Фиктивный брак. Начать сначала

Время после первой встречи было наполнено напряжением. Конечно, Драко согласился с её предложением. Как будто у них был выбор… Но они договорились дать себе месяц — исследовать другие случаи, поднять архивы… найти хоть что-то. Но, конечно же, всё пошло не так, как им хотелось. Их изначальный план — редкие встречи или письма для обмена информацией, пока не будет разработан конкретный и чёткий план, — дал трещину почти сразу и теперь рассыпался в прах, словно высушенный на солнце цветок. Связь, это живое, дышащее существо, сплетённое из магии и, как Гермиона и Драко начинали подозревать, их душ, не терпело неопределённой дистанции. Она не была пассивной цепью; она была голодным корнем, жаждущим питательной почвы близости. Игнорировать её стало физически мучительно. Сначала это были лишь смутные, почти мимолётные ощущения: беспричинная тревога у Гермионы в тот момент, когда у Драко были напряжённые переговоры; внезапная, острая головная боль у Драко, когда Гермиона, уставшая, тёрла виски после долгого рабочего дня. Потом симптомы стали сложнее и изощрённее. Гермиона начала видеть сны — не просто образы, а полноценные, насыщенные эмоциями сцены из жизни Драко: его одиночество в поместье Малфоев; его тихий, искренний смех в разговоре с матерью; холодный ужас, сковывающий его по ночам, когда в памяти всплывала война. Драко же стал ловить обрывки её мыслей, словно далёкое шипение: стремительные вычисления, обрывки формул, глубокое, почти физическое наслаждение от найденного в древнем фолианте решения, а затем — волну разочарования, когда решение не срабатывало. Это было интимно до неприличия. Это было нарушением всех границ. И это было неотвратимо. Они пытались бороться. Гермиона зарывалась в работу с удвоенной, утроенной силой, пытаясь заглушить внутренний шум громом собственных размышлений. Драко бросался в вихрь деловых поездок, светских мероприятий (которые теперь ненавидел вдвойне), пытался убежать от самого себя в шуме переговоров и пустом блеске вечеринок. Но связь тянулась за ними, как тень, становясь только сильнее от сопротивления. Отдаляясь физически, они лишь сильнее ощущали присутствие друг друга внутри. Это был извращённый парадокс: чем больше они старались не думать друг о друге, тем больше узнавали. Именно поэтому сейчас, в этот хмурый, предвечерний час, они сидели друг напротив друга в просторной, но уютной столовой дома на площади Гриммо. Не по предварительной договорённости, не для обсуждения находок. Они оба, независимо друг от друга, почувствовали острую, почти животную потребность быть рядом. Это было не желание, а необходимость — как необходимо сделать вдох после долгой задержки дыхания под водой. Игнорировать её было чревато: у Гермионы начали неметь пальцы, а Драко чувствовал тошноту и звон в ушах. Стол был массивным, дубовым, и расстояние между ними казалось непреодолимой пропастью, наполненной невысказанным. Они смотрели в разные стороны. Гермиона изучала узор на обоях — тёмно-зелёные виноградные лозы на кремовом фоне. Драко пристально всматривался в пламя, пляшущее в огромном камине, словно надеялся там найти ответы на все вопросы. Только вот его взгляд, вопреки воле, упрямо, снова и снова возвращался к ней. К Грейнджер. Он сидел, откинувшись на спинку стула, пытаясь сохранить видимость небрежной расслабленности, но каждый мускул в его теле был напряжён. А глаза жили своей жизнью, украдкой скользя по её силуэту. Красивая. Он увидел это ещё тогда, в зале Визенгамота, когда магический вихрь перенёс её. В хаосе эмоций — шока, ярости, недоверия — его мозг всё равно зафиксировал этот факт с холодной чёткостью: она была красивой. Не в привычном, гламурном смысле, а какой-то другой, более серьёзной и тревожащей красотой. Он отметил это и при их прошлой встрече, когда она в своём наряде выглядела одновременно строго и невероятно женственно. И сейчас, глядя на неё, он не мог не видеть это снова. Она сидела, сгорбившись над чашкой чая, что было для неё несвойственно — Гермиона Грейнджер всегда держала спину ровно, как королева. На ней были простые серые лосины и объёмный бежевый свитер, сползший с одного плеча. Её волосы, эти знаменитые каштановые кудри, были собраны в небрежный, слегка растрёпанный пучок на макушке, откуда выбивались отдельные прядки, обрамлявшие лицо. Без макияжа, с тёмными кругами под глазами от бессонных ночей, она выглядела усталой, уязвимой и от этого невероятно живой. И красивой. Неприлично, откровенно красивой в своей естественности, в этом отсутствии всяких попыток что-либо изобразить. Она просто была. Существовала. И их связь, эта проклятая нить, тянулась к ней с неумолимой силой. Он видел, как её пальцы — длинные, изящные, с коротко подстриженными ногтями — обхватили фарфоровую чашку. Она проигнорировала все правила приличия, не достав для неё блюдце, а просто прижала ладони к тёплым выпуклым бокам, закрыв глаза. В этом жесте было столько усталой отрешённости, что у Драко неожиданно сжалось сердце — не от симпатии, а от странного чувства общности. Он понимал эту усталость. Понимал это желание сбежать от реальности хоть на мгновение. Затем она открыла глаза и посмотрела прямо на него. Взгляд был тяжёлым, уставшим, но ясным. Не было ни прежнего высокомерия, ни школьной неприязни, ни даже холодной учтивости их последней встречи. Было лишь принятие факта: они здесь. Вместе. И это неизбежно. — Расскажи мне что-нибудь, — тихо попросила она. Драко удивлённо выгнул бровь. Вопрос был настолько неожиданным, что он на секунду запнулся. — Что именно? Она вздохнула, сделала глоток чая и поставила чашку с лёгким стуком. — Что угодно. О себе. О… как ты рос. О чём-то, что тебе нравится. Неважно что, — она провела рукой по лбу. — Просто… говори. — С какой стати? — не удержался он от вопроса, хотя часть его уже понимала, к чему она ведёт. Гермиона посмотрела на него с лёгким раздражением, словно он спросил что-то невероятно глупое. — Потому что, Малфой, рано или поздно нам придётся… выйти вместе в люди. Даже если мы объявим о браке постфактум… К нам будут приставать репортёры. Нас будут приглашать на мероприятия — из любопытства, из желания посмотреть на диковинку, из попытки втянуть в свои политические игры. Нас будут пытаться подловить на всём. На незнании друг о друге. На разномыслии. На фальши, — она устало потёрла виски. — И если мы хотим сохранить хоть какую-то автономию, хоть каплю контроля над ситуацией, нам нужно создать убедительную легенду. Не просто «двое людей, связанных магией, которые терпят друг друга». Это вызовет только больше вопросов. Нам нужно… быть готовыми к провокациям. А для этого нам нужно знать друг друга. Хотя бы на поверхностном уровне. Как знали бы друг друга влюблённые… или хотя бы люди, которые нашли общий язык. Она была права. Драко мысленно прокрутил возможные сценарии: светский приём, где какой-нибудь настырный журналист спросит о чём-то личном. Если они будут молчать, краснеть или путаться — это станет пищей для сплетен на месяцы. А сплетни могли раздуть и без того хрупкую ситуацию до опасных масштабов. Он согласно кивнул, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. Поза защитная, но он уже не пытался этого скрывать. — Хорошо. С чего начнём? С любимого цвета? С квиддичной команды? — в его голосе прозвучала лёгкая, усталая ирония. Уголки губ Гермионы дрогнули — не улыбка, но что-то близкое. — Можно и с этого. Но лучше с чего-то… более личного. Что-то, что не пишут в светской хронике. Например… — она задумалась, её взгляд снова стал аналитическим, изучающим. — Что ты чувствовал, когда впервые полетел на метле? Вопрос был настолько неожиданным и в то же время таким простым, что Драко на мгновение растерялся. Он ожидал чего-то вроде «почему ты выбрал своё дело» или «как ты относишься к маглорождённым сейчас». Но это… это было о другом. О чём-то настоящем и глубоко личном. — Страх, — ответил он, удивившись самому себе. Он не планировал быть честным. Планировал давать уклончивые, безопасные ответы. Но слово сорвалось само. — Дикий, животный страх. Отец дал мне метлу, когда мне было четыре. Она была слишком большая и мощная для меня. Я помню, как вцепился в древко так, что пальцы побелели, а он просто толкнул меня в спину. И я полетел. Вернее, меня понесло. Я кричал. Думал, умру, — он замолчал, глядя в пламя. — А потом… потом страх сменился чем-то другим. Восторгом. Ощущением абсолютной свободы. Я понял, что могу упасть, но я и правда летел. Это было… невероятно. Он посмотрел на неё, ожидая насмешки или непонимания. Но на лице Гермионы не было ни того ни другого. Было лишь внимание. И что-то ещё… мягкое и неожиданное. — Я впервые села на метлу только в Хогвартсе, на первом уроке полётов, — сказала она тихо. — И я тоже боялась. Но не так, как ты. Я боялась не упасть, а опозориться. Показаться неуклюжей. Не соответствовать. Страх падения пришёл позже, когда я осознала реальные риски. А тогда… тогда я просто злилась, что у меня не получается. — У тебя получалось, — неожиданно для себя сказал Драко. — Я помню. Ты не была лучшей, это факт, но ты была… упорной. Ты падала, вставала и снова пыталась. Потом, на втором курсе, я видел, как ты тренировалась поздно вечером на пустом поле. Одна. Гермиона широко раскрыла глаза. — Ты… видел? Он кивнул и пожал плечами. — Да. Я… иногда уходил туда и видел, как ты кружишь, раз за разом пытаясь повторить манёвр Поттера. Ты тогда повредила руку, помнишь? Она невольно прикоснулась к локтю, будто ощутила старую боль. — Помню. Я тогда не пошла за мазью в Больничное крыло, побоялась вопросов… Гарри сам сходил к Помфри, — она посмотрела на него. — А ты почему уходил туда? Чтобы побыть одному? Драко почувствовал, как внутри всё сжимается. Это было опасной территорией. Но раз уж они начали эту игру… — Да. Чтобы побыть одному. Или… чтобы не быть тем, кем меня хотели видеть в тот момент. Там, под дубом, я не был Драко Малфоем, наследником древнего рода, чистокровным фанатиком и будущим Пожирателем Смерти. Я был просто… мальчишкой, который смотрит на звёзды и мечтает, чтобы всё было по-другому. Тишина, повисшая после этих слов, была густой, но не неловкой. Она была наполнена пониманием. Болезненным, но искренним. — А о чём ты мечтал? — спросила Гермиона, и её голос стал тише и мягче. Драко долго молчал, глядя на свои руки. — Чтобы отец… просто похвалил меня. Не за оценки, не за победу в квиддиче, не за то, что я унизил кого-то. А просто так. Чтобы он увидел во мне сына, а не проект. И… — он сделал глубокий вдох, — чтобы у меня был друг. Настоящий. Не Крэбб или Гойл, которые следовали за мной, как тени, потому что так велели их отцы. А кто-то, с кем можно было бы молчать и не чувствовать неловкости. Или спорить, не боясь, что это сочтут предательством. Он рискнул взглянуть на неё. Гермиона смотрела на него с таким сложным выражением, что он не мог расшифровать его до конца. — У меня были Гарри и Рон, — сказала она. — И я благодарна за это каждый день. Но иногда… иногда я тоже чувствовала себя чудовищно одинокой. Потому что даже они не всегда понимали. Мою потребность всё знать, всё контролировать, мою панику, если что-то шло не по плану. Для них я была «Гермионой, которая всё знает». А иногда мне просто хотелось, чтобы меня воспринимали как Гермиону, которая боится. Или которая устала. Или которая не знает ответа. — Поттер любит тебя, — сказал Драко, и это прозвучало не как упрёк, а как констатация факта. Горького для него факта. — Да, — просто ответила она. — Любит. Но мы пришли к тому, что имеем, много позже. А тогда… тогда я чувствовала себя одиноко в толпе. И это было ужасно. Но сейчас я знаю, что любовь не всегда означает полное понимание. Иногда между любящими людьми остаются пропасти, через которые не перекинуть мост. И… это нормально. Разговор пошёл сам собой, подхваченный течением этой странной, новой откровенности. Они уже не старались говорить «правильные» вещи. Они просто… говорили. Делились осколками своих жизней, которые знали бы друг о друге влюблённые или близкие друзья. Гермиона рассказала, как впервые поняла, что она — волшебница, когда в шесть лет случайно заставила своего плюшевого кролика ожить, и тот три дня преследовал её, стуча лапками по полу и пытаясь накормить её морковкой. Драко рассмеялся — настоящим, лёгким смехом, который прозвучал непривычно в этой комнате. Он, в свою очередь, рассказал, как в восемь лет пытался подкрасться к белоснежному павлину, чтобы украсть у него перо для чернил, и чудом избежал участи быть заклёванным, спасшись бегством в кусты. Гермиона тихо засмеялась. Они говорили о книгах. Оказалось, что оба обожают исторические хроники, но с разных углов: он — политические интриги и биографии великих магов, она — социальную историю, жизнь обычных людей. Они поспорили о поэзии (она предпочитала точность и смысл, он — образность и музыкальность), сошлись во мнении о современной магической архитектуре (оба считали её безвкусной), обменялись мнениями о лучших сортах чая (её фаворит — эрл грей с бергамотом, его — лапсанг сушонг с его копчёным ароматом). За часами они не следили. Небо затянуло густой чернотой, звёзды зажглись над Лондоном. Кикимер несколько раз появлялся, чтобы пополнить чайник и принести бутерброды, которые они ели, не прерывая разговора. Ледяная стена между ними не растаяла — она была слишком толстой и высокой, чтобы исчезнуть за один вечер. Но на ней появились небольшие трещины. Они не касались болезненных тем. Не говорили о войне. О Пожирателях. О его роли и её борьбе. Это было табу, оставленное на потом, если этому «потом» суждено было наступить. Но даже без этого они узнали друг о друге больше, чем за все годы знакомства. Наконец, разговор начал стихать. Наступила естественная пауза, наполненная усталым, мирным молчанием. Гермиона потянулась. — Мерлин, уже так поздно, — пробормотала она, бросив быстрый взгляд на магические часы, показывающие половину второго ночи. Драко тоже посмотрел на них и удивился. Он не чувствовал усталости. Напротив, он чувствовал странную, непривычную лёгкость, как будто с его плеч сняли тяжёлый, невидимый груз, который он нёс так долго, что перестал его замечать. — Да, — согласился он и поморщился. Его тело заныло от долгого сидения в одной позе. Они молча прошли к камину. Гермиона остановилась и повернулась к нему. — Спасибо, — тихо сказала она. — За… за разговор. Он кивнул, чувствуя неожиданную неловкость. — Тебе тоже. Это было… информативно. Тебе ведь стало легче? Она кивнула и позволила себе крошечную улыбку уголками губ. — Да. Спокойной ночи, Драко. Он замер на секунду, услышав своё имя. Оно прозвучало странно, но… правильно. — Спокойной ночи, Гермиона. Он взял щепотку летучего пороха из стоящей на полке вазочки, бросил в пламя. Зелёный огонь взметнулся кверху. — Малфой-мэнор, покои Нарциссы Малфой, — произнёс он и шагнул вперёд. Вихрь перемещения, привычный и всё же каждый раз чуждый, подхватил его. Через мгновение он очутился в покоях матери. Комната была тёмной, холодной и пустой после тепла и жизни той столовой на Гриммо. Он стоял посреди комнаты, не двигаясь, пытаясь осмыслить прошедший вечер. Не было сомнений: они оба были довольны друг другом. Не в романтическом смысле — Мерлин, нет. Но они нашли что-то вроде… взаимопонимания. Общего языка. Они смогли говорить. Слушать. Даже смеяться. И это принесло облегчение — глубокое, почти физическое. Гнетущее ощущение одиночества в этой всеобщей беде, страх перед необходимостью делить жизнь с абсолютно чужим человеком — они немного отступили. Оказалось, он не такие уж и разные. У них были точки соприкосновения. Они оба были перфекционистами, оба несли на себе груз ожиданий, оба искали утешения в знаниях и контроле. Драко переместился к себе в покои, разжёг камин щелчком пальцев, сел в кресло и замер, глядя на пламя. Тепло от огня разливалось по телу, но внутри горело другое тепло: тепло того странного, нового ощущения связи, которое теперь было не только тревожным, но и… обнадёживающим? Нет, не то слово. Скорее, менее враждебным. Он думал о Грейнджер. О том, как она обхватывала чашку ладонями, о её усталых, но умных глазах, о том, как она оживлялась, говоря о своих исследованиях. Она была сильной. Невероятно сильной. И он, к своему глубочайшему удивлению, обнаружил, что восхищается этой силой. Не как чем-то абстрактным, а как конкретным качеством человека, с которым ему, по всей видимости, предстояло пройти долгий путь. В своей спальне на Гриммо Гермиона также не могла уснуть. Она лежала в большой кровати, уставившись в темноту потолка, и перебирала в памяти фрагменты вечера. Разговор с Драко не был таким, каким она ожидала. Малфой удивил её. Он не был высокомерным циником. Он был умным, проницательным, и под слоем защитной иронии и усталости от мира она уловила… ранимость. Искренность. Когда он говорил о страхе перед первым полётом, о мечтах об отцовском одобрении, о желании настоящего друга — это не было игрой. Это была правда. И они смогли говорить. По-настоящему. Не как враги, не как невольные союзники по несчастью, а почти как… как люди, которые только что познакомились и обнаружили неожиданное взаимопонимание. Она чувствовала облегчение. Огромное, всепоглощающее. План «узнать друг друга для публики» сработал, но с неожиданной, глубокой отдачей. Теперь она знала, что за фасадом «Драко Малфой» стоит человек. Со своими страхами, мечтами, увлечениями. Со своей болью. И этот человек был… интересным. Сложным. Не оправдывающим прошлое, но и не сводящимся только к нему. Она повернулась на бок, прижав ладонь к груди, к тому месту, где обычно ощущалось лёгкое, трепетное тепло — отзвук связи. Сейчас оно было спокойным, почти умиротворённым, будто убаюканным их долгим, мирным разговором. И тут в её голову, ясно и холодно, как лезвие, вонзилась мысль, от которой всё тёплое, обнадёживающее чувство внутри вдруг замерло. А точно ли всю правду им сказал сэр Орион? Она приподнялась на локте, её сердце тревожно забилось. Ведь Орион знал только свою историю. Историю трагического отказа. И историю Тукан — формальный брак, который спас жизни, но не принёс счастья. История Беллатрисы вообще не походила на них. Но что, если… что если существует иной путь? Не отказ, не формальный союз, и не манипуляция и разрыв. Что, если возможно… принятие? Не просто как вынужденная мера, а как осознанный выбор? Что, если магия, соединившая их, может стать не цепью, а… мостом? Не для того, чтобы потерять себя в другом, а чтобы, приняв другого, лучше понять себя? Она помнила, что читала в дневнике Октанта Блэка: «Заклинание не создаёт любовь. Оно обнажает потенциал для самой глубокой связи, какую только могут разделить два человека». Потенциал. Ключевое слово. Потенциал можно было реализовать по-разному. Можно было превратить его в холодный, безопасный договор, как Тукан. А можно было… попытаться исследовать. Довериться. Попробовать. Мысль была пугающей, почти кощунственной. Довериться Драко Малфою? Тому, кто когда-то желал ей смерти? Но… это был уже не тот мальчик. Это был человек, израненный войной, пытающийся выбраться из тени своего отца и своего прошлого. Человек, который сегодня вечером делился с ней своими детскими страхами и мечтами. Который слушал её. Который рассмеялся над историей с ожившим кроликом. А что, если связь магии была не просто капризом судьбы, а… указанием? Не приговором, а возможностью? Возможностью исцелить старые раны — и его, и свои? Возможностью построить что-то новое на обломках старого мира, который они оба по-своему ненавидели? Она снова легла, уставившись в темноту. Нет, она не влюблялась. Это было бы абсурдно и преждевременно. Но она допускала… возможность. Возможность того, что их вынужденное партнёрство может перерасти во что-то большее. Во что-то настоящее. Не из-за магии, а вопреки всем барьерам, которые эта магия помогла им начать разрушать сегодня вечером. Это было страшно. Невыносимо страшно. Потому что это означало риск. Риск быть отвергнутой. Риск снова обжечься доверием. Риск впустить в свою жизнь человека, чьё прошлое было пятном на её истории. Но альтернатива — холодное, безрадостное сосуществование на протяжении долгих лет, а может, и десятилетий, — внезапно показалась ей ещё более пугающей. Сидеть за одним столом с человеком, которого она начала понимать, и притворяться, что между ними лишь пустота и формальность… это казалось предательством. Она не знала, что делать с этой мыслью. Не знала, осмелится ли когда-нибудь озвучить её вслух. Но мысль уже была там. Зародившаяся, тревожная, опасная и от этого невероятно живая. Как-то тепло в её груди, которое теперь, когда она думала о Драко, о его улыбке, когда он рассказывал о павлине, становилось чуть мягче и увереннее. Гермиона закрыла глаза, пытаясь прогнать эти мысли. Слишком рано. Слишком опасно. Нужно время. Нужны ещё разговоры. Нужно убедиться, что это не иллюзия, не самообман, навеянный стрессом, страхом и одиночеством. Но семя было посажено. И она знала, что оно уже не будет выкорчевано полностью. Оно будет лежать в глубине её сознания, ожидая своего часа. А пока… пока они будут продолжать узнавать друг друга. В темноте комнаты она тихо вздохнула, повернулась на другой бок и попыталась заснуть, но его образ не давал ей покоя. Образ человека, который, как и она, был пойман в ловушку судьбы, но, возможно, начинал видеть в ней не только стены, но и двери.

***

Дождь стучал по оконным стёклам не печально, а как-то назойливо, будто пытался выстучать нетерпеливый, раздражающий ритм. Пэнси стояла в гостиной, обхватив себя руками, и смотрела на темноту за окном. В камине потрескивали поленья, наполняя комнату теплом и ароматом горящей яблони, но внутри неё была лишь глухая, ледяная пустота. Пустота, которая поселилась там несколько недель назад, когда она в последний раз захлопнула дверь перед Гарри Поттером, сказав все те слова, которые, как она считала, должны были раз и навсегда поставить точку. Она повторяла их себе каждый день, каждую ночь, как мантру: «Я недостойна. Его жизнь — это героизм, великие дела. Моя — это тень, стыд, попытка отмыть фамилию от грязи. Я — дочь Пожирателя Смерти. Он — символ победы над всем, что я представляю. Это невозможно. Это больно. Это конец». Но мантра не работала. Пустота не заполнялась. Она лишь расширялась, поглощая вкус еды, краски мира и радость от её скромных успехов. Она просто существовала. И дождь за окном был идеальным сопровождением к этому существованию. Внезапно сквозь шум дождя пробился другой звук — настойчивый стук в дверь. Пэнси вздрогнула. В такую погоду, в такой час она никого не ждала. Она медленно подошла к двери и посмотрела в глазок. И замерла. Сердце, казалось, остановилось, а потом рванулось в бешеной скачке. На пороге, промокший до нитки, стоял Гарри Поттер. Дождевые капли стекали с его чёрных, растрёпанных волос по лицу, с которого было стёрто всё: и привычная уверенность, и улыбка, и даже усталость. Осталось лишь одно — непоколебимая, почти фанатичная решимость. Зелёные глаза горели каким-то странным, незнакомым ей прежде внутренним огнём. Пэнси отшатнулась от глазка и прислонилась спиной к холодной стене. Дышать стало нечем. Что ему нужно? Зачем он пришёл? Она уже всё сказала. Всё разорвала. Лишила себя сна и покоя ради его же блага. Почему он не может просто… оставить её в покое? Стук повторился. — Пэнси! Открой, пожалуйста! В его голосе звучало нечто, от чего внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Она заставила себя дышать. Глубоко. Раз. Два. Потом дрожащими пальцами повернула ключ и открыла дверь на цепочку. Узкая щель, но её было достаточно, чтобы увидеть его целиком. И ощутить исходящую от него волну холодного влажного воздуха, смешанного с его запахом. — Что ты… что ты здесь делаешь, Поттер? — голос её был хриплым. — Впусти меня, Пэнси. Пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить, — он не просил. Он почти умолял, но в этой мольбе была твёрдость, не допускавшая отказа. — Мы уже обо всём поговорили, — выдохнула она. — И не один раз. Я сказала всё, что думала. Ты сказал всё, что хотел. Больше говорить не о чем. Он покачал головой. — Нет. Не обо всём. Я… я не смог сказать главное. Тогда. И сейчас… сейчас должен. Впусти меня. Или я просто останусь стоять здесь до тех пор, пока ты не выслушаешь меня. Он говорил это без вызова, просто как констатацию факта. И она знала — он сделает именно так. Гарри Поттер, с его упрямством, которое могло сравниться разве что с её собственным, стоял бы под дверью всю ночь. Или неделю. Пэнси поджала губы и со злостью на себя, на него, на весь несправедливый мир, захлопнула дверь, сбросила цепочку и распахнула её настежь. — Заходи, — она сделала шаг назад. — И вытри ноги. Он вошёл, и пространство её маленького, уютного дома словно сжалось, наполнившись его присутствием. Он был таким… большим. Таким реальным. Таким мокрым и потерянным, и в то же время таким уверенным. Пэнси машинально щёлкнула пальцами, и его тут же обдало сухим и тёплым воздухом, высушив капли дождя и согревая. — Извини, — пробормотал он. — Я… я не думал о дожде. «Ты никогда не думаешь о таких вещах, когда что-то задумал», — пронеслось у неё в голове, но она промолчала, жестом показав ему пройти в гостиную. Он прошёл уверенно, хотя был здесь всего несколько раз. Пэнси последовала за ним, чувствуя себя чужой в собственном доме. Гостиная была маленькой, обставленной просто, но со вкусом: мягкий диван, пара кресел, камин, книжные полки, заполненные в основном старыми романами. Гарри остановился посреди комнаты и повернулся к ней. Пламя камина освещало его профиль, и он был прекрасен в этот момент. Дико, опасно, неистово прекрасен. И от этого было ещё больнее. — Садись, — сказала она, указывая на кресло. Сама осталась стоять у камина, скрестив руки на груди, создавая максимальную дистанцию. Он послушно опустился в кресло, но не откинулся на спинку. Он сидел на самом краю, локти на коленях, руки сцеплены так, что костяшки побелели. Он ждал, пока она сядет. Упрямый. С тихим, почти неслышным вздохом поражения Пэнси опустилась на диван напротив, упрямо держа дистанцию. — Ну? — произнесла она, и её голос дрогнул. — Говори. Последний раз, как ты и сказал. И потом… потом уходи. И оставь меня в покое. Пожалуйста. Он посмотрел на неё и покачал головой. — Я не смогу оставить тебя в покое, Пэнси. Никогда. Потому что… потому что я должен сказать тебе всю правду. Всю. Я больше не могу молчать. Я носил это в себе слишком долго. И это меня убивает. Он сделал паузу, словно набирал воздух для прыжка в пропасть. — Я люблю тебя. Три слова. Простые. Банальные. Сказанные тысячами людей каждый день. Но из его губ, в этой тихой, дождливой комнате, они прозвучали как гром среди ясного неба. Как заклинание, сносящее стены. Пэнси отшатнулась, будто её ударили. — Не… не говори этого, — прошептала она, чувствуя, как предательские слёзы подступают к глазам. — Не смей. Это неправда. Это… это жалость. Или чувство долга. Или что-то ещё, но не… — Это правда, — перебил он. Гарри поднялся с кресла. Он сделал два шага вперёд и опустился перед ней на корточки, так, что их лица оказались на одном уровне. Он был так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, видела родинку над бровью и крапинки в зелёных глазах. — Я люблю тебя, — повторил он, и теперь эти слова звучали тише, но ещё твёрже. — Это началось ещё в школе, когда ты была язвительной и высокомерной принцессой, которая всегда была готова уколоть меня или Рона, но при этом… при этом в твоих глазах никогда не было той настоящей, животной злобы, как у некоторых. Ты играла роль. Играла хорошо. Но иногда, очень редко, я ловил на себе твой взгляд, когда ты думала, что никто не видит. И в нём не было ненависти. Было любопытство. И… понимание. Странное понимание человека, который тоже несёт какой-то груз. Он осторожно, будто боясь спугнуть, протянул руку. Его пальцы, тёплые и сильные, обхватили её холодные ладони. Она попыталась выдернуть их, но он сжал крепче — не больно, но так, что отступить было невозможно. Пэнси не могла дышать. Слёзы текли по её щекам беззвучно, горячими ручейками. Она пыталась отвернуться, но он другой рукой мягко коснулся её подбородка, заставив снова встретиться с ним взглядом. — И потом, когда мы начали… это. Наши встречи. Наши разговоры. Ты никогда не лебезила передо мной. Никогда не пыталась сделать вид, что я какой-то особенный. Ты спорила со мной. Смеялась над моими глупыми шутками. Ты видела во мне не «Гарри Поттера», а просто Гарри. И я… я видел тебя. Не Пэнси Паркинсон, дочь Пожирателя. А Пэнси. Умную, саркастичную, невероятно сильную женщину, которая любит читать сентиментальные романы про магов викторианской эпохи, которая умеет печь идеальное шоколадное печенье, у которой смех звучит как звон колокольчиков, и которая прячет свою доброту за стеной язвительности, потому что боится, что её используют и предадут. Он замолчал, и тишина в комнате стала густой, наполненной биением двух сердец. — Я люблю тебя, — сказал он в третий раз, и теперь эти слова звучали как обет. Молитва. — Я не вижу рядом с собой никого, кроме тебя. Когда ты рядом, мир обретает смысл. Краски становятся ярче. Он прижал её ладони к своей груди, и она почувствовала под пальцами бешеный стук его сердца. Оно билось в такт её собственному, сбившемуся, испуганному, но жаждущему поверить. — Я знаю, что ты говорила. Про недостойность. Про прошлое. Про разность наших миров. И знаешь что? Это всё ерунда. Полная ерунда. Твоё прошлое — это часть тебя. Оно сделало тебя сильнее. Оно не определяет тебя. То, что ты сделала после — вот что определяет. Твоя честность. Твоя воля. Твоя… твоя доброта, которую ты так тщательно прячешь. Мой мир — это не только битвы и героизм. Это ещё и тихие вечера, и чай, и разговоры ни о чём, и желание приходить домой к тому, кто тебя понимает. И этот мир… он пуст без тебя. Он перевёл дыхание. — Я не прошу тебя забыть прошлое. Я не прошу тебя измениться. Я прошу… дай мне шанс. Дай нам шанс. Позволь мне любить тебя. Позволь быть рядом. Делить с тобой всё — и хорошее, и плохое. Не как герой и грешница. А просто как Гарри и Пэнси. Два сломленных, упрямых человека, которые нашли друг в друге то, чего не хватало каждому. Он умолк. Закончил. И теперь сидел перед ней на корточках и смотрел с надеждой и страхом быть отвергнутым. Пэнси не могла говорить. Слова, все те разумные, правильные слова о недостойности, о разности миров, о том, что он заслуживает лучшего, — все они рассыпались в прах перед этой тихой, оглушительной исповедью. Перед этой любовью, которая не была слепой — она видела её, настоящую, со всеми шрамами и изъянами, и принимала. Более того — ценила. Она смотрела на него — на это знакомое, дорогое лицо, на глаза, полные надежды, на его сильные руки, держащие её так бережно, будто она была сокровищем. И чувствовала, как та ледяная пустота внутри, та крепость, которую она так тщательно выстраивала неделями, начинает трещать и рушиться. Он видел её. По-настоящему. И любил. Не вопреки её прошлому, а… вместе с ним. Со всей её сложностью, болью и страхами. Он не предлагал ей стать другой. Он предлагал ей быть собой — рядом с ним. И в этот момент она поняла, что её отказы и решимость «не тянуть его вниз» были не чем иным, как трусостью. Страхом поверить, что такое возможно. Страхом снова открыться и быть раненой. Страхом, что его любовь окажется иллюзией, миражом, который исчезнет, когда он увидит её «настоящую», ту, что скрывалась за стеной. Но он уже видел. И любил. С тихим, сдавленным всхлипом она попыталась вытащить одну руку. Он отпустил её, и в его глазах мелькнула тень боли, будто он решил, что это отказ. Но она не отказывалась. Она подняла дрожащую руку и осторожно сняла с его лица очки. Положила их на диван рядом. А потом её пальцы, всё ещё дрожа, коснулись его щеки и смахнули слезу. — Ты… идиот, — прошептала она дрожащим голосом. — Полнейший, безнадёжный идиот. Прийти ко мне в такой час. Говорить такие… такие вещи. В его глазах засветилась робкая надежда. — Но… это правда. Вся, до последнего слова. — Я знаю, — выдохнула она. И это было правдой. В глубине души она всегда это знала. Чувствовала. Но боялась признаться даже себе. — Именно поэтому ты идиот. Потому что… потому что я тоже. Она видела, как он замер, как его глаза расширились. — Что? — шёпотом. — Я тоже люблю тебя, — сказала она, и эти слова, наконец, вырвались наружу и принесли не боль, а невероятное облегчение. — Давно люблю. И наши встречи… и ты был таким… настоящим. И добрым. И смешным. И упрямым. И… и моим. Только моим в те редкие моменты, когда мы были одни. И я так боялась это потерять, что решила уничтожить первой. Потому что это казалось менее болезненным, чем ждать, когда ты поймёшь свою ошибку и уйдёшь. Слёзы текли по её лицу. — Я недостойна тебя, Гарри. Это правда. Но не потому, что я Паркинсон, а ты Поттер. А потому что я трусиха. Я не верила, что такое возможно. Что ты можешь… полюбить такую, как я. Он покачал головой, и на его губах появилась улыбка — нежная и счастливая. — Ты не трусиха, — тихо сказал он. — Ты — самая смелая женщина, которую я знаю. И ты достойна всего на свете. И особенно — быть счастливой. Со мной. Если… если ты захочешь. Он всё ещё сидел на корточках и держал её руку в своей. Пэнси посмотрела на него — на своего героя, своего идиота, своего Гарри. На человека, который видел её насквозь и всё равно любил. Который предлагал не сказку, а реальность — сложную, болезненную, но их общую. И она поняла, что у неё больше нет сил отказываться. Есть только одно — головокружительное желание прыгнуть в эту пропасть с верой в то, что он поймает. Что они поймают друг друга. Пэнси кивнула. — Да, — прошептала она. — Хочу.