Соколиная песня

      Мадара долго думал о жестокости мира шиноби, но его опасений никто более не разделял. Хаширама будто не замечал, как мирная жизнь в Конохе вела их к пропасти: это была лишь иллюзия мира, и рано или поздно она должна была разрушиться. Хаширама мог только отсрочить этот момент своей беззаботностью и праздностью.       — Что это ты снова удумал?! — гневно спросил Мадара, когда Сенджу заявил о торжестве, которое планировалось на конец недели.       Хаширама будто совсем не обращал внимание на злость своего друга и как ни в чем не бывало продолжал заниматься своими делами.       — Праздник хризантем проходит каждую осень, если ты вдруг забыл, друг, — спокойно ответил Хаширама, не поднимая взгляда на Учиху.       Мадара был зол: его о грядущем празднике уведомили лишь накануне и сделано это было, он был уверен, специально, чтобы он никак не мог повлиять на приготовления. Это торжество казалось Мадаре неуместным на фоне всего, что происходило вокруг: о себе вновь дали знать кланы с севера страны Огня, теперь они заявили, что желают присоединиться к Конохе, а если же то было невозможно — вступить с деревней в союз; слишком много вдруг стал требовать даймё, которому то и дело нужна была защита со стороны шиноби. В общем, сильно прибавилось дел, но Хаширама в упор не замечал этого, зля Мадару, который не понимал, как тот может оставаться таким спокойным. И хотя в Конохе жизнь действительно казалась такой же размеренной и обычной, мир шиноби как будто вдруг зашевелился. Только шевеление это чувствовал один Мадара, отчего стал мрачнее обычного; другие, привыкшие к воцарившемуся так недавно миру, отказывались замечать незначительные изменения, которые тянули за собой новую войну. Люди даже стали шептаться о том, что советника Хокаге кто-то чем-то сильно разгневал.       — Это не значит, что нам нужно бросить все дела и вдруг заняться этой безделицей! — сказал Мадара, ударив ладонями по столу, за которым сидел Хаширама.       Бумаги, разложенные на нём, вздрогнули от удара, кисть в руке Хокаге оставила лишний след на листе, но даже это не смогло вывести Хашираму из равновесия. Кажется, что выходка Учихи нисколько не трогала его — он оставался смирен, как статуя.       — Праздник хризантем теперь считается государственным, не вижу ничего плохого в том, что мы его отпразднуем, — пожал плечами Сенджу, наконец посмотрев на Мадару.       Тот был зол, как дракон, чей вечный покой вдруг потревожил какой-то назойливый храбрец. В таком состоянии он пугал всех подчиненных одним своим видом: обычно в эти моменты никто не смел даже подойти к Учихе. Лишь Хаширама мог совладать с Мадарой в гневе.       — Но не когда нам следует быть настороже, — прошипел Учиха, которого невозмутимость друга только сильнее злила.       Хаширама тяжело вздохнул и сложил руки на груди.       — Мы всегда настороже. Никому не станет хуже, если один день разрешить людям повеселиться, — ответил он спокойным голосом. — Тебе тоже стоило отдохнуть, друг. Последнее время ты такой хмурый, что люди боятся подходить. Расслабься немного, проведи время с Кику, наконец, разве праздник хризантем — это не её день? Думаю, она оценит, если ты проведёшь его с ней, — Хаширама с надеждой посмотрел на друга.       Он думал, что упоминание жены усмирит гнев Мадары, но тот, услышав её имя, кажется, только сильнее разозлился.       — Расслабиться?! — вскрикнул Мадара.       Слова Хаширамы возымели обратный эффект. Учиха расценил намёк как попытку играть на его чувствах к жене, и для Мадары это была самая низкая подлость.       — Я стерпел, когда ты решил пускать в Коноху торгашей, потому что ты уверял, что от них не будет никаких проблем… — стал причитать Мадара, сжав кулаки.       — Местные ремесленники не всегда могут обеспечить людей нужной утварью, нам выгоднее будет пускать торговцев в Коноху, чем ходить за необходимым в другие поселения, — закивал Хаширама.       Он знал все риски такого решения и недовольство Мадары на этот счёт ему было понятно, но из всех возможных вариантов, как считал Сенджу, принятый был самым приемлемым. Ему хотелось устроить, чтобы люди в Конохе могли жить подобающе: как люди, а не как воины в походах.       — Я могу понять это решение, но праздник?! Праздник, когда на нас в любой момент могут напасть! Мыслимо ли! — взбесился Мадара. — Нет уж, уволь, этого я понять никак не могу! И ты смеешь ещё говорить мне об отдыхе!       Хаширама терпеливо выслушал гневную речь друга, не останавливая даже тогда, когда под дверьми его кабинета стали собираться шиноби, что сквозь тонкие перегородки слышали злой голос советника Хокаге. Сенджу чувствовал их, как и Мадара, но того слишком охватил гнев, чтобы он мог разогнать назойливых подчинённых.       — Если всё время думать только о плохом, не долго и рассудка лишиться, друг, — когда Мадара наконец закончил свою речь, невозмутимо сказал Хаширама.       Но охваченный злостью Учиха не мог внять его словам, он лишь гневно усмехнулся и, смерив друга презрительным взглядом, покинул кабинет Хокаге, намеренно неаккуратно захлопнув сёдзи. Собравшиеся за перегородками зеваки тут же разбежались, боясь гнева советника, который обрушился на самых нерасторопных, не успевших скрыться. Хаширама, заслышав голос друга за дверью, тяжело вздохнул. Он как никто другой знал об упрямстве Учихи, но в последнее время это стало переходить все границы. Хаширама подумал, что они давно не общались с Мадарой как обычные друзья и, стало быть, сейчас подобный разговор был необходимостью. Кто-то должен был смирить гнев советника.       Праздник всё же состоялся, вопреки угрозам Мадары, который до последнего не одобрял этой идеи. Хаширама упрямо решил всё без помощи советника и, более того, всячески ограничивал участие Учихи в подготовке, не давая ему и шанса повлиять на ход приготовлений. Это ещё сильнее злило Мадару: Хаширама всегда уверял его в том, что Хокаге должен был стать именно он, но при этом то и дело лишал его власти из-за собственной прихоти, ещё и Учихи вдруг стали беспрекословно слушать указы Сенджу, будто это он был их лидером. Единственная роль, которую оставили Мадаре в готовящемся празднике, — это находиться рядом с Хокаге на торжестве, как то подобало советнику. Хаширама уверял его, что это все нужно лишь для того, чтобы Мадара мог отдохнуть, и, к своему несчастью, каждый раз неверно определял козырь в своей игре: он обычно напоминал ему о Кику, которая наверняка рада будет празднику. Эти попытки манипуляций только выводили Мадару из себя.       В конце концов, его будто вовсе отгородили ото всех дел в деревне, поскольку с разгневанным Учихой никто кроме Хаширамы совладать не мог. Подчинённые стали приходить за приказами сразу к Хокаге, а не к советнику, потому что глава деревни казался сговорчивее и не желал смерти, стоило только кому-то появиться на пороге кабинета. Всё это не на шутку задело гордость Учихи.       Даже на самом празднике Мадара был мрачнее тучи. Кику и та боялась с ним заговорить в этот день. Её саму о празднике уведомил не муж, а Мито, случайно упомянувшая о готовящемся торжестве и о том, что жена главы клана Учиха тоже должна на нём быть. В день праздника Хаширама сам вдруг попросил Кику что-то сделать, чтобы Мадара перестал так злиться, надеясь, что корзинщица знает, как успокоить мужа, но та лишь развела руками: никаких таких тайных способов усмирить его гнев она не имела и даже, наоборот, побаивалась его в эти минуты. Хаширама всё ещё оставался единственным, кто способен был говорить с Мадарой, но все его попытки воздействовать на друга не приносили никаких результатов.       — Разве этот день так плох? — осмелилась Кику всё же попробовать отвлечь от безрадостных мыслей мужа.       Мадара решил прогуляться между торговых рядов, чтобы наконец отвязаться от излишне веселого и от того назойливого Хаширамы. Кику, конечно, следовала за ним, куда бы он ни свернул. Всякий прохожий оборачивался на них, замечая злость Учихи, вместе с тем любопытные шептались, что жена его в этот день была особенно прелестна. Кто-то вздыхал о том, что такая простодушная особа была вовсе не пара варвару, которым оказался её муж. На фоне него, мелькающего мрачной тенью среди веселых лиц, она казалась слишком нежной и мягкой. Хотя и Учиху, когда он был не на поле боя и не был чем-то разгневан, люди могли посчитать аристократично гордым и привлекательным, но основную часть времени он был угрюм, как полководец, который вот-вот проиграет кампанию, от чего его и сторонились, провожая косыми взглядами.       — Всё это пустая трата времени! — гневно бросил Мадара, услышав вопрос супруги.       — Но эти люди кажутся такими радостными. Быть может, всё не так плохо? — менее уверенно спросила Кику.       Мадара вдруг остановился, заставляя её застыть на месте, и смерил жену строгим взглядом, таким, каким он смотрел на неё в день, когда вернулся с миссии из страны Земли. С того момента прошло не больше года, и Кику помнила всё до последней детали.       — Ой-ли? — усмехнулся Мадара. — Отчего же ты не веселишься, любовь моя? — спросил он с издёвкой.       Кику вздрогнула от его голоса и не нашла, что ответить. Слова мужа задели её. Пытаясь скрыть своё смущение, Кику закрыла лицо веером, который держала в руках. Прохожие вдруг стали останавливаться, смотря за разыгравшейся сценой, зашептались торговцы, но их голоса Кику казались противным вороньим криком.       — Что же, я мешаю тебе праздновать, дорогая? Я нисколько не держу тебя, если ты хочешь веселиться — иди, — не унимался Мадара.       — Зачем вы это говорите? — тихо спросила Кику в ответ, чтобы только Мадара мог её услышать.       Он, кажется, не замечал, как все больше людей останавливалось, чтобы посмотреть на то, как глава клана Учиха ссорился с женой. Эта сцена могла бы тянуться дальше и невесть чем закончилась бы, если бы не вовремя подоспевший Хаширама, который вдруг заметил пропажу друга. Он тут же завёл разговор о том, как советник внезапно исчез, когда им так нужно обсудить какую-то важную вещь — о которой сам Мадара слышал впервые, потому что никакой такой вещи на самом деле и не было, — говорил Хаширама это намеренно громко, смеясь, всем видом показывая, что неожиданное представление закончилось и зевакам пора бы разойтись.       — Что ты устроил? — прошипел Мадара, стоило им отойти в менее людное место.       Кику так и осталась стоять среди торговых лавок, закрываясь ото всех веером. Её спасли только Мито и Мадока, которые вдруг оказались рядом. Услышав о ссоре главы клана Учиха и его жены, они тут же поспешили туда, где всё случилось. Только Рэн не смогла прийти на помощь подруге: в этот день её назначили следить за порядком на другом конце площади.       — Это ты что устроил? — немного раздражённо ответил Хаширама. Всё происходящее начинало ему надоедать, держать дальше добродушно спокойный тон ему становилось сложнее.       — Я теперь не имею права говорить даже со своей женой? — надменно сказал Мадара.       Он всем видом показывал своё недовольство вмешательством друга. Казалось, ещё чуть-чуть и между Хокаге и его советником начнётся настоящий поединок.       — Если бы ты просто говорил! — всплеснул руками Хаширама. — Послушай, я не знаю, что с тобой происходит в последнее время, но ты будто с цепи сорвался, — с укором сказал он. — Если в этом есть какая-то причина, то скажи на милость, в чём наконец дело! Я сделаю всё, от меня зависящее, чтобы это прекратилось. Но если всё и будет так продолжаться, боюсь, мне придётся… — Хаширама не договорил, но это и не нужно было: Мадара и так понял, что он имел в виду.       На какое-то время они оба замолчали. Хаширама смотрел на друга с надеждой, что смог воззвать к его рассудку, пока Мадара прожигал его гневным взглядом, что только сильнее наполнялся ненавистью.       — Будь по-твоему, — сжав кулаки, сказал Мадара.       Более ничего никто из них не произнёс, Учиха развернулся и пошёл куда-то вглубь толпы, Хашираме оставалось лишь проводить фигуру друга взглядом, пока он совсем не затерялся среди прохожих. Сенджу тяжело вздохнул: конечно, это вовсе не значило, что Мадара наконец уступил. Он лишь ещё сильнее задел гордость друга.       Мито и Мадока тем временем успели увести Кику с глаз назойливых торговцев, которые уже готовили очередную сплетню о произошедшем. Мадока недоумевала, что могло произойти, пока Мито сетовала про себя на несдержанность Учихи. Вслух ни одна из них ни слова упрека не произнесла.       — Дорогая, пойдём, нам нужно вернуться, — мягко сказала Мито, когда Кику, как ей показалось, наконец пришла в себя.       Ей не хотелось напоминать подруге о глупой обязанности, которую они несли в этот день, но долго оставаться в стороне приличия не позволяли.       — Мне лучше домой, я что-то неважно себя чувствую, — прошептала Кику и, ничего более не говоря, побрела в сторону квартала Учих.       Ни Мадока, ни Мито не решились пойти за ней. Обе понимали, насколько некстати будет их присутствие. Они никак не могли утешить Кику в эту минуту, потому что та никакой помощи не принимала и лишь отмахивалась, говоря, что не хочет занимать их время. Мито думала о том, что её гордость вдруг проявилась совсем не там, где следовало.       Едва они успели распрощаться с Кику, как рядом возник Мадара, такой же злой, как и был, только теперь он внимательно оглядывался по сторонам, будто кого-то выискивал. Заметив Мито, он быстро подошёл к ней.       — Где моя жена? — требовательно спросил Мадара.       В этот раз говорил он намеренно тихо, чтобы разговор не стал поводом для очередного зрелища.       — Вспомнил-таки, окаянный! — усмехнулась Мито.       Тон, которым Мадара говорил с ней, злил Узумаки, которая и без того вновь поддалась неприязни к Учихе.       — Где она? — повторил Мадара, не смягчив голоса.       — Ушла домой, потому что некто её слишком расстроил, — спокойно ответила Мито, смерив его презрительным взглядом.       Это большее, что она могла себе позволить на публике, но и этого было достаточно, чтобы разрушить едва возникшее равновесие внутри Мадары. Его нисколько не задевало презрение и злость Мито, теперь причиной злости стал он сам.       — Мито-сама, может не стоит? — попыталась вмешаться Мадока. — Не нам в чужих делах мешаться.       Её голос не дрожал, но сама Сенджу волновалась: это был первый раз, когда она могла говорить с самой женой Хокаге. Пусть та была подругой Кику, Мадока никогда не удостаивалась внимания Узумаки.       — Ты права, — неаккуратно сказала Мито и поспешила удалиться.       Мадока едва не воскликнула от радости, что Узумаки её послушала. Сенджу последовала за Мито, но скоро они расстались и больше на празднике не говорили.       Мадара остался стоять посреди улицы, пугая прохожих, которые боялись, что свой гнев он решит сорвать на них. Лишь спустя время он покинул это место и больше никто на празднике его не видел. Потом кто-то говорил, что Хокаге отправил советника заниматься делами деревни, но им тут же отвечали, что в тот день в резиденции он не появлялся. Другие утверждали, что Учиха, как порядочный супруг, пошёл домой, успокаивать жену, которую сам же и обидел, но и их слова тут же опровергали: Мадара в этот день вернулся домой лишь поздно вечером, до того в квартале Учих его будто никто не видал. К единому выводу никто прийти не мог.       Лишь воронье, снующее всюду без дела, знало правду: рассорившись со всеми, Мадара отправился в храм на территории своего клана и там провел остаток дня. На одно сетовали наглые птицы: за ворота их не пускали и чем занимался Учиха: возносил ли молитвы богам, злился ли на незадавшийся день или ещё чем был занят — они не знали.       Служанка в праздник сильно удивилась тому, что хозяйка вернулась посреди дня, одна и расстроенная. Это напугало её, и женщина попыталась узнать, что стало причиной, не случилось ли чего плохого, ведь если так, что ей стоит рассказать обо всём хозяину. Если кто смел обидеть Кику, то это незамедлительно нужно было сообщить Мадаре, только в этот раз он сам оказался виновным, и потому на расспросы служанки корзинщица отвечать не стала.       — Прошу, оставь меня, — сдавленным голосом сказала Кику, даже не обернувшись к женщине, что взволнованно следовала за ней вглубь дома. — И мужу ни слова! — строго наказала она, прежде чем скрыться за фусума.       Служанка ничего не ответила, но тревожить её не стала. Она позволила себе только задержаться у двери в хозяйскую спальню и, к своему несчастью, за тонкими перегородками услышала, как Кику горько заплакала.

***

      После праздника Хаширама решился поговорить с Мадарой, как и планировал. Однако это никак не помогло: всё, что делал Хаширама, чтобы вразумить друга, почему-то действовало совершенно не так, как должно было. Дружеская беседа вдруг закончилась катастрофой.       Глубокой ночью, когда вся Коноха уже предалась сну и только стража на воротах несла свой дозор, Мадара решил покинуть деревню. Наспех собрав оружие и закончив последнее дело дома, он стремительным шагом двигался к воротам. Ночные кварталы были темны, лишь в немногих окнах виднелся тусклый свет фонарей, время будто застыло, затаили дыхание птицы, наблюдая за тёмной фигурой, которой владел гнев. Мадара злился на Хашираму, уподобившегося глупым людям, не понимающим собственной обречённости, злился на несправедливый мир, что так жестоко обошёлся с шиноби, злился на себя за то, что предал Кику, которая оставалась верна ему несмотря на всё, что он с ней сотворил.       На очередной развилке Мадара вдруг остановился, замер, вслушиваясь в тишину ночи. Недовольно каркнула ворона, требуя продолжения действа. Посмотрев на дорогу, Мадара свернул в сторону птичника.       Глубокой ночью его любимый сокол отдыхал, но стоило Учихе появиться рядом с клеткой, как тот проснулся и угрюмо уставился на появившегося человека. В темноте шаринган горел красным огнём, который отражался в чёрных глазах птицы. Мадара протянул руку, чтобы открыть клетку, но вместо приветствия сокол стал недовольно бить крыльями и даже попытался клюнуть руку, которая потянулась к нему. Мадара удивлённо отступил, хмуро смотря на птицу. Сокол насупился, воинственно глядел на хозяина, будто не узнавал его.       — И ты тоже, — угрюмо сказал Мадара, в голосе его прозвучала досада.       Птица замечала перемену в его образе, и перемена эта ей нисколько не нравилась. Мужчина хотел было бросить свою идею и оставить сокола, но какая-то гордость или упрямство не дало это сделать, потому Мадара стал, как обычно делал, успокаивать птицу. Движения и слова его были непривычно резки. Он вдруг воспротивился мысли, что в нём стало что-то не так, что он стал не тем, кем был раньше. Мадара хотел поверить: быть может, сокол не узнал его из-за темноты ночи и неожиданности его визита, и облегченно выдохнул, когда тот наконец перестал кричать и пытаться ударить его когтями.       — Вот так, — тихо приговаривал Учиха, когда сокол пытался поудобнее усесться на его руке.       Звуки возни и крик птицы, разбудившей других ловчих, потревожили и сокольника, который следил за клетками.       — Кто здесь? — послышалось где-то за углом, на сырой земле заблестели отблески пламени фонаря.       Никто не ответил сокольнику, а когда он пришёл к месту, откуда доносились звуки, то никого уже не нашёл: только клетка, в которой сидел любимый сокол главы клана Учиха, была пуста. Мужчина стал в ужасе осматриваться, пытаясь найти что-нибудь, что могло указать, куда делась птица: он забоялся гнева Мадары, ещё не зная, что пропажа сокола — меньшая из бед, которых ему стоило опасаться.       Сам Мадара уже близился к воротам Конохи. Возиться со стражей ему не хотелось, да и те шиноби были не ровня Учихе, чтобы он мог переживать о том, что его заметят. Миновав ворота Мадара наконец оказался в лесу, что окружал деревню. Он встретил его глухой тишиной, которую нарушал только шорох деревьев и сонные голоса ночных зверей. Осенняя прохлада успокаивала разгоряченный рассудок, тишина нагнетала, будто в этом молчании скрывался чей-то коварный смех. Мадара слепо шёл вперёд и вдруг поймал себя на мысли, что сам не знает, куда идёт. Сознание вдруг стало мутнеть, дорога, по которой он шёл, будто рушилась под его ногами. Мужчина был вынужден остановиться, не понимая, что с ним происходит. Шумное дыхание и дрожь, которая пробирала всё тело Учихи, разбудили заснувшую у него на руке птицу; сокол, недоумевая, смотрел на хозяина.       Мадара опустился на траву под деревом, давая соколу пересесть на землю, чтобы самому перевести дух. Состояние, в котором он вдруг оказался, было ему непривычно, он смотрел на собственные подрагивающие руки, не понимая, отчего это с ним происходит. Учиха даже на секунду решил, что это какой-то яд, которым его успели отравить, но только кто посмел бы такое сделать, он не знал. Причина крылась в другом: рушилась последняя связь с тем, что так недавно было ему дорого.       Мадара вдруг подумал, как жестоки шутки судьбы: его мечта, его детище, деревня, которую он создал, стала в одночасье чужой. В Конохе, которую он построил во имя любви и мира, его самого на утро станут ненавидеть. Дрожь проходила, дыхание мужчины снова становилось непоколебимо спокойным.       Он усмехнулся собственным мыслям и поднялся на ноги. Мадара осмотрелся кругом, задержав взгляд на дороге, которой он пришёл. Коноха осталась позади, и на утро там его объявят предателем.