Город греха

            Нью-Йорк, 1984 год.       У Эдиты было такое лицо, будто ей под носом кто-то дерьма намазал. Может быть, дело было в огромном количестве некачественных пластических операций, следы от которых явно угадывались в её теперешней внешности, может быть, это была неискореняемая наследственность, а может быть ей, как обычно, что-то пришлось не по душе. Она ходила туда сюда вдоль выстроившихся в ряд девочек, придирчиво оглядывая каждую из них.       Эдита была непонятной национальности; то ли эстонкой, то ли литовкой, то ли латышкой, то ли молдаванкой, то ли полячкой. Девочки обсуждали несколько версий её происхождения, но склонялись, что она тоже приехала из союза, или какой-нибудь ближней страны. Она хорошо говорила по-русски; хоть и с еле заметным акцентом и иногда путая ударения в словах.       Но кем бы она ни была на самом деле, то, что она — редкостная сука, видно было сразу.       Эдита прошлась вдоль ряда ещё раз, негромко сказала что-то по-английски своему американскому сопровождающему. Потом обернулась к Карену.       — Они просили разных, — недовольно сказала она. — А ты кого привёл? Сплошь какие-то серые мыши с бесцветными жиденькими волосиками.       — Голову-то же покрасить можно же, — подала голос Катя, девчонка из какого-то посёлка в Вологодской области, которой едва исполнилось восемнадцать. Катя приехала в Москву поступать в театральное училище. Не поступила и оказалась здесь. В общем-то, типичная история.       Эдита смерила Катьку презрительным взглядом.       — Голову-то покрасить можно, — сказала она, передразнивая её «окающий» диалект. — Но вот из деревенской дуры, у которой на лбу написано, что она сосёт за десять рублей в туалете Казанского вокзала, элитную эскортницу не сделаешь.       Катька сразу повесила нос. Алёне стало её жалко; глуповатая простушка была для неё вроде младшей сестры, хотя между ними и было от силы года полтора разницы.       — А шо, десять рублей уже не деньги? — встряла она, нарочно говоря «шо», вместо «что». — Три килограмма сыра можно купить, а на сдачу — ещё кило мандаринов.       Алёнина мать была из Одессы, поэтому и сама Алёна, и её братья и сёстры с детства тоже «шокали» повторяя за ней. Приехав в столицу, Алёна быстро от этого отучилась, но назло Эдите ей это делать нравилось. Да и Катька разулыбалась, повеселела. Приятно знать, что она здесь не единственная «деревенская дура».       В толпе раздались сдавленные смешки, цепкий взгляд Эдиты вмиг переметнулся на Алёну.       — Шутим, значит, — процедила она.       Эдита пристально рассматривала её несколько секунд, а потом потянулась к её лицу и грубо схватила за подбородок. У неё были жёсткие, грубые, старушечьи пальцы и крепкий хват. Алёна была повыше, поэтому ей пришлось немного нагнуться, чтобы стерва могла рассмотреть её лицо, как следует.       — А ну улыбнись, — велела Эдита. Алёна улыбнулась. — Шире! И рот приоткрой.       Она разглядывала её так, будто покупала лошадь на рынке. Алёну так и подмывало сказать, что шлюх не по зубам выбирают, но она прикусила язык — так и по щам схлопотать было недолго. Или раздеваться пришлось бы на глазах у всех, чтобы Эдита рассмотрела те места, которые более важны для представительниц древнейшей профессии. Не то, чтобы Алёна была против, но её тут и так уже бесплатно полапали все, кому не лень; сперва перед тем, как их грузили в дальнобойную фуру у Мексиканской границы, потом по приезде в замызганный бордель.       — Как зовут? — наконец мрачно спросила Эдита.       — Алёна, — ответила та. — Алёна Донцова. Владимировна.       — Ты бы мне ещё, шалава, адрес прописки своей сказала, — огрызнулась Эдита. — Америкашки не выговорят. Будешь Эллен. Поняла?       — Ага, — быстро ответила Алёна. Что-то намечалось.       Эдита обернулась к взволнованному Карену.       — Возьму её. Остальных придётся из Чикагских набирать, — потом снова обратилась к Алёне: — А ты — чтобы помалкивала. Не хватало ещё опозориться перед Бэкстером.

***

      — How long will they stay here? (Они здесь надолго?)       Дженни была недовольна: младшая девчонка, Айгуль, вырубилась на её диване. Алёна тоже думала, что та сумеет дойти до спальни и лечь рядом с белобрысой Наташей, но, видимо, она недооценила её усталость. Но какой с девчонки спрос? Она всю ночь тряслась в дряхленьком Кащеевом мерседесе и не спала целые сутки. Не будить же её теперь.       — Сколько тебе раз повторять, — раздражённо сказала Алёна. — Не разговаривай со мной на этом поганом языке. Ты ведь умеешь говорить по русски.       Она вылила себе в бокал остатки шардоне. Наташка, видимо, была трезвенницей — даже полбутылки не осилила.       — I won`t, until you stop calling me Женечка, (И не подумаю, пока ты не прекратишь называть меня Женечкой), — Дженни скривилась. — So what? Are they here for long? (Так что? Надолго они здесь?)       — Они в беде, — пробормотала Алёна задумчиво.       — Like we aren`t (Как будто у нас мало бед), — фыркнула Дженни. — This dumb hotel rooms are too small to bring bums here. (В этом дурацком номере и так нет места, не хватало ещё приводить сюда всяких бродяг.)       — Ну, — усмехнулась Алёна, доставая из сумки пакетик с порошком. — Если тебе кажется, что здесь плохо, значит тебе, дарлинг, надо бы закатать губу. Ты хоть знаешь, сколько я отдаю за этот сраный «маленький номер» в сутки? Меня бы кто-нибудь в детстве привёл в Метрополь и сказал, что я могу здесь жить — я бы ему ноги расцеловала. Мы раньше спали по пятеро голов на одной тахте — и не жаловались, между прочим.       Наверное, проведение воспитательных бесед параллельно с выкладыванием кокаиновой дорожки слегка дискредитировало её, как мать, но Дженни была права — на неё действительно много всего навалилось. Ярославский, пустивший её пожить здесь два месяца назад за символические, по меркам Метрополя деньги, намекал, что скоро ей придётся платить по-другому, а Феликс, старший сын Бэкстера, долбанный кусок идиота, в Нью-Йорке собрал целую гильдию адвокатов, чтобы отсудить у неё всё до последнего цента от отцовского наследства. А Алёна ещё даже не увидела этого сраного наследства. Когда она прилетела в Москву с жалкими остатками денег, снятыми с её карточки, она не думала, что судебные тяжбы могут так надолго затянуться. Теперь она была на мели. Давно уже ей не приходилось жить на десять тысяч долларов в месяц. Как-то, ещё давно, когда она только приехала в Америку, одна из её подружек-коллег сказала, что в жизни как на пьянке — нельзя понижать градус. Она была права.       Ярославский. Младший-Бэкстер. В конце концов, Кащей, которого она увидела сегодня впервые за восемь лет.       — We could just go back to America, (Мы можем просто вернуться в Америку), — сказала Дженни.       — В жопу Америку, — ответила Алёна, доставая из кошелька стодолларовую банкноту. — Теперь наш дом — здесь.       Дженни закатила глаза. Эта была её излюбленная, и самая раздражающая манера.       — Here we don`t even have anything to call home (Здесь у нас даже нет ничего, что можно назвать домом), — сказала она.       Алёна свернула банкноту в трубочку более резко, чем требовалось.       — Хватит хныкать, — велела она. — У меня и так голова раскалывается.       Дженни скрестила руки на груди, глядя на неё с нескрываемым презрением. Будь Алёна немного более пьяна, она бы обязательно сказала ей, что тоже не в восторге от того, где, а особенно с кем ей приходится жить. Сказала бы, что давно задаётся вопросом, почему из всех детей ей досталась именно она — самая противная и избалованная семилетка из существующих в мире.       — I will never accept Moscow as my home (Я никогда не стану считать Москву своим домом), — твёрдо сказала Дженни. — I hate it. And i hate you. You`re irresponsible, reckless, weak and stupid, and you can`t do anything without dad. I swear to God, we will die here because of you. (Я ненавижу это место. И тебя тоже ненавижу. Ты безответственная, безрассудная, слабая и глупая, и ничего не можешь сделать без папы. Клянусь, мы здесь скоро умрём, и это будет твоя вина.)       Алёна улыбнулась ей и снюхала дорожку аккуратным, хорошо отработанным движением. Дженни презрительно скривилась.

***

Утром Алёна заказала завтрак в номер. После случившегося вчера в главном зале ресторана она решила, что так будет лучше; кроме того, по утрам туда иногда наведывался Ярославский, а пересекаться с ним лишний раз Алёне не особенно хотелось. Что она бы ему сказала? «Помнишь тех девочек, которые пришли с Кащеем? Они сегодня ночевали у меня в номере, значит, они тоже теперь тебе должны. Можно, они отсосут за меня напополам?» Она знала, что бегать от него долго не выйдет. Если Ярославскому понадобится, то у неё за спиной за секунду вырастет пара громил, которые скрутят её и поднесут прямо ртом к его ширинке — там уже не отвертишься. Алёне нужно было срочно начинать что-то делать — суды в Нью-Йорке могли длиться ещё несколько лет, а погибать голодной смертью она не собиралась. Алёна знала, что в Москве, у девушки, желающей в короткий срок заработать большую сумму денег, есть только один путь. Точнее, два. Два звена одной и той же цепи. На месте нижнего звена она уже была. Алёна долго думала, как начать разговор — благо, Айгуль и Наташа на нервяке проспали почти до двенадцати. Она придумывала всевозможные аргументы, пыталась представить, что они могут ответить. Восемь лет назад с ней самой никто не миндальничал — тётка Сара, храни её Господь, которая сдавала ей комнату, сказала прямо — хочешь жить красиво, придётся работать ртом. — Ну что, девочки, — сказала она, натянув широкую улыбку, когда они, наконец, приступили к еде. — Есть какие-то соображения, что вы будете делать дальше? Наташа посмотрела на неё, как на идиотку. — В Казань вернёмся, что ещё, — ответила она. — Не можем же мы вас долго стеснять. Наташа была поумнее. Это было хорошо для проститутки, но плохо для сутенёра — Алёна знала по себе. — Да ладно. Что вам ловить, в этой Казани — таким молодым и таким красивым? — Алёна развела руками. — Вы ведь в Москве, в столице — в городе возможностей. Только подумайте, люди съезжаются сюда со всего мира, чтобы найти здесь свой смысл жизни, свой путь. Если опустить все обстоятельства, вы всё равно, что вытянули счастливый билет. — Скажешь тоже, — усмехнулась Наташа. — А кто скажет, если не я? — пожала плечами Алёна. — Я же тоже из Казани. Восемь лет назад сюда приехала — и, думаете, хоть раз пожалела? Она заметила, как расширились глаза маленькой Айгуль от этих слов. Алёна мысленно потёрла руки — одна была уже на крючке. — Ты… из Казани? — спросила девочка, приоткрыв рот. — Родилась в обыкновенной рабочей семье, — кивнула Алёна. — Всё детство смотрела, как мать спину гнёт, полы в Доме Культуры драит, чтобы пять голодных ртов прокормить. А я просто знала, что не хочу жить так, как она. Вот и рванула в Москву, как только мне восемнадцать исполнилось. И что? Теперь у меня есть всё. Дженни покосилась на неё и еле заметно злобно усмехнулась. Но это даже почти не было ложью, подумала Алёна. Когда-то — ещё в совсем недалёком будущем — у неё действительно было всё. Если бы она была чуть более осмотрительной, она смогла бы выжать из этого изобилия в разы больше, чем имела сейчас. Просто вместо шуб и сумок ей следовало купить хотя бы более-менее приличную квартирку недалеко от МКАДА — тем более, в последние месяцы Барри совсем слетел с катушек и практически перестал контролировать её расходы. — Зря ты нас с собой сравниваешь, — сказала Наташа, размешивая сахар в чашке. «Молодец, Наташка» — подумала Алёна. — «Не пальцем деланная». Неудивительно, что Вова Адидас потащил её под венец через несколько дней после знакомства. Ему всегда нравились умные женщины. Алёна вспомнила Вову Адидаса — точнее, тогда ещё Вову Суворова. Он учился в её школе, на пару классов младше, водился с Кащеем, от которого его безуспешно пытался отвадить холёный папочка. Когда Кащея посадили и она уехала из Казани, Вова только начинал задумываться о том, чтобы пойти служить в армию. Хороший был парнишка. Таких сейчас пойди поищи — Наташка, наверное, до сих пор жалеет, что не уберегла. Алёна с мимолётной тоской подумала, что надо бы помянуть Суворова хотя бы разочек. Хороший был парнишка. Жалко, что так сложилось. — А я бы на твоём месте прислушалась ко мне, — сказала она. — Я знаю, о чем говорю. Наташа подняла на неё взгляд. В её ясных, голубых глазах плескалось подозрение. Но Алёна была не настроена её упускать. В Наташке было больше потенциала, чем в Айгуль. У той что из достоинств — только возраст и симпатичная фигурка. Неплохой старт для проститутки, но для хорошей конкурентоспособности этого маловато; годик-два и придётся уйти в закат. А Наташка… Такая стать, такие глаза, такие волосы. Сама скромность, сама непорочность — точно Дева Мария Казанского разлива. Когда-то Алёна мечтала о такой внешности. До тех пор, пока Барри Бэкстер не сказал ей на ухо, что предпочитает хитрых и остроумных кареглазых брюнеток. Но это просто вкусовщина. Барри — не единственный миллиардер в Нью-Йорке, и далеко не единственный — во всём мире. И он лишь один из немногих дураков, которые взяли шлюху в жёны. Найдётся огромное множество тех, кто готов будет безостановочно выкладывать за Наташку деньги, немаленький процент которых обеспечит Алёне безбедную жизнь. В Нью-Йорке Наташка могла бы смело просить десять тысяч за ночь. Здесь, в Москве, для начала хватит пятисот долларов. — Но что мы можем делать? — подала голос Айгуль. — У нас здесь совсем никого нет. Алёна хищно улыбнулась. Давай же, заглатывай удочку, милая маленькая рыбка — глядишь, и твоя подружка по несчастью потянется за тобой. — У вас есть я, — сказала она. — Поверь мне, дарлинг, этого вполне достаточно.