Фиктивный брак. Начать сначала

Воздух в бальном зале Министерства был таким густым, что каждый вдох казался усилием. Тяжёлый и едкий аромат дорогой парфюмерии смешивался с цветочными нотами гигантских композиций из орхидей и лилий, но под этой сладкой маской скрывалось нечто другое. Запах амбиций, холодный аромат высокомерия, приторная сладость лицемерия, и, наконец, едкая, горькая пыль предрассудков, поднимавшаяся с каждым шагом. Гигантские хрустальные люстры казались созданными из лунного света и заливали зал ослепительным светом. В нём не было мягких переходов или нежных полутонов. Всё было выверено, отполировано, выставлено на всеобщее обозрение: каждая складка на баснословно дорогих одеждах, блеск драгоценных камней в тиарах, сияние холодных улыбок. Это был не праздник. Это был аукцион статусов и брачных договоров, тщательно замаскированный под веселье. Гермиона стояла у окна, и отражение казалось ей чужаком, заблудшей душой, случайно попавшей в этот золотой кошмар. Её платье — глубокого сапфирового цвета, как ночное небо над пустыней, — было её бронёй. Тяжёлый шёлк струился вдоль тела, не облегая, а лишь намекая на линии талии и бёдер. Длинные рукава, высокий ворот, подчёркивающий изящество шеи, и лишь одна деталь — тонкая, почти невидимая серебряная вышивка по краю ворота и манжет, изображавшая древние руны защиты. Не украшение, а заклинание, вышитое нитью. Волосы, эти великолепные каштановые кудри, Стиви собрал в сложный узел на затылке и украсил бриллиантовыми заколками в виде звёзд. Серёжки — сапфиры в оправе из платины, что с хитрой улыбкой преподнёс ей Гарри. Что-то баснословно дорогое и фамильное, однозначно. И никаких колец, ожерелий или тиар. Гермиона выглядела прекрасно, и своим изяществом и красотой затмевала напыщенных и разодетых аристократок. Но ничто не может защитить от ощущений, которые проникают под кожу, минуя все барьеры. Гермиона чувствовала чужие взгляды. Они не были просто любопытными или оценивающими. Они были липкими, как паутина, неприятными, как прикосновение слизи, ползучими, словно пытались проникнуть под кожу. Эти взгляды скользили по ней отовсюду: из-за вычурных вееров, за которыми прятались перешёптывающиеся дамы; поверх краёв бокалов с искрящимся, но кислым шампанским (кто-то снова сэкономил); из тени массивных, готических стульев, где восседали патриархи древних семей. Одни взгляды принадлежали старой чистокровной аристократии — людям, в чьих глазах она навсегда останется «этой маглорождённой выскочкой, возомнившей о себе». В этих взглядах читалось не просто пренебрежение, а глубокая неприязнь к самому факту её существования. Другие взгляды исходили от новых политических кланов, выросших на пепелище войны. В них горел не холод, а жадный, хищный огонёк: одни жаждали скандала, зрелища, падения одной из знаковых фигур послевоенной Британии; другие мечтали примазаться, использовать её близость к Поттеру. Взгляды женщин были особенными. Они оценивали не столько её красоту и стоимость драгоценностей, сколько близость к силе и власти. Конкретнее — к Гарри Поттеру, живому символу. В этих взглядах плескалась зависть, смешанная с презрением к её происхождению и нескрываемым любопытством: как она, простая грязнокровка, умудрилась оказаться в самом сердце их мира? Этим людям было неинтересно, что Гермиона занимает свою должность не за красивые глаза и не за общение с Поттером. Они давно сделали свои выводы, и правда им была не нужна. Кому интересно, что она входит в род Блэков? Куда интереснее шептаться о том, что статьи Скитер много лет назад всё-таки были правдой. Иначе… зачем ещё национальному символу продолжать поддерживать связь с Грейнджер? А ведь Гарри предлагал ей дать разрешение Кингсли на обнародование правды… но она отказалась. Что-то внутри шептало, что ещё не пришло время. Достаточно того, что об этом знают не члены семьи. Гермиона стояла, гордо выпрямив спину и приподняв подбородок. Та самая стать, которой учили девочек в чистокровных семьях с рождения… Её лицо было маской спокойного, почти академического интереса, как будто она наблюдала за любопытным, но не слишком этичным экспериментом. Но внутри… Внутри всё кипело, клокотало и метало молнии. Шёпот вокруг не стихал ни на секунду. Он сливался в тихий, но назойливый гул, похожий на жужжание гигантского роя разъярённых ос. Она ловила обрывки фраз и сдерживала желание закатить глаза: «…Грейнджер… какая наглость явиться сюда…» «…ну с Поттером, конечно, он таскает её за собой повсюду, как собачку…» «…до меня дошли слухи, что Гринграсс чем-то недоволен, и там фигурировала Грейнджер…» Гермиона поймала ободряющий взгляд Гарри и едва заметно улыбнулась. Она представила себе лица этих напыщенных снобов, если бы сказала правду. Правду о том, кто она на самом деле. Что они все по сравнению с ней — грязнокровки. Что магия указала на неё, как на истинную пару для Драко Малфоя. Что Астория Гринграсс настолько глупа, что важную церемонию превратила в фарс. Что её магическая сила превосходит их детей и даже их самих. Чистокровные фанатики… с по-настоящему грязной кровью. Она представила, как все эти улыбки сползают с лиц, как в глазах вместо высокомерия появляется настоящий, животный страх. Страх не перед её происхождением, а перед ней. Перед той силой воли, умом и мощью, которые она воплощала. Но это был лишь мираж, сладкий яд, который она не могла себе позволить. Она знала — тогда всё станет в тысячу раз хуже. Скандал достигнет небес, а это никому не нужно. По крайней мере, сейчас они не притворяются. Их презрение, их высокомерие, их зависть — всё на поверхности. Это честная, пусть и отвратительная правда. Но что будет, когда появится Драко? Когда им придётся изобразить хотя бы тень… чего? Связи? Заинтересованности? Дружбы? Как отреагирует этот зал? Гул перерастёт в ропот? В ледяное молчание? Рядом, как живое воплощение непоколебимой поддержки, стоял Гарри. На нём был чёрный костюм, и он выглядел скучающим. Его лицо явно говорило всем: «Я не хочу быть здесь, но долг обязывает. А ещё вы все мне не нравитесь». Его поза была расслабленной, руки скрещены на груди, но зелёные глаза, скользящие по залу, были глазами охотника, а не гостя. Он чувствовал напряжение Гермионы, будто сам испытывал его. Не поворачивая головы, он выгнул тёмную бровь. Беззвучный, но понятный вопрос: «Всё в порядке? Ты держишься?» Гермиона ответила едва заметным кивком. А затем закатила глаза с таким красноречивым выражением скуки и раздражения, что Гарри едва сдержал смех. Он знал её слишком хорошо. Знал её храбрость в настоящей битве и ледяное, всепоглощающее отвращение к этой фальшивой, светской битве тщеславия. Но его усмешка быстро угасла. Лицо помрачнело, стало сосредоточенным, почти суровым. Его взгляд начал методично сканировать зал. Он искал кого-то. Искал напряжённо, почти отчаянно, с той особой настойчивостью, с какой ищут нечто потерянное и очень важное. Гермионе не нужно было спрашивать, кого он высматривал. Пэнси Паркинсон. И её здесь не было. И, возможно, это было к лучшему. Гарри и Пэнси только-только нашли друг друга. Их отношения были хрупкими, и их нужно было оберегать от любых сквозняков. А этот бал был ураганом. Пэнси, с её тяжёлым грузом прошлого, с её ещё не зажившими ранами от общественного осуждения, явно не была готова снова оказаться под лупой всеобщего внимания. Её отсутствие было щитом. Для неё самой. И для их едва зародившегося чувства. Гермиона мысленно пожелала им обоим сил. Она понимала это чувство — стоять на краю пропасти нового, страшного, но возможного будущего. И вдруг… Без предупреждения. Без видимой причины. По её коже ледяной змейкой поползли мурашки. Не от сквозняка — воздух был неподвижным и душным. Не от страха — страх был её старым знакомым, и он гнездился глубже. Это было что-то иное. Физическое, почти осязаемое ощущение внимания. Но не того рассеянного, липкого внимания толпы. Чей-то взгляд упёрся ей точно между лопаток и был тяжёлым и изучающим. И в нём была сила. Не магическая, а личностная. Сила воли, концентрации, цели. Инстинктивно, даже не успев осознать, её тело среагировало само. Спина выпрямилась ещё больше, плечи расправились, отбрасывая невидимую тяжесть. Подбородок приподнялся на ещё один, гордый градус. Это был не жест защиты или страха. Это был вызов. Признание. Приготовление к встрече. «Я чувствую тебя. Я знаю, что ты там. И я готова». А вот и он. Гермиона не обернулась. Не нужно было. Она чувствовала это по тому, как замирали разговоры на его пути, будто он нёс с собой зону тишины. По тому, как менялся гул зала — из равномерного шипения он превращался в нарастающий, приглушённый ропот удивления, любопытства, а кое-где — плохо скрываемой злобы. По тому, как взгляды, до этого блуждавшие по ней, теперь устремлялись куда-то позади, фокусируясь на одной точке. И главное, по тому, как знакомое, трепещущее тепло в её груди — их общая, проклятая и благословенная связь — вдруг вспыхнуло. Из тлеющего, почти незаметного уголька оно превратилось в ровное, уверенное, пульсирующее пламя. Оно не жгло. Не причиняло боли. Оно просто было. Наполняло. Соединяло. Информировало одним лишь своим существованием: «Он близко. Он здесь». И затем он появился рядом, обойдя её с левой стороны. Не стремительно, не с театральным входом, на который способны некоторые. Спокойной, уверенной, почти небрежной походкой человека, который знает себе цену и которому глубоко наплевать на мнение большинства в этом зале. Драко. Он был одет не в традиционные аристократические мантии с вышитыми драконами и семейными гербами. На нём был идеально сидящий, классический чёрный костюм. Под ним — шёлковая жилетка и белоснежная рубашка с высоким, жёстким воротником. Но вместо галстука или бабочки — небольшой шейный платок, сложенный небрежно, но с таким изяществом, что это небрежность выглядела дороже любой тщательности. Никаких фамильных драгоценностей. Ни массивных колец, ни цепочек. Только один простой серебряный перстень на мизинце левой руки, с едва заметным, стилизованным изображением дракона и буквой М — настолько тонкой, что её можно было принять за простую насечку. Его светлые, почти платиновые волосы были аккуратно убраны со лба, но несколько прядей непокорно выбивались, смягчая строгость образа. Лицо — бледное, с резко очерченными скулами и твёрдым подбородком. На нём лежала привычная маска сдержанности, почти холодности. Но глаза… Его глаза цвета зимнего неба перед снегопадом, встретившись с её взглядом, не были холодными. В них читалось множество эмоций: усталая, но несгибаемая решимость; отголоски той же тревоги, что клокотала и в её душе; глубокая усталость от всего этого цирка; и что-то новое — волнение за неё. И… и это почему-то было приятно. Весь зал замер. Музыка, до этого игравшая лёгкий, ненавязчивый вальс где-то на заднем плане, не смолкла, но казалось, что её заглушила эта внезапная, оглушительная тишина ожидания. Даже звон бокалов, смех, шёпот — всё стихло. Сотни пар глаз — блестящих, колючих, жаждущих — приковались к ним. Даже Гарри, стоявший рядом, напрягся, его расслабленная поза сменилась на стойку бойца. Он непроизвольно прижал ладонь к груди, где лежала палочка. Драко не обратил на это никакого внимания. Как будто Гарри, зал, весь этот мир просто перестали для него существовать. Он смотрел только на неё. Слегка склонил голову — не поклон, а скорее вежливое, уважительное приветствие равного. — Мисс Грейнджер, — произнёс он. Его голос был ровным. Простая констатация факта их встречи в этом конкретном месте и времени. — Мистер Малфой, — ответила Гермиона, кивнув в ответ. Её голос прозвучал удивительно спокойно, даже для неё. Наступила пауза. Короткая, всего на несколько секунд, но в этом всеобщем напряжённом внимании она растянулась в бесконечность. Они стояли друг напротив друга, разделённые всего полуметром пространства, но в то же время связанные тёплой, живой нитью, что пульсировала у них под рёбрами. Казалось, весь зал, все эти напыщенные, важные персоны, затаили дыхание, ожидая: что дальше? Оскорбление? Язвительная колкость? Новая скандальная сцена, достойная светской хроники? Драко сделал шаг вперёд. Не агрессивный, не стремительный. Просто сокращая дистанцию до той, что была приемлема для приватного разговора в таком публичном месте. Его взгляд на мгновение скользнул на Гарри, и он кивнул ему с той же нейтральной, непроницаемой вежливостью. Одно слово, сказанное беззвучно губами: «Поттер». Гарри ответил едва заметным движением подбородка, его лицо оставалось каменной маской, но в зелёных глазах, сузившихся до щёлочек, вспыхнуло отчётливое, немое предупреждение: «Смотри у меня». Затем Драко снова перевёл взгляд на Гермиону. И произнёс фразу, от которой у неё на мгновение перехватило дыхание — не от содержания, которое было вполне обыденным, а от того, как он её сказал. Без пафоса. Без намёка на игру. Спокойно. Искренне. Как будто они были в той самой маленькой кофейне, а не в эпицентре социального урагана. — Вы прекрасно выглядите, — сказал он, и его голос приобрёл лёгкую, тёплую окраску, которую она слышала впервые. — Это платье… — он сделал едва заметную паузу, его взгляд скользнул по линии её плеча к складкам ткани у запястья и вернулся к её лицу, — …вам идёт этот цвет. Напоминает ночное небо где-нибудь в горах, где звёзды такие яркие, что кажется, до них можно дотронуться. Это не была лесть. Лесть звучала бы слаще. Это было… наблюдение. Он увидел женщину в красивом платье, и этот образ вызвал в нём ассоциацию с чем-то далёким, чистым и прекрасным. Гермиона почувствовала, как по её щекам, вопреки всем усилиям железного самоконтроля, разливается лёгкий, предательский румянец. Она не ожидала этого. Ожидала формальностей, обсуждения погоды («Ужасная духота, не правда ли?»), может быть, намёка на бал или на последние новости Министерства. Но не этого. Это было слишком лично. Слишком… по-настоящему для такой сцены. — Спасибо, — ответила она, и её голос прозвучал немного сдавленно и чуть более хрипло, чем она ожидала. — Вы… — её взгляд бегло оценил его строгий, но безупречный образ, — …тоже вполне презентабельно. Уголок его губ дрогнул — не улыбка, а скорее что-то вроде признания её ответного, лёгкого удара. В его глазах мелькнула искорка чего-то живого, почти озорного. — Стараюсь соответствовать обстановке, — сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая, усталая ирония. — Хотя должен признаться, предпочитаю для встреч места менее… освещённые. И с меньшим количеством зрителей, чей слух настроен на частоту светских сплетен. Он говорил тихо, но достаточно громко, чтобы их могли расслышать ближайшие «слушатели», жадно ловившие каждое слово. И в его словах был не просто сарказм, а лёгкое, изящное презрение, направленное на всю эту показную, вымученную помпезность бала. Гермиона почувствовала неожиданный, острый приступ солидарности. Он тоже ненавидел это. Так же, как и она. Возможно, даже больше, потому что он вырос в этом мире и знал все его язвы изнутри. — Я полностью разделяю ваши предпочтения, — сказала она, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала искренняя, живая нота, лишённая защитной скорлупы. — Кофейни, например. Там пахнет кофе и печеньем, а не тщеславием и страхом. Драко кивнул, и в этом кивке было что-то вроде общего кода. Благодарность за намёк на их недавнюю встречу в «Позолоченном листе». За это крошечное, общее, секретное пространство среди всего этого безумия. За то, что она напомнила ему, что за пределами этого зала существует другая реальность. — Возможно, нам стоит обсудить сравнительные преимущества разных сортов кофе над шампанским подробнее, — сказал он, и его взгляд на мгновение стал более пристальным, изучающим, словно он пытался прочесть что-то помимо её слов. — В более… подходящей обстановке. Но поскольку мы здесь… — он выдержал паузу и предложил ей руку. Не для того, чтобы вести её куда-то, а просто как жест. Как начало. Как публичный, несомненный знак. — Могу я предложить вам танец? Музыка, кажется, подходящая. И, полагаю, это лучше, чем продолжать слушать шипение. Это был вызов. Не ей. Всему этому залу. Всем этим сплетникам и лицемерам. Он публично, на глазах у всего высшего света магической Британии, предлагал ей, Гермионе Грейнджер, маглорождённой, героине войны танец. Это было смело. Безрассудно. Идеально рассчитано. И невероятно эффективно как первый, оглушительный залп в их общей «легенде». Гермиона замерла. Её взгляд инстинктивно встретился со взглядом Гарри. В его зелёных, теперь ещё более тёмных от сосредоточенности глазах она прочитала целую гамму эмоций. Но увидела главное — безусловную поддержку. Гарри едва заметно кивнул ей. Беззвучное: «Твоя игра. Ты ведёшь. Я на подстраховке. Всегда, мелкая». Она посмотрела на протянутую руку Драко. Руку с длинными, изящными пальцами, без малейшей дрожи, без напряжения. Руку, которая когда-то указывала на неё в школьном дворе с высокомерным презрением, а теперь лежала ладонью вверх, предлагая партнёрство в этом безумном, символическом танце их новой реальности. Она чувствовала, как сотни глаз впиваются в неё, в её лицо и руку, ожидая реакции. Отказ стал бы скандалом, подтвердил все прежние слухи об их взаимной ненависти, сделал их обоих посмешищем и обрёк на ещё большие сложности. Принятие… принятие было шагом в неизвестность. Но это было то, что они должны были сделать. Рано или поздно. И Гермиона медленно, с грацией, которой сама от себя не ожидала, словно это платье и эта ситуация пробудили в ней спящую королеву, подняла свою руку и положила её на его. Его пальцы — тёплые и уверенные — мягко, но неотвратимо сомкнулись над её костяшками, не сжимая, а заключая в надёжную, почти невесомую клетку. Его прикосновение было электризующим. И в тот же миг пламя в её груди вспыхнуло ярче, горячее, посылая волну не просто тепла, а глубокого, пульсирующего удовлетворения по всему телу, до кончиков пальцев на ногах. Это не было неприятно. Это было… завершающе. Целебно. Как будто какая-то важная часть сложного пазла, наконец встала на своё место с тихим, идеальным щелчком. — С удовольствием, мистер Малфой, — сказала она и улыбнулась. Драко повёл её на паркет. Толпа расступалась перед ними почти автоматически, образуя живой, узкий коридор из изумлённых, возмущённых, восхищённых, завистливых лиц. Музыка, тот самый вальс, зазвучала чуть громче, увереннее, словно дирижёр оркестра тоже понял историческую важность момента и дал знак музыкантам. Драко посмотрел на Гермиону, сжал её руку в своей. И они начали танцевать. Это не был страстный, близкий, интимный танец. Между ними сохранялась дистанция, продиктованная строгими правилами приличия — не больше и не меньше ладони. Их движения сначала были точными, выверенными, почти механическими, как у солдат на параде. Но по мере того как они кружились под меланхоличные, но прекрасные звуки вальса, что-то начало меняться. Что-то невидимое, но ощутимое. Их взгляды, сначала избегавшие длительного контакта, теперь начали встречаться и задерживаться друг на друге. — Ты держишься превосходно, — тихо сказал Драко, его губы почти не шевелились, слова были предназначены только для неё, утонув в музыке. — Я ожидал… не знаю, большей скованности. Или гнева. — Практика, — так же тихо, почти шёпотом, ответила Гермиона, совершая плавный, идеальный поворот под его руководством. — Ты тоже не провалился. Пока что, — добавила она. Он усмехнулся — коротко, беззвучно, но его глаза блеснули. — Весь вечер репетировал перед зеркалом в гардеробной. Боялся, что наступлю тебе на ногу в самый ответственный момент и погублю всю нашу хитроумную затею с первого же шага. Мама сказала бы, что это будет «непростительным нарушением этикета и личной трагедией». — Мои ноги, — парировала Гермиона с усмешкой, — закалены годами уклонения от вещей куда более опасных, чем твои, пусть и очень элегантные, но потенциально неуклюжие туфли, Малфой. Бегство от тролля в первом классе даёт определённые навыки координации. Он замер на мгновение в движении, глядя на неё, и в его взгляде появилось нечто новое — не изумление, а глубокое, почти уважительное признание. — Знаешь… — начал он, и его голос стал практически неслышным, он был предназначен только для её ушей, — когда я стоял там, у входа, и видел тебя… всю эту толпу гиен вокруг тебя… я думал о том, как же ты, наверное, всё это ненавидишь. Каждую секунду. И мне… мне захотелось извиниться. Не формально. А по-настоящему. За то, что наша… ситуация… втянула тебя в этот фарс и изменила жизнь. И… — он сделал паузу, ища слова, — …и поблагодарить. — Поблагодарить? — она удивлённо приподняла бровь, не прерывая танца. — Да, — кивнул он. — За то, что ты не сбежала. Не спряталась. За то, что стоишь здесь. Со мной. Это… это требует мужества. Такого, на какое, я уверен, не способно большинство обитателей этого зала. Они ломаются под грузом куда меньших неприятностей. — Мне тоже страшно, Малфой, — призналась она. — До дрожи. Но я всегда верила, что лучший способ победить страх — это встретить его лицом к лицу. Посмотреть ему в глаза. Или… — её губы тронула лёгкая, почти невидимая улыбка, — …или заставить его танцевать с тобой вальс под звуки плохого оркестра и взгляды сотни лицемеров. На его губах промелькнула настоящая, хоть и сдержанная, улыбка. Она преобразила его, сбросила с него несколько лет тяжёлого груза, проступивших преждевременными морщинками у глаз. Он вдруг показался моложе. — Хорошая стратегия, — сказал он, и в его голосе зазвучал лёгкий смех. — Держу пари, она подробно изложена в каком-нибудь древнем трактате по военному делу или философии стоиков, который ты проглотила, когда тебе было… ну, скажем, девять лет? — Семь, — поправила она, и её губы дрогнули. — «Искусство войны» Сунь-цзы. Глава о том, как использовать территорию противника против него самого. Этот бал — определённо территория противника. Драко закатил глаза с красноречивым выражением, и Гермионе захотелось фыркнуть. И в этот момент, кружась под печальные, прекрасные звуки вальса, под взглядами всего своего мира, который вдруг стал общим, они оба почувствовали нечто большее, чем просто страх и взаимное напряжение. Не любовь. Конечно же, нет. Это было бы слишком просто, быстро и нереально. Но была близость. Неожиданная и приятная. И единство. Они были в одной лодке. В самом центре шторма. И это осознание, вместо того чтобы раздавить их поодиночке, странным, почти магическим образом облегчало груз. Потому что теперь этот груз, эта безумная ситуация, это бремя — делилось на двоих. И делилось не как наказание, а как общая задача, общая битва, общая загадка, которую предстояло решить. Вместе. Танец подходил к концу. Музыка затихала, переходя в нежные, затухающие аккорды. Они замедлили движение, почти остановились. Он по-прежнему держал её руку в своей, а её ладонь всё ещё лежала на его плече, и Гермиона чувствовала под тонкой тканью пиджака твёрдые мышцы и тепло тела. На мгновение, последнее мгновение танца, они просто замерли, стояли и смотрели друг на друга. И в этом взгляде, в этих нескольких секундах тишины между последней нотой и началом аплодисментов, было слишком много невысказанного: глубокое облегчение от того, что первый, самый страшный публичный акт прошёл; признание в силе и стойкости друг друга; тень уважения, перерастающего во что-то более тёплое; и пугающая, манящая, невероятная возможность чего-то большего, что висела в воздухе между ними, осязаемая, как запах грозы после долгой засухи. — Спасибо за танец, мисс Грейнджер, — громче сказал он, отпуская её руку и отступая на шаг, возвращаясь в рамки приличий и ролей, которые они должны были играть перед зрителями. — Взаимно, мистер Малфой, — кивнула она, тоже отступив, чувствуя внезапную пустоту там, где секунду назад была его тёплая ладонь. Он ещё секунду постоял, глядя на неё, его взгляд был тяжёлым, полным невысказанных мыслей. Потом он кивнул Гарри, который подошёл к ним и наблюдал за всей сценой. И затем, повернувшись, Драко направился к безмятежно улыбающейся Нарциссе, унося с собой новый виток шёпота, ропота, обсуждений, но уже другого качества. Теперь в них было меньше чистой злобы и больше изумления, любопытства, недоумения и даже… зарождающегося интереса. Гермиона вернулась к Гарри. Он молча протянул ей бокал с прохладной водой. Она сделала большой, жадный глоток. — Ну? — тихо спросил Гарри, его глаза всё ещё бдительно скользили по залу. — Ну… — она выдохнула, и в этом выдохе было облегчение, усталость и что-то вроде торжества. — Он не наступил мне на ногу. Не сказал ничего идиотского. И, кажется, мы оба не только выжили, но и… сделали то, что планировали. Гарри хмыкнул, и в его голосе прозвучала смесь восхищения и остаточного недоверия. — Больше чем выжили, мелкая. Вы устроили настоящее первоклассное шоу. Наверное, так и нужно было сделать. Но я всё равно считаю, что моё предложение было куда лучше. — Позволить Кингсли официально представить меня этим индюкам? Упаси Мерлин, Гарри. Ты же знаешь, что завтра утром твоя почта бы стала в несколько десятков раз больше. Ещё бы: на сцене появился новый товар… Так что нет, вариант с балом идеален для нас. Гермиона вздохнула, но на этот раз вздох был не тяжёлым, а освобождающим. Миссия, действительно, была выполнена. Первый, самый тяжёлый шаг был сделан. Она посмотрела в толпу, в которой исчез Драко, и снова почувствовала тепло в груди. Теперь оно было не тревожным и не пугающим. Оно было спокойным. Удовлетворённым. Почти… одобряющим. Как будто сама магия, та сила, что связала их, одобрила этот первый, робкий, но смелый шаг навстречу друг другу в этом безумном мире. Гермиона не знала, что будет дальше. Вероятно, завтра газеты взорвутся сенсациями. На неё обрушится новая волна осуждения. Им придётся пройти через ещё десятки таких балов, встреч и танцев. Но теперь она знала одно: с каким бы противником, вызовом или даже партнёром ей ни пришлось иметь дело в этой новой, странной жизни, она не будет одна. Рядом с ней будет не только Гарри, но и… Драко.