Соколиная песня

      В дни, когда Мадара уходил на миссии, Кику почему-то плохо спала и чувствовала себя значительно хуже обычного. Она смахивала это на то, что просто переживает за мужа. Пусть она была уверена в том, что Учихе Мадаре нет равных в силе и одолеть его может, разве что Хокаге (хотя в клане Учиха из гордости говорили, что даже ему это не под силу), это не могло полностью избавить её от опасений за жизнь супруга. Кику, казалось, изнывала от разлуки с ним, а Мадока и Рэн, которые обычно пытались скрасить её будни, делали всё, чтобы отвлечь подругу от тяжелых размышлений. Ради этого Сенджу и Учиха, которые не особо ладили между собой, готовы были даже зарыть топор вражды.       — Неужели ты так переживаешь? Кику-чан, Мадара-сама величайший шиноби! С ним ничего не случится, — успокаивала её Мадока, когда Кику вновь сказала о своих переживаниях.       Они сидели в её доме, грелись у ирори, пока на улице ещё бушевала метель, не дающая весне вступить в свои права. Даже вороны, которые вечно кружили по двору дома главы клана Учиха, где-то прятались, пережидая непогоду. Служанку Кику отослала в дальнюю часть дома, чай по пиалам разливала Рэн.       — Наш лидер никогда не даст застать себя врасплох, даже если на него кто-то нападёт, он сам же пожалеет о своей глупости, — согласилась Учиха с Мадокой.       В отличие от Сенджу, привыкшей не скрывать своих эмоций, Рэн говорила спокойно и тихо, но несмотря на это её голос был слышен чётко даже на фоне громкой Мадоки. Та, услышав ответ девушки, довольно кивнула: Рэн не часто соглашалась с ней.       — А вдруг? Мир шиноби жесток, кто знает, что встретится ему на пути… — продолжала Кику, нервно теребя ткань кимоно.       Рэн с предельным спокойствием пила свой чай. Она плохо умела успокаивать, в этом, признавала Учиха скрепя сердце, Мадока имела больше опыта. Рэн могла только с ней соглашаться и убеждать Кику в том, что её страхи бесплодны.       — Да, наш мир жесток, но это не значит, что тебе нужно днями и ночами ждать его на пороге, — уверенно парировала Мадока. — Это всего лишь временная разлука. Вот увидишь, стоит тебе отпустить тревогу и время пролетит незаметно, — сказала она, накрыв ладони Кику своими.       Та страдальчески посмотрела на подругу, которая ей по-доброму улыбалась, а потом взглянула на Рэн, будто ища подтверждение слов Мадоки. Учиха сдержанно кивнула, заметив взгляд Кику.       — Наверное, вы правы, я слишком много думаю, — вздохнула она.       Мадока и Рэн обрадовались своей победе.       «Всё-таки Учиха и Сенджу могут работать сообща», — подумала про себя Рэн.       Несмотря на то, что Коноха существовала уже не первый год, прошло слишком мало времени, чтобы так долго враждующие кланы смогли полностью принять новую реальность. Рэн была одной из тех, кто смотрел на эту деревню с сомнением. Она была предана Мадаре, как и любой из клана Учиха, верила в то, что его решения истинно верны, но Коноха, когда Рэн о ней только услышала, представлялась ей скорее утопией, чем реально возможным проектом. И всё же Коноха случилась, а неприятное послевкусие недоверия осталось в душе девушки.       Учиха и Сенджу могли работать сообща, когда дело касалось миссий, но там шиноби были простыми солдатами, выполняющими приказы командиров, кем бы они ни были, а когда речь шла о мирной жизни, могли ли вчерашние враги притвориться, что ничего не было? Рэн в это не верила, и отчасти была права: несмотря на то, что все жители деревни были свободны в своём передвижении по Конохе, Сенджу старались не заходить на территорию района Учих, а Учихи обходили стороной район Сенджу. Если кто-то замечал белую ворону на улице, все взгляды прохожих тут же обращались на него: люди продолжали ждать от соседей подвоха. Каждый раз, когда Мадока появлялась в кварталах Учих, все разговоры тут же затухали или превращались в жужжащий шёпот. Рэн сама, когда только Кику решила познакомить её с Мадокой, была против этой затеи. Однажды она даже осмелилась предложить корзинщице прекратить общение с Сенджу, чтобы взыскать расположение у Учих, но та наотрез отказалась, и Рэн больше даже не заикалась об этом.       Только доброжелательность самой Сенджу, которая, кажется, не имела ничего против общения с Учихой, и Кику, которая всегда выступала миротворцем в их мелких конфликтах, способствовали тому, что Рэн и Мадока приняли друг друга. Хотя они общались только, когда Кику приглашала их на чай, девушка считала, что это уже большой шаг. Такие мелкие дела, как попытки успокоить их общую подругу, пока она переживала за мужа, были доказательством того, что их кланы могут переступить через былые обиды, могут общаться как равные. Рэн хотелось в это верить. Всем, кто приложил руку к созданию Конохи, хотелось в это верить, но в отличие от легкомысленных Сенджу ей казалось, что это займет куда больше времени, чем пара лет.       — Рэн-чан, о чем ты задумалась? — услышала она привычно веселый голос Мадоки.       Учиха удивленно посмотрела на неё и на Кику, корзинщица тоже выглядела озабоченно. Кажется, Рэн и вправду сильно задумалась.       — Да так, ни о чём, — отмахнулась она.       Делиться своими мыслями с Мадокой Рэн не хотела. Будь в этот момент перед ней одна только Кику, она, быть может, рассказала бы ей, о чём думала, потому что безродная корзинщица казалась «своей», она принадлежала к клану Учиха, в отличие от Мадоки, чей клан и был предметом размышлений девушки. Только на секунду Рэн задумалась, что, напротив, из них двоих Мадока смогла бы понять её лучше, но доверия к девушке от этого не прибавилось. В этом и была проблема их взаимоотношений.       — Это похоже общее у всех Учих, — беззлобно усмехнулась Мадока.       Рэн в момент забыла обо всех своих мыслях и хотела было разозлиться, но её успели опередить:       — Мадара и вправду часто бывает задумчив, но я никогда не думала о том, что все Учихи такие, — сказала вдруг Кику, не дав Рэн начать свою гневную тираду.       Обе подруги удивленно посмотрели на корзинщицу. Кику всегда говорила о своем муже с лёгкой улыбкой и стеснением, потому что прятать любовь, как это делали шиноби, она не могла. Мадока с упоением наблюдала за чувством подруги, радуясь её счастью, в то время как Рэн, напротив, никак не могла понять, как такая слабая и простодушно добрая девица могла понравиться Учихе Мадаре и что такого сделал он сам, чтобы заслужить её любовь. Когда Кику рассказывала ей о Мадаре, Рэн понимала недоверие Мито: она будто говорила о совершенно другом человеке, в котором Учиха едва ли могла признать своего лидера.       К обеду Рэн заявила, что ей нужно вернуться к делам, потому что за отсутствием главы клана остальные должны были быть более бдительны. Она привычно коротко попрощалась с Мадокой; Кику встала, чтобы проводить подругу.       — Заходи ещё, когда будет время, — добродушно сказала она на прощание.       Рэн кивнула, немного смутившись: находиться в доме главы слишком часто ей казалось неуважительным, но Кику каждый раз убеждала её, что Мадара вовсе не против, что её навещают гости. Рэн старательно держала в тайне, что так Учиха говорил только своей жене, и что она сама однажды по его же приказу следила за Кику: эта история должна была остаться только между ними.       Когда девушка ушла, корзинщица вернулась к Мадоке, которая в отличие от Рэн пользовалась гостеприимством хозяйки настолько, насколько ей позволяли приличия. Для клана Учиха такое поведение было чем-то странным, потому вызывало недовольство и порой даже презрение у Рэн, но она старательно пыталась смириться с тем, что подруга Кику — Сенджу и их клан был куда гостеприимнее. Мадока в ответ не понимала осторожности Учихи, которая всегда была немногословна и серьёзна, будто говорит не с подругой, а с каким-то послом или точно за ней установлена слежка.       — Как ты только её терпишь, — демонстративно фыркнула Мадока, стоило Кику сесть на татами.       Она ничего не имела против Учихи, Сенджу, наоборот, была рада, если та помогала их общей подруге влиться в жизнь клана, к которому та теперь принадлежала. Только иногда Мадока слишком не понимала вынужденную знакомую, а та шла на контакт без особого энтузиазма.       — Рэн-чан хороший человек, — возразила Кику. — Быть может, она не так приветлива, но это не значит, что она совсем не умеет чувствовать. Рэн-чан хороший собеседник.       Корзинщица всегда защищала своих подруг перед теми, кто пытался уличить их в каких-либо недостатках. Мадока только пожала плечами и отпила чай из своей пиалы.       — Кажется, у тебя особый талант находить общий язык с Учихами, — беззлобно сказала она.       Кику только потупила взгляд от неловкости: Мадока не знала, как тяжело ей даётся жизнь в клане. Где-то в дальней комнате, показалось ей, усмехнулась служанка, которая прекрасно знала всю правду.       Мадока провела у Кику не много дольше Рэн, и скоро корзинщица осталась наедине со служанкой, снова погрузившись в ожидание. Почему-то ей казалось, что Мадара должен был вернуться именно в этот день. Когда Кику прощалась с Мадокой, метель уже успокоилась, оставив после себя лишь снежные следы на земле, по которой теперь вальяжно расхаживали вороны. Где-то вдалеке, показалось, корзинщице кричал сокол.       — «Сокол рванулся ввысь. Но крепко охотник держит его, — сечет ледяная крупа», —тихо произнесла Кику, смотря вдаль.       Предчувствие не обмануло её. Вечером, когда солнце уже успело сесть, а птицы готовились к ночи, Кику вдруг услышала, как задвигались сёдзи. Служанка удивлённо обернулась на звук, а корзинщица уже бросилась в переднюю, чтобы встретить пришедшего.       — С возвращением, — нежно сказала Кику, когда её муж появился на пороге.       Мадара на её приветствие ответил как-то блекло, даже не посмотрел в сторону жены, медленно и непривычно неаккуратно снимая гэта.       Кику всё это казалось странным. Когда её муж наконец-то прошёл в дом, она вдруг заметила, что одежда его местами порвана и покрыта засохшими пятнами крови. Вид раны заставил её вздрогнуть.       — Вы ранены? — вырвалось само собой.       Мадара наконец обернулся на жену, но взгляд его был усталым, злым, он был раздражён и измотан, от этого взгляда Кику стало не по себе. Он никогда не смотрел на неё так.       — Так, царапины, — отмахнулся он, взглянув на порванный рукав.       Мадара прошёл дальше и, заметив служанку, которая тоже встала, чтобы поприветствовать хозяина, обратился к ней:       — Поставь воду греться, — строго сказал он, взглянув тем же безучастным взглядом на женщину.       Она тут же убежала греть о-фуро, а Мадара медленно пошёл куда-то вглубь дома. Даже его походка выглядела как-то иначе: он тяжело ступал по доскам пола, будто к ногам его были привязаны камни. Кику всё сильнее начинала волноваться за мужа.       — Могу я чем-то помочь? — решила спросить она, не зная, что делать.       Видеть мужа таким ей было непривычно, но как быть в этот момент она не понимала: такого раньше не случалось. Мадара остановился и посмотрел на неё через плечо надменно и устало, что от взгляда этого корзинщица замерла, боясь даже вздохнуть.       — Чем ты можешь помочь? — вдруг зло усмехнулся он.       Мадара впервые за время их брака говорил с Кику так грубо. Она опешила, не зная, что ей делать дальше, а Учиха смотрел на жену выжидающие, грозно, насмешливо будто та была в чём-то виновата или вовсе была его врагом, который пришёл вдруг просить милостыню.       — Всем, чем смогу, только скажите, — взволновано ответила Кику, собравшись с духом.       Она уже была не уверена в том, что ей стоило дальше настаивать. Казалось, разумнее будет оставить Мадару и дождаться, пока он придёт в себя после миссии, сам пойдет на контакт. Только она уже начала этот разговор и пути назад не было.       — Безвольное создание! Несчастная кукушка! — горько усмехнулся Мадара.       Его взгляд и тон голоса изменились: теперь в них читалась то ли досада, то ли разочарование, но это не меняло той грубости, гнев всё ещё кипел в душе мужчины. Не дождавшись ответа, он молча побрёл в сторону комнат. Мадара даже не заметил, как из дверей одной вышла служанка, удивленным взглядом провожая хозяина.       Кику так и осталась стоять посреди коридора, не зная, что ей делать. Ей было впору обидеться, что её помощь отвергли, но она понимала сама: она не ирьёнин и ничем помочь мужу, если тот ранен, не может.       Добродушная служанка, заметив растерянность хозяйки, решила подсобить ей. Она достаточно долго служила Мадаре, чтобы знать, где хранятся на такие случаи лекарственные мази и всё необходимое для перевязки, потому могла помочь Кику. Мадара, гордый и своевольный, никогда бы не стал идти к лекарю или просить помощи ирьёнинов, он привык справляться с ранениями сам, тем более что никто никогда не мог сильно задеть его.       Служанка любезно показала Кику, где лежит то, что нужно было ей и подсказала, что с этим делать. Женщина посоветовала не бояться гнева мужа: на Кику он злиться не будет, она была в этом уверена. Корзинщица, выслушав все наставления, почтительно поклонилась служанке, и та сразу же начала отмахиваться: это была её работа, госпожа не должна кланяться какой-то простолюдинке. И всё же Кику считала, что это несправедливо, учитывая, какую услугу оказала ей женщина.       Вооружившись лечебной мазью и бинтами, Кику направилась в спальню, где после горячей ванны Мадара приходил в себя от не совсем удачной миссии. Он сидел спиной к двери, погрузившись в мысли, потому не сразу заметил, что пришла Кику. Она сама застыла, зайдя в комнату: Мадара был в одних только штанах, и пусть ей доводилось уже видеть его без одежды, в эту секунду вся её смелость почему-то исчезла. Рассматривать тело мужа вот так ей никогда не доводилось.       Пока она стояла в дверях, раздумывая, как поступить, Мадара успел заметить её: холодок, который веял от открытых фусума, заставил его обернуться. Учиха посмотрел на жену, сильнее от этого смутившуюся, с той же усталостью и раздражением, что и до этого; заметив в её руках баночку мази и бинты, он усмехнулся.       — Пытаешься строить из себя примерную жену? — с насмешкой спросил Мадара, вновь отвернувшись.       Кику вздрогнула от холода его голоса, но, собравшись с мыслями, сделала шаг вглубь комнаты, крепко сжимая в руках банку и бинты.       — Я просто хочу вам помочь, — тихо ответила она.       Медленными шагами Кику подходила к мужу, что также сидел к ней спиной, она будто проверяла, боясь, что Мадара вдруг может напасть. Пусть он никогда не поступал так с ней, не смел даже взглянуть в её сторону как-то не так — в этот вечер привычный уклад жизни был нарушен, и что следовало ждать дальше, Кику не понимала. И всё же она опустилась на колени позади мужа, замечая, что вся его спина, та её часть, что не была закрыта волосами, была покрыта шрамами, один больше другого. На руке, чуть выше локтя красовался свежий порез, который и напугал Кику, когда Мадара только зашёл в дом. Он тогда сказал, что это всего лишь царапина, но теперь она казалась ей достаточно большой. Ещё несколько более мелких порезов она разглядела на другом плече и спине.       Кику сделала глубокий вдох и хотела было прикоснуться к коже Мадары, как он резко обернулся и схватил её за горло. Она успела только испуганно вздрогнуть и схватиться за руку, что сжимала её шею, в тщетных попытках разжать чужие пальцы. Взгляд Мадары был полон гнева и ненависти, в глазах горел шаринган, но он будто смотрел сквозь неё.       Кику попыталась что-то сказать, но вместо этого получился сдавленный хрип. Того оказалось достаточно: Мадара вдруг поменялся в лице, шаринган сменился привычными чёрными зрачками, и пальцы на её шее разжались. Кику стала глубоко дышать, пытаясь прийти в себя, пока Учиха молча смотрел на неё каким-то странным взглядом: он то ли всё ещё был зол, то ли чем-то испуган, хотя это совсем не вязалось с его образом. Мадара же думал о том, что чуть не совершил ужасное: он едва не убил то последнее, что заставляло его чувствовать себя живым. От этой мысли он вздрогнул и было потянулся рукой к Кику, но тут же отдернул себя: после случившегося его жест вернее всего будет понят неверно.       — Прости, — тихо сказал он.       Мадара обычно никогда не извинялся, наоборот, это перед ним все просили прощения, только в этот раз всё было не так, неправильно. Он взволновано смотрел на Кику, что всё никак не могла отдышаться, гнулась к полу, опираясь одной рукой на татами, второй — держась за шею. Она явно была напугана, только как прекратить её мучение, Мадара не знал, не умел. Обычно он мог легко заставить её подчиняться с помощью своей силы, но в этот раз это вдруг показалось ему неправильным, нечестным, несправедливым. Он ведь уже обещал, что будет защищать, ради того ли, чтобы самому калечить, — внезапно подумал Учиха.       — Прости, — повторил Мадара.       Кику ничего не ответила, только замотала головой и сжала ладони в кулаки. Мужчина не сразу понял, что означал этот жест и уже заподозрил неладное, был готов снова разозлиться, как возникшую тишину нарушил дрожащий голос его жены:       — Я не злюсь, — тихо ответила Кику, наконец подняв на него взгляд.       Мадара вдруг вздрогнул, услышав её голос, в этот момент шёпот казался оглушительнее самого громкого крика. В глазах Кику застыли слёзы, обычно безразличный к этому Мадара вдруг почувствовал, будто ему самому сдавили горло. Учиха всегда жестоко наказывал предателей, но теперь, кажется, предателем оказался он сам, и, к несчастью, его палач оказался недостаточно умел, чтобы быстро закончить его мучения. Испуганный взгляд Кику вдруг стал похож на удар того кинжала, что оставил рану на плече Мадары. Не выдержав более смотреть в её глаза, Учиха сгрёб жену в объятия, и, прижимая к своей груди, стал бессвязно что-то шептать о том, что более он её не обидит, что ей не нужно его бояться. Его руки гладили её волосы и спину, а Кику ничего не отвечала, застыв, как безжизненная кукла.       — Скажи что-нибудь наконец! — воскликнул Мадара, устав от её молчания.       Он понял бы, если бы она накричала на него, стала проклинать, но Кику просто молчала, потому что не могла ненавидеть, злиться, и Мадара знал это как никто другой, но в эту минуту слепая преданность его изводила, заставляла испытывать те чувства, которых Учиха никогда, кажется, не знал.       — Я не сержусь, — тихо отозвалась Кику и отодвинулась от него, — позвольте помочь вам, — сказала она, подняв с пола банку с мазью и бинт.       «После всего случившегося?» — пронеслось в голове Мадары. Он удивленно смотрел на свою жену, которая, кажется, нисколько не сомневалась в том, что делала. Учиха сдержанно кивнул, слова застряли где-то в горле, и он всё никак не понимал, что с ним происходило, отчего в этот вечер всё шло неправильно.       Кику, заметив жест Мадары, снова села ближе к нему и стала молча обрабатывать порезы, самый глубокий из них она обернула бинтом. Её вдруг снова одолела неловкость от того, что она вот так касалась тела мужа.       Мадара внимательно наблюдал за каждым её действием, заставляя Кику сильнее смущаться, только думал он совсем не о том: в его памяти возникли события минувших дней, когда он был на миссии. Оттого Мадара вернулся в плохом расположении духа домой: дела в стране Земли шли неладно, те шиноби возомнили, что их деревенька может сравниться с Конохой. Мадара считал, что если дать им волю, то ничего путного не выйдет: все должны подчиняться одному голосу, иначе каждый начнёт гнуть свою линию и все снова станут грызть глотки друг другу — никакого альянса между шиноби разных стран быть не может. Не в этом мире. Альянс значил бы, что они получат доступ к делам Конохи — это всё равно, что вложить в руки врага собственное оружие, думал Мадара, слишком глупо и опрометчиво. Шиноби были взращены ненавистью, этого уже не исправить.       Мадара думал об этом, смотря на свою жену, что бесконечно была ему предана, беззаветно любила, пусть он сам был причастен к этому. Ещё до того злосчастного дня, разве ещё до того, она не любила его? Её любовь была искренна, убеждал себя Мадара. И вдруг он осёкся: что станется с ней, если он отпустит её? Возненавидит ли она его? Мадара подумал, что он сам уподобился тем, кого презирал.       — Милое создание, этот жалкий мир недостоин тебя, — хрипло сказал он, когда Кику наконец закончила обрабатывать его раны.       Она вздрогнула и украдкой посмотрела на мужа, будто сомневаясь, не послышалось ли ей.       — Он недостоин меня или я просто слишком слаба для него? — спросила Кику, горько усмехнувшись.       Мадара не замечал за ней раньше такого тона. Его сильнее разозлило осознание: она тоже знала боль разочарования и видела гниль этого мира. Её душа не была во власти ненависти, пока в ней могла быть одна лишь любовь, но что она получила взамен на свою преданность?       — Он погряз в ненависти, его уже не спасти, — угрюмо ответил Мадара. — Чем дольше он существует, тем больше люди вязнут в боли и страданиях. Ты достойна лучшего.       — А как же вы? — удивленно спросила Кику.       Она многого не знала о своём муже, лишь из рассказов других людей могла судить о жизни Мадары до их встречи, но даже этого было достаточно, чтобы понять, через что пришлось пройти Учихе. Кику тоже знала горечь утраты, понимала, что такое тяжелая дорога до селения, пусть она никогда не была ранена и никогда не возвращалась уставшая после битв, она думала, что это можно было бы сравнить с вечным голодом, которым страдало её родное поселение, и страхом, который испытывали его жители перед кланами, жившими неподалёку.       — Я часть этого мира, — ответил Мадара, хмуро смотря на жену.       — Но разве не все мы его дети? Разве мы все не такие же, как и он? — робко сказала Кику. — Нам даровано только то, что мы заслужили.       Мадара горько усмехнулся. Его жена была не в силах бороться с тяготами этого мира, не могла противостоять ему, и смирилась. Она могла только не поддаваться его тьме, ненависти, которая разъедала обычно шиноби, которая поселилась в душе Мадары тоже.       — В этом мире нет справедливости, — также мрачно ответил мужчина.       Когда Коноха только строилась, когда клан Учиха заключил союз с кланом Сенджу, Мадара думал, что они смогут что-то изменить. Объединить всех. Он жил старой мечтой, но она оказалась лишь иллюзией: людей, выросших с ненавистью в сердце, уже ничего не могло изменить, даже перемирие, на которое они так надеялись, не было панацеей. Спокойная жизнь была так же хрупка, как и карточный домик, но Хаширама, всеми уважаемый Хокаге, который должен был направлять людей, этого не замечал. Он продолжал жить мечтой, но совсем забыл о том, что чужая кровь уже была пролита, и ничто этого не изменит. Однажды старые раны вновь начнут болеть, однажды это приведёт к катастрофе — это лишь вопрос времени.       — И всё же другого мира у нас нет, — вздохнула Кику.       Она поднялась, чтобы отнести бинты и мазь туда, откуда взяла их. Мадара не стал её останавливать, лишь проследил взглядом за её движениями, пока Кику не скрылась за перегородкой.       Оставшись наедине с собой, Мадара снова погрузился в размышления: наблюдая за своей женой, он всё пытался понять, почему столь слабое создание вызвало в нём те давно забытые чувства, когда и откуда в нём взялась эта привязанность к хрупкой девушке, безродной корзинщице. Мадара презирал слабость, но Кику он почему-то желал защитить. Только даже этого ему было недостаточно, чтобы дать ещё один шанс миру, который даже его ни в чем не повинную жену заставил страдать.       Выйдя к служанке, Кику вновь поблагодарила её и оставила банку с мазью и бинты. Женщина пыталась что-то спросить у хозяйки, замечая, что та выглядит как-то странно, но Кику только отмахивалась и натянуто улыбалась, спеша вернуться в комнату к мужу. Служанка успела только заметить на её шее красные следы, каких не было до того.       — Госпожа, вы в порядке? У вас… — встревоженно спросила она, указывая на шею хозяйки.       Кику закрыла следы рукой, не давая служанке рассмотреть, что там было такое.       — Все хорошо, не волнуйся. Это так, пустяки, — отмахнулась она и, не желая больше слушать расспросы, поспешила уйти в комнату.       Когда Кику вернулась, Мадара уже был полностью одет и готовился лечь спать. Им обоим хотелось, чтобы этот неправильный вечер наконец закончился, хотелось избавиться от этих странных разговоров и объяснений. Кику поспешила переодеться в ночное платье и тоже лечь спать. Мадара почему-то ждал, пока она наконец ляжет на кровать, и как только она опустилась рядом с ним, притянул её в свои объятия. Кику удивленно охнула, почувствовав его руки на своей талии, но противиться не стала, сильнее прижавшись к мужу.       Когда Мадара возвращался с миссий, они обычно проводили всю следующую ночь в объятиях друг друга, но тогда ими правила страсть, исступление, этот вечер нарушил даже этот обычай: Мадара просто перебирал её волосы, пока Кику медленно засыпала у него на груди.       Учиха ещё долго смотрел в потолок, думая о недавно минувших событиях. Миру шиноби нужны перемены, пока он окончательно не погряз во мраке, но они невозможны, пока есть Хаширама с его глупым идеализмом, пока самого Мадару связывала привязанность.