Соколиная песня

      Зима в тот год выдалась холодной и непривычно снежной, что даже вороны, привыкшие вальяжно расхаживать по садам, решили реже появляться на улицах. Шиноби, знающие толк в выживании, быстро привыкли к морозным дням, кутаясь в меховые накидки, отдельные смельчаки даже решили не отказывать себе в прогулках.       Мадара был одним из тех, кто холода не боялся вовсе. Когда другие тряслись на морозе, он стоял величественно и гордо, будто не чувствовал пронизывающего до костей ветра, шагал уверенно и ровно, когда другие тонули в снегу. В отличие от него, не замечающего холода, Кику старалась в морозные дни оставаться дома и не выходить надолго. Только встречи с Мито, которая вновь стала благосклонна к корзинщице, и могли выманить её на улицу, но и те ограничивались лишь дорогой до дома Хокаге и его жены. Мадока и Рэн обычно навещали её сами.       Даже такая предосторожность не помогла Кику: в один момент она с ужасом начала замечать, как тяжелее ей стали даваться дела по хозяйству, а в один из дней и вовсе проснулась с жуткой головной болью и ознобом. В тот день она с трудом выдавила улыбку, когда прощалась с мужем утром, но тот, погруженный в свои мысли, даже не обратил внимания на бледность жены.       Кику, не желая поддаваться болезни, решила вопреки усталости заняться корзиной, которую обещалась сделать для одной из своих знакомых. Странность во внешнем виде корзинщицы и внезапный кашель, который начал мучать её, заметила только служанка, когда после завтрака убирала посуду.       — Вам бы прилечь, госпожа, — мягко сказала женщина, смотря, как подрагивала корзинщица от озноба, как скованы вдруг стали её движения.       Кику в ответ лишь улыбнулась и заверила, что с ней все хорошо. Служанка покачала головой, но перечить хозяйке не стала, молча оставила её в одиночестве. Кику не хотелось казаться слабой на фоне Мадары, который никогда не жаловался на боль или что-то ещё: даже будучи его женой она редко могла разгадать, о чём он переживал, когда хмурил брови, или какие тяжести порой сваливались на его плечи, когда дела в деревне шли плохо. Подражая стойкости мужа, Кику дотерпела до вечера, лишь за час до прихода Мадары решив прилечь.       Как бы она ни старалась не обращать внимания на внезапную болезнь, с каждым часом ей становилось всё хуже, пока наконец Кику не опустилась на футон и не провалилась в сон от слабости. Из-за этого, когда Мадара пришёл, он не увидел на пороге жены, которая обычно встречала его вечерами, даже если возвращался он слишком поздно. Кику всегда ждала его, чтобы ни случилось, но в этот день её не было.       Мадара лишь краем сознания заметил этот факт, но не придал ему должного внимания. Служанка к тому моменту уже ушла в свою комнату, Мадара ужинал в одиночестве. Такая обстановка казалась ему даже привычнее, чем компания жены, слуги или ещё кого бы то ни было. В ирори мерно потрескивали угли, Мадара думал о делах, что он оставил где-то в своём кабинете. Лишь после небольшого ужина Учиха вспомнил о своей жене, что не встретила его на пороге. Этот факт, на который он сначала не обратил внимания, вдруг заставил его подняться с татами и решительно пойти в сторону жилых комнат.       Кику, будто чувствуя чужие шаги, проснулась, стоило Мадаре отодвинуть фусума, ведущие в их спальню. Внезапно возникшие опасения мужчины также внезапно рассеялись, но что делать дальше он почему-то не придумал и на мгновение застыл в дверях.       — Вы уже вернулись, — слабым голосом сказала Кику, поднимаясь с постели, — извините, я не встретила вас сегодня, — пролепетала она, но Мадара не слушал её оправдания, не это его волновало.       Он молча опустился рядом с ней, всё ещё сидящей на постели, и поцеловал её в висок. Кику догадалась, чего он хотел, но вопреки её ожиданиям Мадара вдруг отпрянул от неё и стал всматриваться в бледное лицо жены.       — Ты вся горишь! — в недоумении сказал он, ладонью трогая её лоб и щеки.       Кику виновато опустила взгляд, будто её отчитывали, но Мадара и не думал об этом. Всё происходящее этим вечером казалось ему неумелым театром, где актеры забыли выучить роли. Только найти оправдание этой комедии Мадара не мог.       — Ты больна? — спросил он спокойно, будто задавал будничный вопрос о её делах.       Кику убрала его руки, сжимая в своих маленьких ладонях. Мадара заметил, насколько они были холодны.       — Это так, ничего, пустяк, — тихо ответила она.       Мадара лишь хмуро взглянул на неё и поднялся на ноги.       — Ложись спать, тебе нужно отдохнуть, — строго сказал он и сам стал переодеваться в ночное платье.       Кику слабо кивнула, не переча мужу. Ей правда нужен был отдых, она понимала это и сама. Корзинщица лишь старалась не подавать виду, насколько сильно мучал её озноб. Обычно Кику ложилась ближе к мужу, но в этот раз решила, наоборот, отодвинуться, чтобы лучше скрыть свой обман. Мадара, уставший за день, не обратил на отстраненность жены никакого внимания.       На следующее утро она вновь встала рано утром, будто ничего и не было, но как бы не старалась Кику делать вид, что с ней всё хорошо, болезнь брала своё: как только Мадара вышел за порог, она вздохнула и, даже не притронувшись к еде, пошла обратно в спальню. Служанка пыталась как-то помочь Кику, уговаривала позвать лекаря, но та отказывалась, не желая принимать своего поражения перед каким-то недугом.       Мадара вернулся вечером, несколько раньше, чем обычно, и вновь он заметил, что жена не встречает его у порога, и только служанка сторожит ужин, приготовленный для него. В этот раз он обратил на это внимание.       — Где она? — хмуро спросил Мадара, осмотрев комнату.       Служанка посмотрела на мужчину, будто презрение мелькнуло на её лице.       — Госпожа целый день не вставала с постели, у неё жар, — ответила она спокойным голосом, но про себя усмехнулась: он так ластился к этой корзинщице, а как она заболела, проглядел.       В этом всём служанка видела лишь безразличие, пренебрежение, которое, как ей думалось, было свойственно хозяину. Она уже думала о том, как разболтает всем на рынке: Учиха Мадара свою жену не любит, она для него всего лишь игрушка. Вопреки её догадкам, мужчина нахмурился и ничего не ответил. Мадара молча направился в спальню, захватив с собой бумажный фонарь.       Кику действительно лежала в постели, ёжилась от озноба. Он опустился рядом с ней, поставив фонарь где-то поодаль, и в эту секунду корзинщица сама проснулась, будто чувствуя его присутствие. Кику хотела встать, чтобы как должно поприветствовать мужа, но Мадара остановил её за плечи, не давая подняться. В тусклом свете её глаза нездорово блестели, тени рисовали под глазами тёмные круги.       — Лежи, ты больна, — тихо сказал Мадара, ладонью проводя по её волосам.       — Это ничего, — хотела отмахнуться Кику, но вышло неубедительно.        Мадара лишь вновь нахмурился. В щели приоткрытых фусума мелькнула тень служанки, и мужчина, почувствовав её, обернулся:       — Иди за лекарем, — строго сказал он и вновь отвернулся к жене.       Служанка вздрогнула, но тут же поклонилась и убежала исполнять приказ. Кику хотела возразить, что уже поздно, чтобы тревожить людей, а она сможет подождать до утра.       — Болезни не то же самое, что раны. Ирьёнины могут залечить самую глубокую рану или срастить сломанную кость за минуты, но унять жар или убить болезнь даже медицинские техники не в силах. Чем дольше ждёшь, тем хуже может обернуться дело, — ответил Мадара, не слушая возражения жены.       Пока служанка ходила за лекарем, Учиха сидел возле Кику, смотря за тем, как она пыталась не заснуть в его присутствии, будто было в этом что-то позорное. Она пыталась казаться сильнее рядом с Мадарой, держаться из последних сил, но с каждой минутой это становилось всё труднее. Сознание заполнил туман, тело сковало ознобом. Учиха же всматривался в её бледное лицо, по которому от пламени свечи расползлись тени, придавая ещё более болезненный вид. Кику не могла вынести даже тусклый свет, поэтому закрыла глаза, только дрожание ресниц и слабые движения говорили о том, что она ещё не спит.       Скоро в коридоре раздались шаги и распахнулись фусума, служанка привела местного лекаря, который хмурым взглядом посмотрел на больную. Мадара даже не обернулся к ним, продолжая смотреть на Кику, и только когда лекарь оказался возле него и стал кланяться, Учиха обратил на него внимание.       — Мне нужно осмотреть вашу жену, Мадара-сама, — аккуратно сказал лекарь, ожидая дозволения приняться за дело.       Мадара коротко кивнул и поднялся. Он не стал уходить из комнаты, только сел в углу, внимательно наблюдая за тем, как лекарь осматривал Кику. Это заняло всего пару минут, но корзинщице показалось, что прошло не меньше часа, так ослабло её тело под действием болезни. Лекарь что-то бубнил, но разобрать слов Мадара не мог, он просто ждал, пока тот закончит своё дело и вынесет вердикт. Скоро мужчина поднялся на ноги и обернулся к Мадаре, взглядом показывая, что им нужно поговорить. Они вышли из комнаты в переднюю.       — Давно ли она болеет? — спросил лекарь, останавливаясь посреди комнаты.       За Мадару ответила служанка, уверенная, что Учиха просто не мог этого знать:       — Уж пару дней как. Но так плохо госпоже стало только сегодня, — протараторила она, кивая своим словам.       Мадара посмотрел на неё каким-то странным отрешенным взглядом, будто не понимая, как он мог упустить такую деталь. Ему казалось, это случилось только вчера, но всё не было настолько плохо, чтобы Кику вдруг оказалась так больна.       — Отчего же вы раньше меня не позвали? — вырвал его из мыслей голос лекаря.       Мужчина нахмурился, сетуя на потерянное время, за которое болезнь успела поразить жену Учихи. Сам Мадара вновь посмотрел на служанку, но в этот раз выжидающе грозно, будто это она была виновата в болезни Кику. Женщина съежилась под его взглядом.       — Я хотела, Мадара-сама, клянусь! Но госпожа не велела, — стала оправдываться служанка.       Она правда предлагала Кику позвать лекаря, но та всё отказывалась, говорила, что с ней всё хорошо, нужно просто отдохнуть и она снова будет как прежде. Только с каждым днём ей становилось хуже.       — Потерянного времени уже не вернёшь, что поделать! — всплеснул руками лекарь и стал диктовать, какие отвары давать больной и как снимать жар. Он обещался сам прийти завтра и принести необходимое.       — Вам бы, Мадара-сама, стоило держаться подальше от больной, чтобы не заразиться, — аккуратно сказал лекарь перед прощанием. — Конечно, это маловероятно, всё-таки вы человек непростой, но всё же, всё же, осторожность… — поспешил он добавить, заметив строгий взгляд Учихи.       Мужчина поспешил распрощаться с хозяином дома и удалиться, нервно повторяя, что он зайдёт завтра, чтобы отдать травы для отваров. Когда лекарь, успевший порядком надоесть Мадаре, ушёл, Учиха вновь направился в спальню. Служанка уже успела положить на лоб Кику влажную повязку, как посоветовал врач, чтобы унять жар. Стоило Мадаре появиться на пороге комнаты, как женщина поднялась и отошла от больной.       — Прикажете постелить в другой комнате? — тихо спросила служанка.       — В моём кабинете, — холодно ответил Мадара.       Женщина неразборчиво что-то пролепетала, поклонилась и поспешила покинуть комнату. Хотя Учиха нисколько не боялся болезни, последовать совету лекаря он решил, чтобы просто не тревожить лишний раз жену. Так он хотя бы мог заняться делами ночью.       Мадара вновь опустился на колени перед футоном, на котором лежала Кику. Он не знал, зачем, но продолжал всматриваться в искаженное мукой лицо жены. Учиха тяжело вздохнул и хотел было уйти, думая, что та уже давно заснула, но рука Кику слабо ухватилась за ткань его кимоно.       — Побудьте со мной, прошу, — тихо сказала Кику, приоткрыв глаза.       Мадара удивленно посмотрел на неё и остался. Он сидел рядом с женой, держал её холодную руку, пока та снова не заснула. Мадара не замечал, да и не хотел думать о том, как долго просидел вот так. Он погрузился в свои мысли. Всё это напомнило ему времена, когда Конохи ещё не было, когда клан Учиха воевал с кланом Сенджу, а его брат ещё был жив. Случалось, что Мадара также сидел около его постели, когда Изуна болел. Он всегда переживал за брата, но в такие моменты ему было особенно боязно: лекари в клане Учиха были не такими умелыми, как в Сенджу, и любая болезнь могла обернуться чем-то серьёзным, казалось ему. Мадара вспоминал похожие на эту ночи, и какое-то странное чувство охватило его. Было ли это переживание, тревога или любовь, но чувство это было давно им забыто — после смерти Изуны он, кажется, знал только ненависть и злость.       Кику, простая корзинщица, которая нуждалась в защите Учихи и отдавала ему всю свою любовь, была бесконечно предана, пусть отчасти в этом было виновато гендзюцу, и заставляла его вновь чувствовать. Рядом с Кику Мадара вновь чувствовал себя живым. Осознание этого внезапно заставило его вздрогнуть.       Как бы Кику не старалась не уснуть, усталость брала своё, прохладная повязка облегчала головную боль, и скоро корзинщица провалилась в сон. Мадара не сразу заметил, как тише стало дыхание его жены, и всё продолжал сидеть рядом с её постелью, думая о чём-то своём. Даже служанка, что уже расстелила футон в другой комнате и спешила доложить об этом, чтобы наконец-то самой уйти спать, остановилась у спальни, в щёлку смотря на то, что происходило в комнате. Женщина сначала испугалась, что Мадара просто убьёт умирающую супругу, но, приглядевшись, с удивлением заметила: Учиха держал руку Кику. Что-то в этом простом жесте показалось ей необычным, но не успела она догадаться, что именно, как Мадара обернулся на неё, почувствовав присутствие постороннего. Его взгляд был привычно строгим и хмурым, но служанка успела заметить то мгновение, когда он только повернулся: его лицо выражало сожаление и какую-то нежность, которая, кажется, ему была вовсе не свойственна.       — Всё уже готово, Мадара-сама, — быстро проговорила служанка, когда её заметили.       Мужчина ничего ей не ответил, только вновь повернулся к Кику, в последний раз дотронулся до её руки и волос и поднялся на ноги. Он молча вышел из комнаты и плотно закрыл фусума. Служанке показалось, что это был своеобразный приказ: сегодня никто более не должен тревожить госпожу.       — Можешь идти, — холодно бросил Мадара вместо прощания и скрылся в глубине своего кабинета, пол которого теперь занимал футон.       На следующий день лекарь, как и обещал, принёс необходимые травы, снова уточнил насчёт состояния больной и, покивав головой чему-то своему, дал ещё несколько указаний. Когда он ушёл, служанка тут же пошла делать отвар, как наказал лекарь. Она была уверена, что вся забота о больной ляжет на её плечи, и сильно удивилась, когда Мадара стал пристально наблюдать за тем, как она готовила травы.       Все догадки женщины о том, что Учиха на самом деле не любит свою жену, внезапно показались ей бессмыслицей. Он был к ней по крайней мере неравнодушен — это она видела отчётливо.       Ещё сильнее служанка удивилась, когда Мадара внезапно запретил ей идти к его жене и сказал, что сам отнесёт отвар.       «Неужели думает, что я могу отравить?» — подумала женщина, но спорить с Учихой не стала и отдала пиалу с лекарством.       Мадара действительно сначала внимательно осмотрел получившийся отвар и только удостоверившись в чём-то пошёл вглубь дома. Служанка побоялась идти за ним следом, но, когда услышала, как отодвинулась створка фусума хозяйской спальни, любопытство взяло верх.       Мадара аккуратно разбудил Кику, которая даже не заметила, что уже наступил рассвет. Она по-прежнему была бледна и слаба, поэтому мужчине пришлось придерживать её за плечи, чтобы она могла выпить отвар.       — Теперь отдыхай, — тихо сказал он, убирая пустую пиалу в сторону.       Кику что‐то прошептала ему в ответ, но её голос был настолько слабым, что слова были едва различимы. Она только потянулась к нему рукой, но Мадара перехватил её ладонь и оставил короткий поцелуй на тыльной стороне. Больше они не говорили, скоро Учиха покинул жену.       Служанка наблюдала за разыгравшейся сценой, не веря собственным глазам: она служила Мадаре не первый год и знала разные его состояния, но таким она его видела крайне редко. Мало что могло вызвать в Учихе такое участие, иногда она думала, что после смерти брата он вовсе забыл о том, каково это быть человеком. Видеть с какой аккуратностью и нежностью он обращается с женой, служанке было непривычно, и вместе с тем она даже несколько радовалась такому изменению хозяина. Она надеялась, что это скажется и на его отношении к другим людям и делам тоже, что вечно хмурый Учиха наконец станет более человечным.       Когда Мадара вышел из комнаты, он смерил служанку взглядом, в котором читалось то ли презрение, то ли злость: ему не нравилось, что она подглядывала. Женщина вдруг подумала, что она рано начала радоваться.       — Извините, Мадара-сама, я не хотела, — стала оправдываться она, но он даже не слушал, продолжая шагать в сторону передней.       Только когда он уже уходил из дома, Мадара наконец удостоил служанку своим вниманием и строго наказал исполнять все указания лекаря. Женщина стала клясться, что и глазу не спустит с его супруги, все лекарства будет подавать, когда нужно, и не допустит того, чтобы ей стало хуже. Служанка привыкла, что Мадара мог быстро сменить снисходительность на строгость, гнев на милость, но каждый раз ей казался, как первый. Она не могла ожидать, что он будет так обеспокоен здоровьем жены: всё другое время ей казалось, что он ей даже пренебрегает. Учиха щедро одаривал её подарками и брал с собой на каждую важную встречу и званный ужин, но в остальное время редко обращал внимание на то, чем она занимается. Почти все дни, когда Мадара пропадал на миссиях и решал дела деревни, Кику была предоставлена себе. Служанка только дивилась, что корзинщица ещё не сбежала от Учихи: по сравнению с ним она казалась робким воробьем, боящемся даже маленькой мыши.       В тот день служанка не пошла на рынок и никому не рассказала о том, что Мадара не любит свою жену — она уже не была в этом так уверена.       Периодически женщина заходила в спальню, чтобы проверить состояние Кику или дать лекарства, почти всё время корзинщица спала или была настолько слаба, что отличить спящую от бодрствующей было практически невозможно. Служанка старалась лишний раз не тревожить хозяйку, только поправляла постель, лёгкими движениями расчесывала волосы, чтобы те в конец не спутались, и клала на лоб влажную повязку, если замечала, что у больной снова начинался жар.       — Действительно ли он вас так любит? — шёпотом сказала служанка, когда снова пришла проведать Кику.       Женщина думала, что она спит, поэтому без стеснения рассматривала лицо хозяйки, будто пыталась найти на нём ответ на свой вопрос. Она точно знала, что сама Кику души не чает в своем муже, так она к нему тянулась, но Мадара практически никогда не проявлял нежности к жене на людях, а что происходило за закрытыми дверями, даже она сама, живущая в этом же доме, не знала. Если служанка и могла в чём-то его заподозрить, то повод для этого давали только мимолетные взгляды или едва уловимые жесты, которые с другими людьми Мадара себе не позволял.       Стоило служанке произнести свой вопрос, как ресницы Кику вздрогнули и слеза скатилась по её щеке. Женщина тут же встрепенулась и ближе наклонилась к больной.       — Госпожа, вы не спите? Вам плохо? — начала взволновано спрашивать она.       Кику хватило сил только на то, чтобы мотнуть головой и прошептать:       — Стерпится.       Служанка удивленно посмотрела на неё, но ничего не сказала. Кику в тот день тоже ничего более ей не говорила. Женщина решила, что больной привиделось что-то в горячке и она отвечала тому, кого видела во сне. Об этом случае она решила не говорить Мадаре, даже когда он спросил про состояние своей жены, вернувшись вечером, служанка рассказала обо всем, кроме той фразы. Женщина посчитала, что это просто ненужная деталь, не имеющая никакого значения, а потом и вовсе о ней забыла.       Вечером Мадара вновь отозвал служанку и сам пошёл относить Кику лекарство. Он снова какое-то время просидел у её постели, ничего не говоря. Служанка на сей раз не стала следить за тем, что происходило за прикрытыми фусума.       Через неделю Кику начало становиться лучше. Она всё ещё была слишком слаба, чтобы вставать, но уже могла не проводить весь день в дрёме и способна была вести небольшую беседу. Служанка не могла заметить, чтобы настроение Мадары как-то изменилось, когда он утром застал жену неспящей: он оставался таким же серьёзным и молчаливым, каким был всегда. Женщина решила, что просто ещё слишком рано для радости, он просто ждёт, когда Кику действительно пойдёт на поправку и тогда что-нибудь в нём изменится. Только что должно было в нём измениться, она не знала, но думала, что хоть какая-то толика радости появится на его лице.       Скоро Кику могла уже подняться с постели и выйти в переднюю. В один из дней она попросила служанку помочь ей расчесать волосы, которые за время, что она не вставала, изрядно спутались, как бы ни старалась женщина разбирать их, пока хозяйка спала. Служанка, услышав просьбу, тут же принесла гребень и помогла корзинщице сесть на постели. Кику хотела сначала сама расчесать волосы, но служанка остановила её, уверяя, что она и сама справится с этой задачей, а хозяйке нельзя утруждать себя, пока она ещё болеет.       — Вам добавилось хлопот из-за меня, — сказала Кику, уступая служанке. Она всё ещё говорила тихо, но слова теперь были хорошо различимы.       Женщина удивилась: она много лет служила семье Мадары, но они никогда не отличались особым состраданием, мало заботились о том, насколько много работы ей придётся выполнять, что если бы она не успела узнать характер Кику, то сочла бы её слова за издёвку.       — Что Вы! Знаете, Мадара-сама тоже помогал. Порой он даже запрещал мне заходить к Вам, — лукаво ответила она.       Служанка не видела лица хозяйки, но могла догадаться, что та, скорее всего, сильно смутилась её слов, и то, как Кику дёрнулась, подтвердило её мысли.       — Не лжешь? — тихо спросила она, слегка повернув голову к служанке.       Женщина хитро улыбнулась.       — Отчего же мне врать? — весело ответила она.       Кику снова отвернулась и задумалась о чём-то своём. Служанка усмехнулась: она затесняла хозяйку. Та всегда казалась ей неподходящей для Мадары женой. Не потому, что Кику была плохой хозяйкой или глупой девицей, но потому что её кротость совсем не сочеталась с его вспыльчивостью. Хотя, отмечала про себя служанка, возможно, именно поэтому их брак оказался на удивление удачным: у них просто не могло быть ссор, потому что Кику во всем подчинялась Мадаре и никогда ему не перечила. Лишь в отдельные минуты она могла что-то пискнуть и попытаться в чём-то уговорить мужа, но в остальное время, чтобы не сказал ей Мадара, она выполняла всё беспрекословно. Какая-нибудь гордая наследница из Хьюга едва ли смирилась бы с такой жизнью.       Женщине иногда казалось, что Кику вовсе не живая, а просто марионетка, за нитки которой дергает Учиха, когда ему становится скучно. Если бы не болезнь, которая вывела его игрушку из строя, служанка никогда бы не подумала, что чувства Мадары по отношению к Кику действительно искренни, что это действительно не просто увлечение, а самая настоящая привязанность. Однако всё говорило о том, что он неравнодушен к ней: даже когда Кику начала выздоравливать, он продолжал сам следить за лечением супруги, каждый вечер сидел возле её постели, даже если та уже спала.       — Вам не нужно было так утруждаться, — тихо сказала Кику, когда вечером того же дня Мадара вновь пришёл к ней.       Он молча опустился рядом с её постелью на колени, протянув ей пиалу с лекарственным отваром. Мужчина не сразу ответил, то ли выжидая, когда она наконец примет лекарство, то ли думая над подходящими словами. Мадара отчасти сам не понимал, зачем делал всё это. Служанка сама бы справилась с этой работой, но почему-то он вдруг посчитал, что это и его забота тоже. Обычно безучастный к таким вещам он вдруг обнаружил, что здоровье супруги не безразлично ему.       — Я не смог оставить тебя, — сказал Мадара отрешенно. Для него самого это будто было откровением.       Кику удивленно посмотрела на мужа и, встретившись с ним взглядами, опустила глаза от смущения. Мадара иногда забывал о том, что его жена не шиноби, но внезапная её болезнь заставила вспомнить, что она не воин, она хрупка, как фарфоровая статуэтка. Такому хрупкому созданию не место в их мире. Эта мысль пробудила в нём забытые за много лет сражений и потерь чувства и ощущения. Он не раз видел, как чужие жизни гасли, рассыпались, словно песок в его руках, а он каждый раз клялся, что этот будет последним — и случался другой. Мадара думал, что однажды он должен сдержать своё слово. Пусть даже болезнь Кику не казалась смертельной, кто знает, чем она могла обернуться для слабой корзинщицы. Изнеможенное вечным голодом тело слабо сопротивлялось даже простой хворью.       До самого её выздоровления, пока его не объявил лекарь, Мадара продолжал лично следить за здоровьем жены. Когда же она наконец-то поправилась и ей вновь было разрешено выходить на улицу и заниматься привычными делами, Учиха подарил ей тёплую накидку, в которую Кику потом всегда куталась, если с улицы веяло холодом.