Соколиная песня

      Весть о том, что Учиха Мадара покинул Коноху и теперь считался предателем, быстро распространилась по деревне. Первое время о том, чтобы назначить нового главу клана, не было и речи: все были заняты поиском пропавшего и выполняли приказы, которые отдавал сам Хокаге, жизнь клана шла по инерции. Лишь через неделю Рэн, которая всё это время чаще обычного бывала у Кику, завела разговор о деле, которым теперь следовало заняться.       — Наши хотят собрание завтра, — сказала девушка, украдкой смотря на Кику.       Корзинщица старалась держаться, хотя весь её бледный вид и отрешённость говорили о том, какую боль приносило ей любое упоминание мужа. Потому из уважения к покинутой жене никто не смел говорить о щепетильной теме, а участь разрушить хрупкое равновесие её состояния выпала именно Рэн. Когда Кику услышала о собрании, её руки задрожали, и она поспешила спрятать их в рукавах.       — Вот как, — только и сказала она. — И я непременно должна там быть? — после недолгого молчания уточнила корзинщица.       Рэн удивилась тону голоса подруги: таким обычно отвечал Мадара, когда ждал плохой вести, но Кику никогда так не говорила. На секунду девушка растерялась, будто действительно сидела перед главой.       — Мадара-сама покинул деревню, не оставив никаких указаний насчёт приемника, ты самый близкий ему человек и потому всё его наследство теперь твоё, — пояснила Рэн, стараясь говорить привычно ровным тоном.       Кику понимающе кивнула, сделав вид, будто собрание нисколько не волновало её, но Рэн смогла заметить, как заблестели слёзы на глазах подруги.       — Я понимаю, тебе сейчас тяжело, но клану нужен… новый глава, — попыталась объяснить ситуацию Рэн.       Она с трудом выговорила последние слова, понимая, какую боль те доставят Кику. Несмотря на то, что Мадару объявили предателем, девушка сама хранила верность ему, и была уверена, что кто бы ни занял его места, он не сможет превзойти его. Чего уж, большая часть клана оставалась верна Мадаре, только потому Учихи и тянули с выбором нового главы, невзирая на просьбы Хокаге; потому они не трогали Кику, уважая горе покинутой жены. Только как бы ни тянулась эта комедия, указ Первого человека в деревне необходимо было исполнить.       — Всё хорошо, я понимаю, — ответила сдавленно Кику. — Я приду, — твёрдо сказала она.       Рэн тихо поблагодарила подругу, не зная, за что, и скоро ушла, не понимая, как утешить её. Девушка знала, что такое терять близких, но шиноби мало понимали о поддержке, по крайней мере, Рэн всегда учили не скорбеть о погибших слишком долго и благодарить их за ту силу, что дала ей их смерть: как и любой Учиха, Рэн была заложницей проклятия шарингана. Потому, покинув дом Кику, девушка тут же направилась в сторону района Сенджу, понимая, что оставлять корзинщицу совсем одну неправильно: та всё же была не шиноби. Она оправилась к Мадоке, единственной, кому Рэн могла доверить такое щепетильное дело.       Сенджу сильно удивилась, когда увидела у себя на пороге Учиху, но выслушав ту, не теряя ни минуты, отправилась к подруге. Рэн твёрдо решила, что должна отблагодарить её после этого.       Кику выполнила своё обещание и на следующий день отправилась на собрание, назначенное на вечер. Она шла к храму в скорбном одиночестве, всё ещё бледная и непривычно грустная, но благодаря Мадоке, которая провела с ней остаток прошлого и первую половину следующего дня, Кику больше не заливалась слезами, стоило кому-то упомянуть её мужа. Это было необходимо, чтобы дотерпеть до конца собрания.       Стоило ей зайти в храм, как все присутствующие тут же обратили взгляды на неё, грохот голосов стих, все застыли в ожидании. Лишь один мужчина осмелился встать и учтиво поклониться Кику, она ответила ему тем же. Она не знала имени этого человека, но смутно припоминала, что он был начальником стражи и часто видела его в обществе Мадары: на собраниях он всегда садился ближе к нему и активнее других обсуждал важные для клана дела. Он указал ей на место в самом конце зала — там обычно сидел Мадара. Кику удивлённо посмотрела на него, и мужчина поспешил пояснить:       — В отсутствии главы, как его жена, вы должны занять это место.       Кику молча кивнула и села на циновки. Она вздрогнула, когда поняла, что теперь оказалась на виду у всех и глаза присутствующих выжидающе смотрели на неё. Кику вдруг почувствовала себя осуждённым на публичной казни. Она не знала, с чего начать и нужно ли ей было что-то говорить первой. Заметив это, какой-то человек из тех, кто сидел впереди, хмыкнул. Это был хмурый мужчина с проседью в тёмных волосах и шрамом на щеке. Кику тоже часто видела его рядом с Мадарой, но тот казался ей скорее скандалистом и ханжой.       — Я думаю, мы можем начинать, — сказал первый мужчина, что указал Кику на место главы. — После ухода Мадары-самы из деревни в нашем клане возникла неурядица, которую сегодня нам и предстоит решить. Покуда Мадара-сама объявлен предателем, мы более не можем считать его главой, а потому нам нужно решить, кто займёт его место, — он говорил чётко и громко, и присутствующие кивали его словам, соглашаясь.       Он хотел сказать что-то ещё, продолжить свою речь, но его вдруг перебили, не дав сказать и слова:       — По обычаю пост главы клана наследуется от отца к сыну, — строго начал мужчина со шрамом, — но таковых у Мадары-самы не было, впрочем, как и дочерей, — в его голосе прозвучало презрение.       Взглядом, полным какой-то непонятной злости, он посмотрел на Кику. Она виновато опустила глаза: у них с Мадарой не было детей, и Кику тоже сожалела об этом.       — Единственным человеком, имеющим право на наследство бывшего главы, являетесь вы, Кику-сама, — чуть мягче сказал первый мужчина.       Она удивлённо подняла на него глаза и вместе с тем заметила, как смотрели другие: кто-то с явным недовольством, другие — с сочувствием.       — Неужели вы думаете, что какая-то чужачка станет главой?! Да где это видано, чтобы женщина управляла кланом! — возмутился кто-то, сидящий у самой стены.       Другие голоса поддержали его. Мужчина со шрамом закивал им, довольно скалясь.       — Она же даже не Учиха! — снова прозвучало, когда гомон голосов стал утихать.       Кику прекрасно понимала их чувства: она сама не рада занять это место, и дело было даже не в том, что Учихой она не была, а в том, что того умения управлять людьми, каком обладал Мадара, у неё не было. Кику просто не смогла бы стать главой целого клана. Она вдруг почувствовала себя ничтожной и слабой, как когда впервые оказалась в этом храме на собрании. Руки корзинщицы задрожали, на глазах стали наворачиваться слёзы.       — Прошу, успокойтесь! — громко прозвучал чей-то незнакомый голос, за которым последовала тишина, что даже Кику подняла взгляд, пытаясь найти, кто говорил.       Это оказался юноша, которого она никогда будто и не видела. Он был одет в тёмно-синее кимоно, подпоясанное простым ремнём, к которому крепился кинжал, чёрные волосы его были коротко острижены так, что торчали в разные стороны, чёрные глаза выражали презрение, но не к Кику, а к людям, чей гнев обрушился на неё в эту минуту.       — Кем бы ни была она по рождению, Кику-сама законная жена последнего нашего главы, вы все присутствовали в тот день у храма, сам Хокаге-сама был сватом, — уверенно продолжал он под одобрительные кивки начальника стражи. — Никаких сомнений в законности этого брака нет, а потому нет и не может быть никаких сомнений, что Кику-сама, пусть не Учиха по крови, всё же принадлежит к нашему клану. Она имеет полное право считаться главой, пока не будет выбран тот, кто займет этот пост вместо Мадары-самы.       Кику, не успевшая произнести ни слова за всё собрание, удивлённо смотрела на юношу, что вступился за неё. Взгляд его добрых глаз выделялся среди прочих хмурых лиц. Его имени Кику не знала, и никогда не замечала в храме. Юноша был прав: она была женой Учихи Мадары, его наследие теперь находилось в её руках. Его слова вселили в неё немного уверенности.       — Вы правы, я не Учиха, — наконец сказала Кику, стараясь сдерживать дрожь в голосе. — Пусть по закону я имею право занять место моего мужа, я понимаю, что из этого не выйдет ничего хорошего. Только рожденный Учихой может возглавить клан, а я, увы, не такова.       Она говорила сдержанно, держалась гордо — как подобало истинной Учихе, и все замолкли, внимая словам жены последнего главы. Начальник стражи смотрел на неё с добродушной улыбкой, безмолвно одобряя её речи.       — Это место должен занять достойнейший из вас, и я даю на это вам полную волю. Выберете того, за кем последуете, и служите ему так же преданно, как служили моему мужу, — закончила она. — Я думаю, такое решение будет разумнее всего.       Кику замолчала, и зал погрузился в тишину, никто не мог сказать и слова, не ожидая, что слабая и боязливая жена Мадары вдруг произнесёт подобную речь. Лишь Рэн, знающая свою подругу лучше других, быстро пришла в себя и вдруг стала одобрительно хлопать в ладоши. Это подхватили и другие, выказывая свою поддержку жене бывшего главы. Все те, кому Кику однажды помогла, передав их просьбы главе, встали на её сторону.       — Недурно сказала, — раздалось где-то совсем рядом с Кику: мужчина со шрамом ухмылялся теперь как-то по-доброму.       Она сама удивилась такому исходу, всё закончилось лучше, чем она ожидала. После своей речи Кику наконец смогла несколько успокоиться, внимание людей переключилось на начальника стражи и мужчину со шрамом, которые начали активно обсуждать, кто мог бы занять место главы клана. Скоро в обсуждение втянулись и остальные люди. Кику не особо вслушивалась в их споры, решив, что на этом её роль в собрании окончена, но к ней ещё раз обратились с вопросами разные люди, пытаясь просчитать, какие перемены ждут их в ближайшее время.       Последней волей Мадары было, чтобы Кику осталась в клане Учиха, и шиноби по-свойски приняли её; подобное решение льстило их гордости: всякий, кто выказывал предпочтение их клану и готов был трудиться ему во благо, был им мил.       В душе Кику впервые за прошедшую неделю воцарился покой. Хотя боль от последнего разговора с Мадарой всё ещё не давала вдохнуть полной грудью, и Кику даже не надеялась, что она однажды пройдет, ей всё же было легче от того, что её не выдворят из клана. Оставалось только одно нерешённое дело, с которым Кику необходимо было разобраться.       Вернувшись домой с собрания в храме, корзинщица тут же отыскала служанку, которая привычно убирала в доме.       — Я пойму, если ты захочешь уйти, я не буду держать тебя. С хозяйством справляться мне доводилось, — сказала Кику, когда женщина закончила работу.       Служанка удивилась такому предложению: никто никогда не интересовался у неё, желает ли она сменить место, она просто верно служила семье Мадары и никогда не жаловалась на свою долю. Жаловаться ей, на самом деле, было не на что: никто никогда не поднимал на неё руку, не докучал и не мешался, зла на свою судьбу она не держала — каждому своя роль, думала она. Кику предложила женщине оставить её лишь из соображений о том, что служившая всю жизнь семье Мадары, она просто не захочет оставаться, когда тот покинул дом. Насколько бы ни была законна связь Кику с Мадарой, она сама всегда чувствовала, что среди Учих находится на птичьих правах.       — Помилуйте, госпожа! Я столько лет служила Мадаре-саме и его семье, ужели вы думаете, что я оставлю вас лишь от того, что вы не знатная особа? — затараторила служанка. — Коли вы были жена ему, так вы Учиха для меня, — и всё тут. Неприхотливая госпожа — радость всякой служанки. Да я места лучше за всю жизнь не сыщу!       Кику удивили её слова, но она была благодарна женщине, решившей остаться с ней, после того как сам хозяин дома покинул её. Пусть дело было даже не в признательности за доброту Кику, а в простом расчёте: служанка была женщина уже немолодая и найти новое место в небольшой деревне ей было бы сложно. И всё же она, прожившая столько лет бок-о-бок с семьей Учихи, была отчасти привязана к его дому, это было дело привычки, но привычки закостенелой, какую никакое злато уже не могло искоренить.       — Спасибо за твою службу, — искренне поблагодарила её Кику и поклонилась.       Служанка тут же заохала и стала причитать:       — Поднимитесь, госпожа, поднимитесь! Где это видано!       Кику понимала, что на самом деле ей приятен был этот жест, женщина лишь из вежливости стала возмущаться. Её пререкания вызвали на лице Кику улыбку, которая заставила служанку немного притихнуть: это был первый раз, когда корзинщица улыбалась, после ухода её мужа.

***

      Покинув Коноху, Мадара отправился на поиски силы. Во всём мире шиноби он считался одним из сильнейших, но даже этого было недостаточно, чтобы свершить то, что он задумал. Тропы, которыми шёл Мадара, вели в горы, где среди скал тянул свои бренные дни девятихвостый лис — та сила, которой жаждал Учиха.       Сокол верно следовал за ним, с высоты своего полёта осматривая места, в которых никогда не бывал. Вольная птица радовалась свисту ветра и совсем смирилась с изменениями, что случились в одночасье с его хозяином. Мадара даже с любимым соколом стал скуп на слова, не обращая внимание ни на что, кроме дороги. Зверь ещё пытался ловить проблески прошлого в знакомом лице человека, но после каждой неудачи взмывал в небо, глуша свою тоску резвым полётом и охотой. Мадара замечал отрешённость сокола, но слишком погряз в мыслях о силе, чтобы как-то повлиять на ситуацию. Лишь в редкие моменты на ночных привалах он мог, как раньше, провести ладонью по перьям птицы и о чём-то ему рассказать. Сокол в эти минуты начинал радостно клекотать, узнавая прежнего хозяина.       — Не будь ты так ко мне привязан, ты бы уже улетел, — сказал в один из таких вечеров Мадара, смотря, как сокол доедал свою добычу.       Зверь что-то недовольно выкрикнул, будто не понимая, что мужчина имел в виду. Мадара смотрел на него с каким-то незнакомым ему сочувствием, пристально и внимательно, что сокол отвернулся, впервые не выдержав взгляда хозяина. Он стал слишком тяжёлым и пустым для дикой птицы.       — Привязанность губит, — вздохнул Мадара.       Ту ночь они провели в лесу, и была она непривычно тихая для этих мест. Ни одна птица не потревожила сон Учихи, даже ветер, что в горах часто гнул деревья и гнал облака по небу, затаился, готовясь к грядущей грозе.       Дорога вела Мадару к северным границам страны Огня, за несколько дней он успел преодолеть почти половину пути. Мужчина мало пытался скрыть своё присутствие: даже зная, что Хаширама скорее всего ищет его, он нисколько не переживал о том, что шиноби смогут его нагнать. Никто не мог сравниться с ним в силе.       В один из дней эта его неосторожность привела к неожиданной встрече: на одной из дорог Мадара обнаружил, что к нему двигается какой-то отряд. Он вспомнил о том, что незадолго до его ухода из Конохи туда хотели заявиться шиноби из лесного клана, того, что был виновен в гибели родного селения Кику. По этой причине он просил её остаться в клане Учиха: те шиноби оказались на редкость злопамятными и женитьбу Мадары восприняли чуть ли не как личное оскорбление. Кику была беззащитна, и только на своих людей Учиха мог рассчитывать. Он надеялся, что хотя бы Рэн будет где-то поблизости, случись что.       Мадара внезапно оборвал свои размышления: не для того ли он ушёл, чтобы оставить все эти заботы там? Теперь ему не должно быть дела до жизни Конохи, но тонкая нить былой привязанности вдруг натянулась, как верёвка, приделанная одним концом к столбу. Она тянула его назад, но он упорно продолжал идти, стараясь не замечать нарастающей тяжести.       Сокол вился где-то над кронами деревьев, периодически завывая свои песни, чтобы дать знать Мадаре, что следует за ним. Отряд становился всё ближе, и скоро фигуры людей появились на горизонте. Их было всего пять человек, обычные шиноби, которым было поручено явиться к Хокаге и предъявить свои условия. Главы клана не было среди них: боялся недружелюбного приёма. Мадара точно знал: ему было чего бояться, он сам позаботился об этом.       Учиха не хотел вмешиваться в это дело и прошел бы мимо отряда: это уже не его забота, пусть с этим теперь разбирается Хаширама. Только стоило шиноби подойти совсем близко, как лица их вытянулись от удивления: они узнали в идущем навстречу путнике Мадару. Трое из них стушевались, но тот один, что шёл впереди, — командир отряда, решил Учиха, — вдруг противно надменно заулыбался.       — Неужто нас встречают? Кажется, до Конохи ещё далеко, — сказал он незвучным гнусавым голосом.       Мадара не стал ничего отвечать, не обращая внимание на шиноби, он продолжил свой путь. Только кланы, живущие на севере страны Огня, отличались дикостью и неотесанностью, а потому шиноби не могли простить такого оскорбления.       — Эй! — гневно воскликнул командир отряда.       Его спутники попытались вразумить его, тихо предупреждая о том, к кому он так грубо обращался: те понимали, что с Учихой Мадарой шутки плохи. К их несчастью, это не остановило командира. Он сумел, как хотел, обратить на себя внимание Мадары.       — Вы мне не нужны, идите, куда шли, — бросил он скучающим тоном, даже не взглянув на шиноби.       Это только сильнее задело их гордость. Командир отряда, быть может, был воин толковый, только плохо умел справляться с собственным гневом и слишком любил красоваться. В общем, был человеком заносчивым и излишне горделивым, оттого небрежность Мадары так задела его.       — Что ж вы так, Мадара-сама! Ни здравствуйте, ни до свидания, а мы ведь к вам с благими вестями, — наигранно раздосадовано сказал командир отряда.       — Вам нужен Хаширама, я к этой деревне более никакого отношения не имею, — холодно бросил Мадара, смерив его хмурым взглядом.       Он не собирался больше продолжать этот разговор, но командир вдруг улыбнулся противно нахально, собираясь выкинуть очередную колкость. Ему явно хотелось вывести Учиху на разговор.       — Друзья, так, кажется, мы зря боимся! Раз Учиха больше не у дел, Хокаге будет проще уговорить простить наши былые прегрешения, — веселился командир.       Мадара усмехнулся: Хаширама мог простить, кажется, всё, и если этот наглец окажется прав, то деревне придется не сладко. Кланы с северных границ были настоящими дикарями, даже прославленная жестокость Учих была благородством по сравнению с их неотесанностью. Куда бы они ни заявились, все превращалось в балаган.       Мадара не желал более слушать его противных воплей, потому поспешил скрыться, свернув с тропы в сторону. Эта встреча не давала ему покоя, как бы Учиха не пытался быть к ней безучастным. Именно этот клан был повинен в гибели поселения, из которого пришла Кику, и кто знал, чем могло обернуться дело, если горе посланцы вдруг встретят её в деревне. О том, что она была женой Учихи, их глава был прекрасно осведомлен, Мадара сам видел его шиноби в день свадьбы. Он подумал о том, чтобы нагнать отряд и не дать им дойти до деревни. Привязанность тянула его обратно. Ему вдруг вспомнился день праздника хризантем, когда он грубо обошёлся с Кику.       Мадара смог унять своё желание воротиться назад, но и не продвинулся дальше на пути. В тот день Кику от плетения корзин отвлекло копошение во дворе. Среди вороньего крика она расслышала соколиный клич и, бросив всё, выбежала на энгаву.       Каждый день с тех пор, как ушел её муж, она ждала хоть какой-нибудь весточки от него, не теряя надежды на то, что он всё-таки даст знать о себе, что они ещё встретятся. Когда она вышла на открытую галерею, Кику увидела сокола, хищно смотрящего на ворон, что притаились на ветках деревьев. В птице корзинщица узнала того самого сокола, с которым её однажды познакомил Мадара, и ахнула. У его лап лежала хризантема. Кику опустилась на колени перед птицей, которая тут же отвлеклась от ворон, заметив рядом человека. Сокол внимательно следил за тем, как Кику взяла цветок, его слегка косой взгляд напомнил ей взгляд самого Мадары, когда тот дарил ей подарки, и она горько усмехнулась.       Никакой записки к цветку не прилагалась, но Кику и без того всё понимала, сам этот жест говорил за себя. На её глазах вдруг навернулись слёзы. Сокол смотрел за ней, будто ожидая приказаний, она, не зная зачем, провела ладонью по его перьям и подставила руку, чтобы он мог усесться на ней. Цепкие когти задели ткань кимоно, оставив в них дыры, на коже — царапины, но Кику это уже не волновало.       — Возвращайся к нему, — сказала она и тряхнула рукой.       Сокол сорвался с места и, напевая какую-то тоскливую песню, скрылся за макушками деревьев. Увидев взлетевшую птицу, вороны тут же загорланили, обсуждая разыгравшуюся сцену. Кику вновь взяла в руки хризантему.       — «Тысячи слетелись разных птиц, а тебя, любимый, нет и нет», нет и нет… — прошептала она.       Кику недолго ещё просидела на энгаве в одиночестве, прежде чем вернуться в дом. Хризантему она поставила в маленькую вазу в спальне. Служанка решила, что цветок был из сада, просто птицы сломали его, потому вопросов задавать не стала, а Кику смотрела на него каждый вечер, пока он не засох, и вздыхала. Вместе с лепестками хризантемы вяла её надежда на то, что Мадара однажды вернётся к ней.

***

      Чем дальше он продвигался, тем меньше на пути Мадаре встречались люди, а если кто и проходил мимо, то это были монахи из одиноких храмов, разбросанных по стране Огня, или торговцы, что сновали из города в город, пытаясь продать свой товар. И если вторые обычно боялись шиноби, которого встречали на дороге, не решались заговорить с ним, то монахи осмеливались смотреть на Учиху или давать советы, как любому путнику, который спрашивал дорогу. Мадара считал их глупцами, которые возомнили себя всеведущими: монахи каждый раз делали вид, будто знают, куда какой странник идёт. Мадара давно потерял веру в их богов, которые ни разу не отозвались на его молитвы.       В один из дней его дороги на пути Учихе повстречался монах, сильно отличающийся от других: его лицо было сплошь покрыто морщинами, во взгляде потухших глаз читалась бесконечная тоска и смирение, будто он действительно видел конец своего пути во всей его нещадности. Его одежда была в пыли, будто он прошел все дороги мира, прежде чем попал на этот путь, но при этом монах шёл, гордо распрямив спину, точно только вышел из монастыря, где жил, и усталость не свалилась ещё на его плечи.       Мадара окинул незнакомца безразличным взглядом: такие люди его нисколько не волновали, но монах стал внимательно оглядывать Учиху, не как это делали мошенники, когда пытались высмотреть, где прохожий господин прячет кошель с деньгами, как-то иначе, будто пытаясь рассмотреть его душу. Когда их глаза встретились, лицо монаха исказилось в ужасе, будто он увидел что-то пугающее в Мадаре.       — Побойся богов! — вдруг раздался хриплый голос.       Мадара не сразу понял, что это говорил монах: таким неестественно глухим ему показался голос. Он в недоумении остановился и уставился на путника, монах остановился вслед за ним.       — К погибели путь твой ведёт, воротись, пока не поздно, — снова заговорил голос.       Только теперь Мадара заметил, как задвигались иссохшие губы монаха.       — Откуда тебе знать? — спросил Учиха, нахмурившись.       Глаза монаха смотрели на него с сочувствием, страхом не за свою жизнь, как обычно было у торговцев, а за чужую душу. Этот взгляд Мадаре не нравился, он глядел туда, куда посторонним людям заглядывать было не должно. В глазах Учихи тут же загорелся шаринган, так странен ему показался монах.       — Остановись, покуда не поздно, глупец! — сказал монах. Блёклый голос его не выражал никаких эмоций.       — Кого ты смеешь называть глупцом? — разозлился Мадара.       Он тут же достал из ножен катану и приставил лезвие к горлу монаха, тот даже не шелохнулся и лишь окинул оружие таким же сочувствующим взглядом.       — Всяк глупец, коли он ищет любовь в ненависти. Её там нет и никогда не было! — ответил монах.       Мадара сильнее стал злиться, конец лезвия катаны коснулся огрубевшей кожи на шее мужчины. Взгляд Учихи горел гневом, он сам источал ненависть, от которой даже сокол не решался приближаться к хозяину.       — С чего ты взял, что я её ищу? — прошипел Мадара.       — Аль не для того тебе сила? Не за тем ли ты ищешь демона, что бродит в горах? — тем же блёклым голосом ответил монах.       Мадара вдруг дёрнулся и отшатнулся, убирая катану от горла монаха. В его глазах промелькнуло что-то смутно похожее на опасение.       — Убоись богов, коль я прав! — заметив перемену в Мадаре, сказал монах. — Путь этот ведёт лишь во тьму, остановись, ежели душа дорога.       Учиха нахмурился, глаза его наполнились презрением к бродяге. Мадара не любил, когда с его решениями пытались спорить, ещё сильнее не любил непрошенных советов. Только монах не казался ему простым мошенником: он смотрел куда глубже, чем обычные попрошайки, и глаза его светлые, точно у слепца, будто видели больше, чем могли другие. Мадара злился.       — Да откуда тебе знать? — сквозь зубы сказал он.       — Ты злишься, значит, я прав, — в голосе монаха звучала досада.       Чем дольше длился этот разговор, тем сильнее разгоралось сомнение в Мадаре. Он вдруг сам начал верить в то, что монах прав, но тут же пытался отогнать эту мысль, убедить себя в том, что тот лжёт и это очередная выходка простого бродяги.       — Ты сомневаешься. Остановись, пока не поздно, вернись туда, откуда пришёл, — по-доброму сказал вдруг монах, заметив, как застыл его собеседник.       В его глазах Мадара был обезумевшим путником, который вот-вот потеряет последний шанс вернуться к свету.       — Там, откуда я пришёл, мне больше нет места, — наконец ответил Мадара.       Дав себе показать слабость, он вдруг очнулся будто от транса, отогнав мимолётное сомнение. Это не он сбился с пути, это весь их мир падал в бездну.       Услышав его ответ, монах лишь покачал головой, опечаленно прикрыв глаза.       — Бедняк! — сказал он, и, кажется, собирался начать очередную свою проповедь, но Мадара уже не желал его слушать.       Вернув себе самообладание, Учиха гордо выпрямил спину и смерил монаха высокомерным взглядом. Стоило тому только заикнуться о спасении, как Мадара перебил его:       — Сгинь, проклятый! — выкрикнул он и, не желая более слушать бредни бродяги, пошёл дальше своей дорогой.       Монах остался ещё стоять, и Мадара даже слышал, как тот стал читать молитвы, но уже не обращал на это внимания. Он разозлил Учиху, едва не заставил его сомневаться в собственных намерениях, но оттого лишь укрепил их. Мужчина вдруг усмехнулся: о чём же будет молить этот самый монах, когда Мадара наконец свершит задуманное? Он был уверен, что мошенник будет среди первых, кто поддастся соблазнам.       Это был последний раз, когда Мадара сомневался в своем решении.