это что-то из прошлого, что-то из взгляда пятилетней давности, что-то вишневое, что-то рубиновое, что-то красное. Не кровоцветовое. Кровоцветы не извиняются. Не извиняются за то, что прорастают сквозь могилы. Не извиняются за то, что распускаются на местах сражений непрошеными гостями. Вот и Каэдехара не извиняется. По крайней мере, не интонацией. — Да? — он прикладывает телефон к уху и отворачивается. Скар смотрит на него еще какое-то время, за это время можно выговорить по телефону все, за это время можно устроить целый подкаст. Но приходится отвернуться, когда в груди вибрациями расходится совесть. Но это оказывается не совесть. Это оказывается телефон. Скар крошит зубы, шипя, и, воровато взглянув на Кадзуху, достает телефон из кармана. от: не отвечать 21:47 [Я смотрю ты в сеть почти не заходишь] от: не отвечать 21:48 [Что, неужели хорошо проводишь время в Инадзуме?)] Убирает телефон обратно. Что ж, тишина достаточно прервана. Разбита. Разъебана. Остается только вернуться в музей и сделать себе харакири ебучей катаной школы Сендзю. Остается только сжечь цветок-сахарок и себя вслед за ним. — Да, я тебя понял, — голос Каэдехары прерывает мысли Скара, потому что это привычка, условный рефлекс. Он разворачивается вполоборота, открывая для обзора свой профиль. И это искушение, почти издевательство, потому что Скарамучча не может оторваться. Что анфас, что профиль, все одно… — Не переживай, дорогой, я уже иду. Скар замирает. Весь, если честно, замирает. Нависает тишина. Кадзуха снова отворачивается спиной, продолжая говорить. — Нет, я не пойду в магазин, сам сходишь, — говорит он будничным тоном. Таким естественным, таким правильным, таким вписывающимся в его взрослую версию. — Слушай, определись уже, — он медленно разворачивается. Не на пятках, как бы сделал пять лет назад. Разворачивается не спеша, с задумчивой плавностью. Словно он разворачивался так столько раз, что это вошло в привычку. Словно за такими разговорами он провел не один день. Не один год. Словно… Дорогой. Словно… — Все, пока, — вздохом отвечает Каэдехара и вызов завершается. Как вызов на дуэль. Дуэль на катанах. Тонкая работа школы Сендзю, но кому не насрать? Наверное, тому, кто звонил Кадзухе. — Что ж, — Каэдехара разворачивается обратно к Скару, скрестив руки на груди. На губах — расходящаяся по швам натянутая улыбка. Кровоцветовые глаза бегают по асфальтной кладке. — Спасибо за вечер, Скар. Здорово сходили, — здорово, думает Скар. — Мне пора домой, — он медленно идет спиной назад, спиной в сторону дома. Дома, в котором его ждут. — Пока, увидимся! — он легко взмахивает рукой и разворачивается. Кадзуха уходит, уходит домой, оставив Скарамуччу на улице одного, со своим везением и своим любопытством. Кадзуха уходит. Опять. И теперь Скар видит, что вот он — Рубикон. Пересеченный и пересобранный. Видит, что в груди снова морозно и холодно. Там ебучий Ледниковый период. Видит, что он был пересечен еще давно. В тот момент, когда он решил, что это — не более, чем любопытство.