Город греха

Нью-Йорк, 1984 год. — Тебе понравилось? — поинтересовалась Алёна, игриво проведя пальцем за его ухом. Будь Эдита рядом, наверняка сказала бы, что она ведёт себя, как базарная торговка, пытающаяся выклянчить себе двадцать лишних копеек. Но в жопу Эдиту — не Эдиту привезли в чужую страну в прицепе фуры, битком набитом молодыми девочками, и не Эдите теперь нужно было вертеться, как ужу на сковородке, чтобы хоть как-то устроиться здесь в жизни. Наглость — второе счастье. Алёна собиралась выжимать из этих ходячих кошельков всё причитающееся ей до последнего цента. Кроме того, она сосала Бэкстеру, как в последний раз в жизни — она, чёрт возьми, заслужила, чтобы тот отстегнул чаевых. — Понравилось ли мне? — пробормотал Бэкстер, застегивая рубашку. — Ты спрашиваешь, понравилось ли мне… — Разве нет? — Алёна подняла бровь. Она сосала ему, как в последний раз в жизни. А он стонал так, будто действительно вот-вот испустит последний вздох. — Это был лучший секс за все мои пятьдесят пять лет. Алёна самодовольно улыбнулась. Вот они, неискушённые советским минетом американцы, вынужденные довольствоваться топорными ласками своих бесформенных баб. Она заботливо вытерла пот, выступивший на висках Бэкстера краем шёлкового одеяла. Бэкстер повернулся к ней и посмотрел ей в глаза. Он не выглядел на пятьдесят пять. У него до сих пор были темные, прилизанные волосы, только слегка подернутые брутальной сединой, почти не было морщин на загоревшем лице, а его фигура могла дать фору многим молодым спортсменам. Девочки судачили, что в американские продукты добавляют химозу, замедляющую процесс старения: именно поэтому американские дедушки много и долго трахаются без виагры и медленно, но верно порабощают мир. — Завтра… Завтра ты свободна? — спросил Бэкстер, так и не застегнув последнюю пуговицу. — Для тебя я свободна всегда, — ответила Алёна, продолжая соблазнительно улыбаться. Когда же он уже даст грёбаные чаевые, думала она. — Я пошлю водителя, — сказал Бэкстер. — Он заедет в девять, только скажи, куда. — Парк-стрит, шесть-ноль-два, — ресторан за два квартала от дома Карена: он запрещал разглашать его адрес. Бэкстер сделал короткую пометку в кожаной записной книжечке. — Хорошо, — сказал он, и наконец достал кошелёк. Он едва закрывался от количества банкнот и золотых карточек. Алёна усилием воли сдержала так и рвущееся наружу «чёртов богатый старый извращенец» — но когда Бэкстер вынул из кошелька огромную пачку купюр и принялся их отсчитывать, ей только и оставалось, что прикусить язык и скрестить за спиной два пальца, чтобы не спугнуть удачу. Двести, пятьсот, тысяча. Глаза Алёны расширялись с каждой сотней, а Бэкстер и не думал останавливаться. — Держи, — сказал он, протянув ей стопку, которая была толщиной едва ли не с том Достоевского. — Купи себе новое бельё. Не сказать, что я особенно разбираюсь в тонкостях, но моя бывшая жена, например, любила бюстгальтеры от «Арлетт» — по-моему, они ничего. Она обычно покупала красные, но, думаю, на тебе лучше всего будет смотреться чёрный. Алёна заторможенно кивнула, глядя на то, как поднявшийся с кровати Бэкстер аккуратно завязывает на шее галстук. Десять штук. Он дал ей десять тысяч долларов. Американцы сумасшедшие.

***

Интересно было наблюдать за тем, как изменилась Москва за время её эмиграции. Восемь лет назад венцом ночной жизни города были танцевальные вечера под томную классическую музыку и скучные посиделки в гостиницах для интуристов, а теперь почти на каждом углу, словно из-под земли, выросли ночные клубы. И это было замечательно — потому что однообразие и одиночество метропольского премьер-люкса уже начало её угнетать, а малышке-Айгуль нужно было развеяться. Нельзя было оставаться один на один с мыслями после того, как твоё тело внезапно перестало быть храмом. Нельзя было сидеть в тишине. Вокруг должна была оглушительно звучать музыка, громкими пульсациями вытесняющая из головы мысли о потном взрослом мужике и его кривом члене; вокруг должны были кричать и веселиться люди, показывая, что жизнь продолжается. Вокруг должно было быть много выпивки — с выпивкой смирение приходит проще; а когда просыпаешься на утро, в голове остаются лишь какие-то скомканные, неясные воспоминания, и ты начинаешь верить, что всё не так уж и плохо. — Сначала слижи соль, потом выпей на вдохе, — сказала Алёна, наклонившись к уху Айгуль. — Только залпом, не глоточками. Это тебе не шардоне. Айгуль сделала, как она сказала, и в секунду осушила стопку с текилой, не поморщившись. Айгуль начинала ей нравиться: она быстро училась и не перечила. Текила была дерьмовой — конечно, никакого сравнения с любимой текилой Барри, которую ему присылал с Мексики один из его партнёров. Но не всё сразу, весело подумала Алёна — то, что в Москве теперь вообще можно выпить текилы, это и так более чем гигантский прорыв. Айгуль вдруг уставилась на неё своими огромными пустыми глазищами. — Когда ты сделала это в первый раз, — тихо сказала она. — Ты тоже чувствовала себя так, будто тебя облили грязью? — Конечно, — солгала Алёна, не моргнув глазом. — Я две недели убивалась по своей потерянной невинности. А потом я просто оглянулась по сторонам и поняла, что никто вокруг не невинен; и каждую бабу, которая смотрит на меня свысока и называет шалавой, муж дома дрючит так, как мне и не снилось, и платит ей только пошлыми анекдотами и сальными улыбочками. Так что вот, что я тебе скажу, дарлинг — ты только что заработала триста долларов и знаешь, что можешь заработать ещё тысячи. Всё остальное — лирика. Алёна ностальгически улыбнулась: стопка текилы и слова Айгуль внезапно пробудили в ней воспоминания о первом в жизни клиенте. Дядя Миша. Муж тёти Сары, которая сдавала ей комнату. Он закрыл дверь на засов и расстегнул ширинку, а потом не взял с неё денег за будущий месяц. Правда, тётя Сара узнала правду на следующий день и выгнала её веником, так что отсос, считай, улетел на ветер, но тогда Алёна определённо получила кое-что гораздо более ценное. Что-то, без чего Барри Бэкстер никогда бы на неё не взглянул. Что-то, без чего жизнь раздавила бы её, как давят клопов подошвой ботинка. Что-то, без чего у неё бы теперь не было ни шубы за восемь тысяч долларов, ни номера в Метрополе, ни миллионного наследства. Из жизни, которая есть сейчас, осталась бы одна только Дженни — потому что в Дженни не было ни капли Бэкстерской крови. Когда она только родилась — на сорок второй неделе, а для Барри — на седьмом месяце беременности — Барри не отходил от её кроватки и всё твердил, что она — копия его матери. И тогда Алёна великодушно согласилась назвать её так же — Джейн Бэкстер. А потом Дженни выросла в роскоши, искренне считая себя наполовину американкой и, глядя на портреты своей «бабушки», верила, что действительно похожа на неё, как две капли воды. Наверное, Барри Бэкстер действительно был идиотом. Но, чёрт возьми, как же ей повезло встретить его на своём пути.       Алёна опрокинула в себя ещё одну стопку текилы и жестом приказала бармену повторить заказ.       — Я горжусь тобой, дарлинг, — сказала она, глядя на Айгуль с улыбкой, но, возможно, на самом деле больше обращалась к себе самой.       Уголки губ Айгуль слегка дрогнули.       — Спасибо, — ответила она сдавленным голосом.       — Поверь мне, ты скоро привыкнешь, — Алёна достала из сумки портсигар и именную зажигалку. — К хорошему быстро привыкаешь, а то, чем нужно платить за хорошее — это просто издержки. В конце концов, у всего в этой жизни есть цена.       Она закурила. Бармен покосился на неё с неодобрением, но промолчал. Айгуль задумчиво наблюдала за тем, как тлеет маленький огонёк на кончике сигареты — а потом невесело усмехнулась каким-то своим глупым мыслям.       — Значит, моя цена — триста долларов? — спросила она, вряд ли ожидая ответа.       Алёна прищурилась, глядя на неё.       — Между прочим, триста долларов — это целый бюстгальтер от «Арлетт», — сказала она. — Но ты, дарлинг, слишком торопишь события. Подожди немного — и я превращу триста долларов в несколько тысяч.

***

      После полуночи на первом этаже Метрополя почти никого не оставалось — только одинокий швейцар в смешном костюме дежурил у входа, осоловело хлопая глазами. Алёна весело ему улыбнулась и подмигнула; были времена, когда этот самый швейцар закрывал глаза или услужливо отворачивался в сторону, когда она проходила мимо него ранним утром, возвращаясь от очередного богатенького дипломата или туриста. Теперь это осталось между ними чем-то, вроде странного секрета. Странно было думать, что за эти восемь лет она прошла переезд в Америку, брак с миллиардером, рождение ребёнка и великое множество тысяч долларов, а он до сих пор стоял здесь в том же самом костюме. Но всё-таки отрадно знать, что что-то в Москве не изменилось за годы.       — Мисс Бэкстер? — позвал её швейцар. — Вам передали письмо.       — Неужели? — Алёна подняла бровь. — И от кого же?       — Этой информацией я не располагаю, — он протянул ей толстый конверт с печатью из красного сургуча.       Алёну бросило в жар, когда она увидела английские буквы «Ф.Б» и характерные завитки семейного герба Бэкстеров. Феликс. Если он решил ей написать, значит, произошло что-то, что было хорошо для него, и охрененно плохо для неё. Наверняка что-то, связанное с наследством. Чёрт, чёрт, чёрт.       Алёна нерешительно приняла конверт, глядя на него с опаской.       — Может, это тот бармен откуда-то узнал твой адрес? — пьяно засмеялась Айгуль, цепляющаяся за её рукав. — Я видела, как он на тебя смотрел — ты точно ему приглянулась.       Она расхохоталась, будто это была самая смешная в мире шутка — её смех эхом разнёсся по огромному метропольскому холлу. Швейцар нахмурился и с осуждением покачал седой головой.       — Веди себя прилично, дарлинг, — одёрнула её Алёна, которой было не до смеха. Мысли с бешеной скоростью сменялись одна другой.       Но ведь дату решающего суда ещё не назначили — на нём обязательно требовалось её присутствие, поэтому ей точно прислали бы уведомление ещё за несколько недель. Но для чего ещё Феликс вдруг стал бы ей писать? Справиться о её самочувствии? Бредятина.       Несколько секунд она прожигала конверт взглядом, а потом всё-таки решилась вскрыть печать.       Внутри был небольшой листок с теми же завитками — Барри печатал такие на заказ. Алёна помнила, как её первое время страшно забавляло писать на них короткие послания Эдите, Карену и своим бывшим подругам-проституткам, подписываясь в конце «единственная любовь господина Бэкстера». Но в конце стояла печать Феликса, а не Барри, и письмо было написано его хорошо узнаваемым прыгающим почерком. Дело было плохо.       Приветик, моя милая мамочка,       Надеюсь, ты в добром здравии. По крайней мере, у меня нет причин думать иначе — я слышал, что в Москве с недавних пор перешли с рублей на доллары, и с таким количеством долларов, как у тебя, ты явно можешь претендовать на место новой русской королевы*.       У меня есть некоторые новости, которые я непременно должен передать тебе лично. А ещё — не могу отрицать, что я ужасно по тебе соскучился. В общем, не буду томить — послезавтра я прилетаю в Москву и очень надеюсь, что ты покажешь мне Красную Площадь. А после этого мы могли бы вместе пообедать в каком-нибудь из твоих любимых ресторанчиков и обсудить наши общие дела. Я почти уверен, что во всей России не найдётся места, где умеют готовить этот ваш борщ так же шедеврально, как это делаешь ты, но я готов потерпеть.       Передавай привет моей маленькой сестрёнке.       С любовью, Феликс.       — Только тебя здесь не хватало, — прошипела Алёна, швырнув письмо в мусорный бак.