fucking geography

      Субботнее утро, настолько раннее, что за окном еще была сплошная темень, а большинство людей до сих пор спало – за исключением Оксаны, что этой ночью так и не легла. Пять с лишним часов назад она провела Алису до машины такси и, вернувшись после этого в собственную спальню, обреченно увалилась в постель так и не сумев заснуть. Сегодня, а точнее быть вчера, у них был первый секс.       Астанкова по памяти прокручивает в голове картины вместе с диалогами и не может поверить в то, что посмела совратить школьницу. Она – педагог, учитель высшей категории, пошла на преступление и переспала с собственной ученицей! Мильковская постоянно напоминала о достигнувшем возрасте согласия, но для совести Оксаны эти слова играли незначительную роль. Алиса умна, как и эмоционально так и интеллектуально, хорошо выглядит, ведет себя подобающе и мыслит довольно ясно, так от чего же Астанкова уже битый час крутится в кровати и не может уснуть из-за собственного сердцебиения и из раза в раз нахлынувшей тревоги?       Оксана боится разбить девушку, переживает, что та не справится с очевидным и логичным концом их «отношений», а потому будет преследовать ее, искать в других Астанкову или попросту пойдет по кривой дорожке, испортив себя, как личность. Оксана боится, что разбив Мильковскую, та разобьет карьеру женщины. Расскажет всем о том, что подлая и противная учительница совращала и домогалась до нее, угрожала испорченным аттестатом и вообще довольно жестоко манипулировала ею и шантажировала. Почему-то, совсем скоро образы оголенного тела пропали, но картина, в которой на Астанкову надевают наручники и с позором перед всем классом выводят из кабинета, остается такой же четкой и явной.       Она задумывается о том, способна ли вообще Алиса на подобное предательство, насколько это можно называть предательством да и в целом правильно ли девушка поступит, написав заявление. Оксане кажется, что очевидным ответом будет «да». Астанкова считает себя и только себя виноватой в этой ситуации и действительно задумывается над тем, чтобы прекратить все, пока окончательно не стало поздно – к слову, она засыпает с этими мыслями каждую ночь, после встреч с Мильковской.       Кромешную тишину смешанную с непреодолимым потоком тревожных мыслей неожиданно перебивает стандартный рингтон телефона. Женщина взбадривается и даже на мгновение перестает чувствовать жжение в сухих глазах, переворачивает телефон, что лежал экраном вниз на прикроватной тумбочке и вздрагивает, читая название контакта.       — Слушаю, — устало начинает Оксана. Ей даже кажется, что все это сон, спровоцированный слишком частыми мыслями о девушке.       — Привет, — бодро и нервно говорит Алиса, — можешь меня забрать?       Астанкова еще около минуты молчит, трет глаза и не может понять, в чем, собственно, дело:       — Откуда забрать? — она едва разбирает мужские голоса на фоне, отчего вся эта ситуация ей еще больше не нравится.       — Я в полицейском участке… — тихо и с большим сожалением в голосе, отвечает Мильковская.       На этой фразе сон окончательно сносит долой и женщина начинает чувствовать необъятный прилив сил, вызванный внезапным вкидом адреналина:       — Напиши мне адрес, я приеду, — живо и очень серьезно говорит Оксане, прежде чем закончить вызов.       Проходит чуть больше двадцати минут и Астанкову встречают два молодых парня в полицейской форме, что заводят женщину в дежурную часть, где ее уже ждала Алиса:       — Ваша? — с задором спрашивает полицейский.       Мильковская, что до этого безостановочно глотала слезы – не от ситуации, а от того, что Оксана увидит ее в таком положении, – быстро вытерла щеки и глянула на женщину, что зашла в помещение. Она была уставшая, с явно выраженными синяками под глазами, парочкой не скрытых макияжем прыщей и не идеально уложенными волосами. Она была прекрасна и Алисе стало стыдно перед ней за свои опухшие глаза и нос полон соплей.       — Моя, — не задумываясь, отвечает Оксана, переводя внимание на беззащитную девчонку.       — Что ж Вы, тетя, не следите за своей сестрой, — Астанкова кидает взгляд то на парня то на Мильковскую и старается скрыть удивление, — напилась, выкинула дочку на улицу, та бродила, пока ее не взяли за нарушение комендантского часа. На первый раз отпускаем, но, учтите, повторно будем уже и социальную службу вызывать и штрафы выписывать.       Женщина в последний раз смотрит на ученицу и кивает полицейскому в знак благодарности, после чего машет в жесте «Пойдем» и прячет руки в карманы куртки, удаляясь из дежурного отделения. Алиса медленно плелась сзади, из-за чего Оксане приходилось час от часу оборачиваться и следить за хмурым юношеским лицом, что отражало Хиросиму.       Они сели в салон, Астанкова долго не могла отважиться завести машину и поехать, просто молча сидела и смотрела куда-то вдаль, пока Мильковская, уткнувшись в воротник пуховика, тихо всхлипывала и пыталась придумать, как начать разговор:       — Прости меня, — шмыгая носом, наконец говорит девушка.       Оксану словно из транса выдергивает, она поворачивается к младшей и, кладя ладонь на руку той, спрашивает:       — Что у вас произошло?       Алиса, почуявшая не злой настрой женщины, поднимает на нее красные от слез глаза и вновь шмыгая, отвечает:       — Я пришла домой, а она обозвала меня прошмандовкой, сказала, что я вечно где-то заваливаюсь и лучше бы я такими темпами вообще не возвращалась.       Астанкова слушает и хмурится. Она безусловно испытывает вину за то, что так надолго задержала Мильковскую, ведь, не поддалась бы Оксана соблазну, ничего бы не произошло, Алиса бы вовремя вернулась домой, а сама женщина уже давно бы видела десятый сон.       — Поедем ко мне, ляжешь спать, а днем я тебе дам деньги, купишь что-то своей маме и извинишься перед ней.       — Не нужно, я не собираюсь перед ней извиняться и, тем более, тратиться на эту дуру!       Астанкова тяжело вздыхает:       — Я понимаю, что тебе обидно и ты чувствуешь несправедливость, но она твоя мама, тебе стоило бы ее уважать хотя бы за это. К тому же, вам вместе еще жить и жить и ты, как умный человек, должна сделать первый шаг на встречу.

///

      — Ух, хорошо, что мама не видит этого стола, — Алиса довольно потирает руки и едва ли не давится слюной, когда вся еда из доставки была переложена в красивый сервизный набор, а в бокалах уже было налито просекко.       — А что? Умерла бы от зависти? — ухмыльнулась Оксана, присаживаясь за стол.       — Назвала бы меня бесхарактерной кукушкой, которая жрет все подряд и кабанеет на глазах, — произнесла девушка это так, словно говорила о чем-то обыденном и вполне себе нормальном.       Улыбка с лица Астанковой спадает, а взгляд вместе с голосом вновь твердеют:       — Это она тебя сегодня так затравила? — серьезно спрашивает женщина и, получив в ответ кивок, хмурится еще сильнее.       Для нее Мильковская старшая – это большое исключение из правила о том, что родители остаются родителями, какими бы они ни были. Когда-то очень давно Оксана пыталась оправдать сначала в глазах Алисы, а после и в собственных поступки этой женщины, но с каждой новой историей про эту несносную, моральные принципы Астанковой все ослабевали и ослабевали.       — Это не тот человек, чье мнение для тебя должно быть авторитетным, — заявляет Оксана.       — Я знаю, — пожимая плечами, говорит Мильковская, — просто… ну все равно же она родная мне и ее слова влияют на меня…       Женщина понимающе кивает головой, а после фыркает:       — Заштопать бы ей рот, чтобы больше ничего не ляпала.       А Алисе смешно. Она хихикает, хватает куриную ножку и, не донося ее до своей тарелки, кусает на ходу:       — Я так рада, что мы сходимся с тобой в желаниях.       И Астанкова от этого внезапно таит, расслабляется, непринужденно улыбается и действительно находит счастьем то, с каким аппетитом Мильковская обгладывает мясо:       — Звучит, как отличный тост, не находишь? — она поднимает бокал вверх и подносит к чужому, — за то, чтобы у нас всегда совпадали желания, — стекла чокаются и обе синхронно делают глоток.       — На самом деле, у меня есть для тебя подарок, но я все откладываю его на потом, беспокоясь, что тебе он может не понравится, — честно призналась девушка, смущаясь.       Оксана не попыталась скрыть появившийся блеск в глазах. Признаться, ей вовсе не важно содержимое подарка, она готова улыбаться, как школьница на первом свидании, лишь от мысли о том, что Алиса подумала про нее и захотела сделать ей приятно:       — Что там? Красная ручка и блокнот?       Другая же засмеялась:       — Я думала вначале подарить тебе этот набор, чисто чтоб позлить, но потом подумала, что все-таки на Новый Год стоит преподнести что-то более гуманное.       — Мильковская, ты меня пугаешь, — откинувшись на спинку стула, сказала Астанкова, — неси свой подарок, я заинтригована.       Алиса еще недолго смотрела на женщину, решаясь стоит ли ей дарить то, что она приготовила или же за две секунды выдумать отмазку и опозориться еще больше. Благо, вскоре она все таки набралась смелости и отважилась пойти в спальню, вынуть из рюкзака небольшую картонную коробочку и отнести ее обратно на кухню:       — В общем, вот.       Оксана взяла протянутую коробку и, осторожно ее открыв, сходу начала широко улыбаться. Она мельком глянула на девушку, что стояла по ту сторону стола и, сложив руки за спиной, явно переживала, после чего принялась постепенно доставать бумажечку за бумажечкой, на которых были написаны красивые слова о любви, нарисованы милые картинки и время от времени попадались поцелуи, следы от помады самой Алисы.       — Это в самом деле очень трогательно, — не теряя улыбку на лице, говорила Астанкова. Она молча, про себя прочитывала каждое послание и с каждым новым листиком ощущала все сильнее и сильнее собственное сердцебиение. Кто знает, может ей действительно не хватало этой чистой, подростковой любви, чтобы вновь ощущать себя по настоящему живой и теплой? — о, а это что? — удивляется женщина, когда под горой бумажек находит еще одну коробку поменьше.       — Я знаю, что ты носишь только золото, — нервно оправдывалась Мильковская, пока другая открывала еще один подарок, — но мне показалось, что именно это кольцо очень хорошо и очень точно описывает тебя, — а еще Алисе показалось, что серебро стоит в разы дешевле золота, но об этом она решила умолчать.       Оксана тихо засмеялась:       — Кольцо с кактусом? — она покрутила украшение в руке, — и как же оно меня описывает?       — Колючая, но красивая, — смущенно улыбнулась девушка, а после осторожно взяла кольцо себе и надела его на безымянный палец Астанковой, — как будто делаю тебе предложение.       Детское счастье и улыбка до ушей резко сошли с лица женщины, оставляя на нем лишь легкую ухмылку:       — Кто знает, — она жмет плечами, хватая Мильковскую за руку, — может, однажды и сделаешь.       Проходит время и добрая часть посуды освобождается, оставляя на себе лишь объедки.       — Я помою, — красная не то от алкоголя не то от двусмысленных шуток Оксаны Алиса поднимается и начинает тарелка за тарелкой складывать всю посуду в раковину.       — О, не надо, — говорит Астанкова, но другая, кажется, ее не особо слушала, — оставь это мне на потом, — просит женщина, поднимаясь следом.       — Мне не тяжело, — улыбается Мильковская.       Ей хочется сделать хотя бы что-то, чтобы возместить всю ту энергию и ресурсы, которые вложила в нее Оксана, поэтому девушка порядно берется за посуду, которую, на самом деле, так ненавидит мыть, и принимается выдраивать ее до тех пор, пока теплые руки не падают на ее живот, а горячее дыхание не начинает обдавать ее уши:       — Ты точно не хочешь оставить тарелки на потом? — мурлычит женщина на ухо той.       Алиса замирает, совсем позабыв как дышать, а Астанковой только дай возможность, тут же ею воспользуется и поднимет легкую ткань футболки, пробираясь рукой к неполной груди, которую так легко и так приятно сжимать. Свободная ладонь, что до этого так и оставалась на животе, уползла вниз и остановилась меж бедер, после чего начала средним пальцем осторожно водить вверх-вниз, время от времени затрагивая правильную точку сквозь хлопок.       В одно из таких попаданий Мильковская схватилась за раковину, почувствовав дрожь в ногах:       — Хочу оставить на потом… — еле выдавила из себя девушка.       — Прекрасно, — довольно шепнула Оксана, а затем начала коротко целовать уши Алисы, переходить к щекам и постепенно опускаться к шее, — чего еще хочет моя девочка?       Мильковская готова была раствориться лишь от одной такой фразы. Мурашки по коже смешались с пульсацией внизу, обостряя все ощущения разом:       — Хочу… хочу… — девушка то отвлекалась на дыхание то на дрожь в ногах, то на непроизвольные стоны.       — Я вся во внимании, — Астанкова коварно ухмыльнулась и нарочно остановила свои манипуляции руками.       Алисе же такой исход совсем не понравился и она недовольно забрыкалась:       — Хочу быть твоей, — Мильковская каждый раз говорит эту фразу, вкладывая в нее один и тот же смысл, но получает взамен один и тот же «непонятый смысла» ответ.       — Но ты ведь и так моя, — женщина завороженно смотрит на другую и честно старается держать себя в руках, чтобы довести игру до конца и не сдаться на полпути.       Алиса обожает и ненавидит, когда Оксана ей это говорит. Возбуждение накрыло девушку новой волной и та невольно прижалась бедрами к бедрам Астанковой, опуская голову вниз и прикрывая глаза:       — Хочу, чтобы ты взяла меня на этой столешнице и сделала со мной все, что пожелаешь, — Мильковская зажмурилась. Она далеко не впервые просит женщину о чем-то подобном, но каждый раз испытывает робость, будто проживает все заново.       Оксану долго умолять не приходится – она одним движением стягивает шорты вниз, открывая себе вид на округлые бедра и снимает подаренное кольцо, отставляя его на соседний стол:       — Все, что попросишь милая, — последнее, что бросает женщина, прежде чем резко войти в другую.       Она набирает темп двумя пальцами, заставляя Алису прогнуться и издать негромкий стон, а после замедляется, дав возможность девушке расслабиться. Астанкова проворачивает этот трюк несколько раз, подсаживая Мильковскую на качели, а затем, вместо того, чтобы вновь замедлиться, добавляет вторую руку, которой затрагивает клитор и создает эффект неожиданности, который сопровождается уже громкими, отрывистыми стонами и дрожащими ногами.       Алиса почти не держится, сжимает мокрую поверхность до побеления костяшек и все равно каждый раз соскальзывает, падая грудью вперед. А Оксана не останавливается, не сбавляет скорость, но и не набирает, чтобы не делать девушке больно, продолжает двигать пальцами в заданном темпе и совсем скоро чувствует подушечками пульсацию, которая с недолгим отрывом во времени превращается в оргазм.       Мильковская не может перевести дыхание, она так жадно глотала воздух, что сейчас у нее голова идет кругом. Астанкова все понимает – осторожно убирает пальцы и охватывает ними талию девушки, совсем немного придерживая:       — Ты в порядке? — Алиса в ответ лишь что-то мямлит, — значит, в порядке, — самодовольно ухмыляется женщина и отвешивает ей звонкий шлепок по ягодицам.       — Я почти упала, — хрипло говорит Мильковская, наконец отойдя от раковины.       — Ты бы не упала, — уверенно заявляет Оксана, принимаясь тщательно вымывать каждый палец, — я бы в любом случае тебя удержала. Я контролирую весь процесс и тебя в том числе и не дам тебе упасть, если сама того не захочу.       Девушка слабо улыбается и надевает пижамные шорты обратно:       — А что, ты когда-то хотела, чтоб я упала?       Астанкова оборачивается, ухмыляется, и только после этого полностью поворачивается к Алисе:       — Каждый день мечтаю о том, чтобы ты упала передо мной на колени.       Мильковская старается сдержать улыбку, но у нее плохо выходит:       — Дак это легко организуемо.       Оксана по доброму фыркает:       — Организуешь в спальне?       — А я так хотела, чтоб ты так же стоя помучилась, — с наигранной обидой сказала Мильковская.       — Хотеть не вредно, — Астанкова щекочет Алису по шее, а после уходит в комнату, негласно приглашая и девушку с собой.       После продемонстрированных умений языком, Мильковская нарывается на еще один заход, только в этот раз ее руки крепко зафиксированы за спиной одной ладонью женщины, а стоны удовольствия превращаются в крики боли от сильных шлепков по ягодицам.       Когда Оксана решает, что с девчонки хватит, она просто отпускает ее, разрешая немного размяться, а затем вернуться обратно в постель.       Обычно они говорят после секса, обсуждают сам процесс или что-то из жизни вне, но в этот раз обе погрязли в тишину.       — Так и что будет дальше? — неуверенно спрашивает Алиса, прижимаясь ближе к женщине.       Астанкова молчит. Она думает над этим вопросом так часто, что не может дать точный ответ и постоянно теряется в догадках и их правильности:       — Дальше ты закончишь школу и уедешь, — тоскливо вздохнув, произнесла Оксана.       — Уеду? — удивляется девушка.       — Уедешь, — утвердительно кивает головой Астанкова.       — Но куда?       — Не знаю, — пожимает плечами женщина, — может, в Польшу, или в Чехию. А, может, и вовсе в Англию. Как получится.       Алиса не на шутку напрягается:       — Но я не хочу никуда ехать.       — Хочешь.       — Нет.       — Ты просто об этом еще не знаешь, — грустно улыбается Оксана.       — Какой толк мне от того?       — Тебе нужно уехать отсюда, — вновь вздыхает женщина, — уехать и начать жить красиво, не бояться, что тебя кто-то убьет в подворотне или разорвет ракетой, учиться, достигать чего-то. Ты умная девочка, я уверена, у тебя все получится.       — Даже если и так, то я все равно никуда не поеду, — уже не так возмущенно говорит Мильковская. Теперь у нее есть почва для размышлений и тревоги, — переезд и обучение стоят баснословных денег, у меня их нет. Да и к тому же… у меня тут ты, — она поднимает взгляд на Астанкову, боясь, что та скажет ей что-то грубое, что отстранит ее на километр, — я не хочу тебя терять.       — Я помогу тебе с финансовым вопросом, — Оксана уже давно приняла такое решение в своей голове и только сейчас отважилась его вербализировать, — оплачу учебу, помогу чем смогу, в общем.       Алиса замерла. Она не ожидала такого поворота вечера и даже не знала какие слова подобрать к ситуации:       — Почему?       — Хочу, чтобы у тебя все сложилось в жизни, — честно призналась Астанкова, — а там, глядишь, может и меня когда-нибудь к себе приютишь.       Мильковская вжимается в женщину настолько насколько это вообще возможно, обхватывает ее обеими руками и шепчет, обещая:       — Конечно приючу, конечно. Как только, так сразу тебя заберу, я все буду делать, чтобы у нас было все сложилось.       Оксана печально улыбается. Она чувствует ком в горле, но умело проглатывает его, обнимает девушку, полную наивности и юношеского максимализма и так же тихо отвечает:       — Я тебе верю.