Маг и я

      71

      — Paņem jau šo sasodīto banknoti!       Предостерегающее шипение.       — Guzja-Guzja-Guzja. Tu esi slikts putns! — Клоун предпринял отчаянную попытку, протягивая разноцветные купюры разозленному гусю.       Гузя дернул шеей, выхватив «зелененькую», да так резко, что клоун подскочил как ужаленный. И, несмотря на запоротый трюк, порылся в кармашке и протянул Гузе угощение.       — Каспар Илмарович! — Терпение Саши лопнуло, но немолодые годы клоуна вынуждали сохранять почтительный тон. — В таком духе вы нафаршируете Гузю тыквой. Если вы будете угощать его после каждого провала, он и дальше стараться не будет.       — Ага! — Чуть не плача, запричитал Каспар Илмарович и снизошел до русского. — Легко вам говорить! Не угощать! Тогда эта тварь меня вообще к себе не подпустит. Все руки искусал, падла!       — Не выражайтесь. — Саша, не страшась, взял Гузю, перевернул его на спину и поводил красным шариком у клюва. Когда Гузя затих, Саша продолжил: — Приберегите такие выражения для долгих часов в очереди. У нас тут учреждение культуры, а не базар.       — Вот на базар и чешите коверного искать! — Упер руки в бока Каспар Илмарович. — Я с вами до петухов тут сидеть не нанимался! Это произвол! Я в местком жаловаться буду!       И в самом деле, уже перевалило за полночь.       — Гирша Натанович, что вы на это скажете?       Фэлл рассеянно покатал в руках шары баодинга и испустил глухое:       — На сегодня вы свободны, Каспар Илмарович. Это касается всех.       Девчонки недоуменно переглянулись и весело поскакали за форганг.       — Маэстро, с вами все в порядке? — Саша перешагнул манежный бортик и встал подле кресла Фэлла.       — А? — очнулся тот. Мыслями он явно был где-то далеко. И уже не первый день.       — Я говорю, что сменка Стручковского никуда не годится. Неужели вы не видите?       Не дожидаясь приглашения, Саша занял соседнее кресло. Фэлл, сам того не зная, загнал себя в тупик: сел с самого края ряда. Просто отсесть не выйдет, придется вставать и пересаживаться на соседний.       Фэлл не стал.       — Допустим, вижу. И что? Ведь он прав: он не нанимался с нами всю ночь куковать. Его кто-то утверждал тут? Нет. Скажи еще спасибо директору, что этого поставил нам в усиление.       — От такого «усиления» аттракцион только слабеет. Я все стоял и ждал, когда же рявкнете на него!       — А смысл? — Фэлл говорил усталым голосом. — Если человек работает «от звонка до звонка», а все остальное ему до лампочки, то хоть голос сорви — лучше не станет.       — Можете орать на меня, — выдавил из себя шутку Саша. — Мне не до лампочки.       — Знаю. Но не стану.       — Почему?       — С недавних пор кое-что поменялось. Между нами.       О, мы соблаговолили посмотреть в глаза! И сколько всего было в этом взгляде! И немой укор, и любопытство, и своеобразный вызов «слабо ответить?».       А вот не слабо.       — Маэстро. — Саша выждал, давая униформе вдоволь погромыхать увозимым за форганг реквизитом. — Давайте так: все личные неурядицы оставляем за пределами манежа. Хорошо?       — Неурядицы? Тонко подмечено. — На лице Фэлла показалась блеклая улыбка. — Беда в том, что за пределами манежа для меня цирк продолжается. Что там Надя? Повелась на легенду про мою тоску по Стручковскому? — И, не давая Саше ответить, продолжил. — А, впрочем, не все ли равно? Может, решат завтра в Москве пустить наш аттракцион под нож — и все это потеряет значение.       — Вы эти свои упаднические настроения бросьте! — затревожился Саша. — Утро вечера мудренее!       — Еще скажи, что на твою женушку эта галиматья действует!       Саша был в полном замешательстве. Кто из них бездумный малахольный юнец — он или Фэлл? Саша поднялся и вернулся на манеж:       — Мы вроде договорились? Все личное — за пределами. Сейчас я — внутри. И я хочу работать наш аттракцион. Потому что я в него верю.       — Будто мне вера твоя нужна! — Фэлл выделил слово «вера». — Надежда, кстати, тоже.       — Ромео, ну ты где?! — Надя выглянула из-за форганга и помахала рукой. — Пошли скорее! Я уже переоделась! Сейчас же употею!       Саша в последний раз посмотрел на Фэлла. Тот дозволительно махнул рукой и вернулся к манипуляции с шарами баодинга. До чего же изящно те крутились бесконечной восьмеркой в его ладони!..       — САША! — требовательно крикнула Надя.       — Позже договорим. Но аттракцион так оставлять нельзя.       — Надежда нас не оставляет, — отвесил Фэлл, поднимаясь. — Ну-ну.       — Что-то Монстера совсем пожухла. Того и гляди, завянет.       Набросив на плечи пальто, Саша забрал у Нади сумку и быстрым шагом пошел к выходу из цирка. Шаги гулко разносились по пустынному темному фойе. Надя, на ходу наматывая шарф, следовала по пятам. Вышли под хмурое февральское небо. Запашное пальто не спасало от пронизывающего ветра. Казалось, что даже узенькие бюргерские домики сбились в кучу от холода.       Мысли в голове Саши будто застыли. Только встав на светофоре, он сказал:       — Ну так полей, раз такая умная.       — Для него у меня лейки нет.       — И к чему тогда это?       — Да так. — Загорелся зеленый, и Надя двинулась вперед. — Как бы не сорвался. Непруха у него какая-то: бабы нет, аттракцион без Стручка сдал, Каспар этот — придурок какой-то… Одни нервы.       — Нервы, — Саша покатал это слово на языке. — И что предлагаешь?       — Валить и делать собственный номер, — заявила Надя.       — Ты как отец: «Делай, Саша, семейный номер». А Фэлла куда?! За борт? После того, что он для меня сделал?! Да и какой номер: вы думаете, это так просто?! Придумать сюжет, трюки, связки — и чтобы смотрелось свежо и не банально?!       — Никулин тоже от Румянцева со скрипом уходил, но ушел ведь — и не жалеет. Между прочим, не имея толком готовых реприз! Чем мы хуже?! На первых порах и без сюжета обойдемся. Покажем этот, дисерт…       — Дивертисмент, — поправил ее Саша.       — Точно! Видишь, какая ты у меня голова! А остальное приложится… Ебена мать! — Они поравнялись с тумбой для расклейки афиш и объявлений. — У нас и так дела не фонтан, а теперь вообще полный ажур.       Перед ними была знакомая до боли цирковая афиша. Но ветер «Перестройки» внес свой «штришок»: на месте жирной алой надписи «Золотой теленок» была налеплена листовка с неумело намалеванным изображением коровы. На брюхе коровы белела надпись «Латвия», а к ее вымени пристроился толстый мужичок, подписанный «USSR». Намек более чем понятный. Для совсем тупых ниже рукой неизвестного математика было выведено любопытное равенство: свастика равнялась серпу с молотом.       Лурье по брусчатке раскатал бы всех этих «уравнителей». Но Саша только пожал плечами. Вслед за страстью к Лурье угасла и страсть к истории. Он больше не ловил восхищение в любимых глазах — и разом пропала всякая охота засиживаться в читальных залах, смаковать политические новости, полемизировать до хрипоты. Можно сказать, у него пропал кураж. И вот опять все повторяется.       Не объяснишь же Наде, что он не мыслит свое иллюзионное будущее без Фэлла? Да и вообще цирк? Жизнь?       Добрели до гостиницы. Преодолели заедающий турникет. Вахтерша что-то крикнула им в спину на латышском.       — Te ir vēstuli tev! — И всучила помятый конверт. При одном взгляде захотелось смять его еще больше.       — Батя пишет? — Надя зрела в корень.       — Ага. За всю жизнь ни строчки не чиркнул, а тут целое письмо «блудному сыну», — Саша вскрывал конверт, поднимаясь по лестнице в номер. — Хотя после нашей свадьбы поражаюсь, что он вообще пишет.       — Н-да, ты там, конечно, отчебучил, — Надя цокнула языком. — Все только челюсть подбирали. Ты бы это… не кусал руку, которая кормит.       — Я прекрасно кормлю себя сам, — огрызнулся Саша и начал читать.       Уже на третьей строчке противно вспотели руки. На пятой дернулось нижнее веко. Когда Саша дочитал, он скомкал письмо и швырнул его в урну на этаже.       — Эй, что там было?!       Саша только молча повел плечом. Стать ли гонцом дурной вести?.. Подняться на этаж выше и доложить о решении Главка Фэллу, чтобы смягчить удар? Сказать что-то успокаивающе, подбодрить? Все лучше, чем слушать потом горькую правду из уст директора цирка.       При других обстоятельствах Саша даже не раздумывал бы. Но теперь, после случившегося в Горноуральске, страх сковывал тело, и, как Саша ни уговаривал себя, он не мог поставить ногу на следующую ступеньку. Остаться с Фэллом наедине? В номере? Теперь это стало не только мечтой. Но и кошмаром.       Да Фэлл его живьем сожрет!       — Спрашивает, как дела, — соврал Саша. — Пойдем. Я устал.       Но отдохнуть не дали. Только он уединился в душе, подставив утомленное тело под теплые струи, только намылил голову шампунем, как лейка обдала ледяной водой. Саша вскрикнул, отшатнулся и едва не навернулся на мокром кафеле.       — Так, Ромео, — Надя отдернула потрепанную зеленую шторку и ткнула смятым письмом почти в лицо. — Это как понимать?!       — Ты что, в мусорке рылась?! — Позыв прикрыться Саша подавил. Вместо этого попытался прогнать пену с глаз. Что за изувер придумал такую разводку водопровода? Теперь смеситель у раковины, к которому подключался душ, был всецело во власти Нади.       — Не брезгливая. Ты какого черта о таких новостях молчишь?! Как в воду глядела!.. Все так чудесно складывается!       — Может, ты включишь воду, а не будешь на нее пялиться?! Щиплет! — Саша откинул налипшую челку со лба и потянулся к вентилю. Но Надя больно дала по рукам.       — Да пусть хоть глаза разъест! Раз ты такой слепошарый и дальше своего носа не видишь. Ты что, всю жизнь хочешь быть мальчиком на побегушках у Монстеры?!       — Если я на побегушках, то интересно знать, кто такая там ты. Трясогузка?       — Долго придумывал?       — Экспромт!       — А чем ты потрясти можешь? Шнурами своими на шабашках? Так ими пора уже рассаду в теплице подвязывать. Новенькое что-то будет?       — Посмотрите! Да у нас тут гуру иллюзионизма! Новенькое ей подавай. Возьми и придумай, раз все так просто.       — Я серьезно. Надо куда-то двигаться. Вон, Кио уже ушел из Союзгосцирка, фирму свою забабахал. Тема! Никакой тебе свистопляски с конвейером, хочешь, заключаешь контракт, хочешь — филонишь. Сам себе хозяин. С такими связями, как у тебя, и не воспользоваться?! Поражаюсь тебе.       — С каких пор ты стала интересоваться цирком?!       — Как замуж за циркача вышла. Не хочу, чтоб нас одна только койка связывала. Этим я наелась — во! — И она провела ребром ладони по горлу.       — Как не ввернула-то: «тем более такая»?!       — Ты чё глаза затер? Ой, еще расплачься мне тут!       — Да это от шампуня, дура!       — За дуру и ответить можешь. Ладно, живи.       Надя смилостивилась и выкрутила вентиль в изначальное положение. Наконец потекла тепленькая. Саша побыстрее подставил голову под струи, пока Надю снова не перемкнуло.       — Или ты думаешь, что я с тобой из-за московской прописки?!       — Да утрясу с бабушкой этот вопрос, утрясу! Может, она и передумает.       — Пользы от тебя… — буркнула Надя и неожиданно стянула с себя майку. Бюстгальтеров в номере она не признавала. — Двинься, Ромео. Потесню тебя. Когда нам еще дадут номер с приватным душем?       Саша отошел в сторону, и Надя тотчас присоединилась. Бойкости ей было не занимать.       Саша в который раз скользнул взглядом по выпирающим ключицам, аккуратной груди, гладким бедрам и мысленно дал себе подзатыльник.       Ну что тебе надо, а? Ради тебя она отказалась от темных блядских теней, которыми размалевывала веки, и отращивает волосы. С характером, с юмором. Колючим юмором, но он привык. Даже, можно сказать, с деловой хваткой! Вон, еще и цирком для вида интересуется. Душа, сердце, член, ну хоть что-нибудь — отзовитесь, блин!       Надя обняла, притерлась, обхватив вялый член рукой. Тонкие маленькие пальчики против тех, мясистых, грубоватых. Ее напор против его. Ее наглый язык против…       — Мы сегодня в ударе?       Хотелось прибить ее за эти слова, хотя бы окатить холодненькой, но Саша только толкнулся в руку и прижал Надю к кафельной стенке. Так естественно и так неправильно.       Саша сумел изменить всем и сразу: Наде — по закону, Фэллу — по морали, себе — по совести. Талант? Талант!       — Давай на колени. — Фэллу так не скажешь. Хотя стоит на них каждую репетицию.       — Велика честь! На корточки — и баста.       — Давай уже на что-нибудь! — Саша надавил на Надины плечи.       — Посмотрите, какие мы настойчивые! — Нашел кем командовать. Командовать этим парадом будет точно не он: — Давай оба займем рты чем-нибудь полезным. Трынди пока хоть про историю свою, от Рюрика до Юрика, хоть про Копперфильда с Гудини, если у тебя на это встает. — Надя опускалась, попутно убирая волосы в хвост. — Ты ведь понимаешь, что без него нам будет проще?..       Саша понимал. Как и понимал то, что никакой аутотренинг не заменит ему его чуткого и язвительного, самоотверженного и взбалмошного, до боли близкого маэстро.

72

      — Темп! Темп! Темп теряешь! — Фэлл подгонял Сашу, будто он — хирург за операционным столом. Секунда промедления — смерть. Для Саши уж точно.       Саша последний раз запустил руку в воскрешенную витрину, вытащил алое платье-футляр и чуть не в лицо бросил его Наде.       — Грелки! Грелки давай! — рявкнул Фэлл.       Фэлл вышел из сомнамбулического состояния с самого начала репетиции и срывал голос. Вероятно, причиной тому была халтура всех участников номера. Саша смерил Надю долгим взглядом. Надя ответила на провокацию в обычной манере: округлила глаза и показала язык. Разболтала. Как пить дать, разболтала!       Все девчонки, как одна, работали спустя рукава: музыка существовала отдельно от них, изящные движения и связки, так скрупулезно нарабатываемые, пропали. Саша поражался: как столько репетиций спустя можно делать что-то настолько плохо? Оказывается, можно!       Каспар Илмарович так вовсе притащился под шофе. Мало того, у него хватило наглости спорить с Фэллом! Почувствовав, что власть шатается, посредственный клоун решил явить свою гаденькую сущность во всей красе.       — Я вам не нанимался дрессировщиком впахивать! — И этот ненормальный швырнул в шипящего Гузю бутафорской бутылкой. Бутылка хоть и была ненастоящей, сделанной из темной плотной пластмассы, но Гузе хватило. Гогот поднялся на весь манеж. Обиженный и оскорбленный, Гузя унесся к ногам Фэлла, будто моля о защите. Фэлл взял жалобщика на руки и погладил его по белой шее. Гузя загоготал тише и спрятал голову за клетчатый пиджак.       — Живодер! Да этот гусь — больший артист, чем ты! Если еще хоть пальцем его тронешь, прилетит бутылкой персонально от меня! Только настоящей! — отчеканил Фэлл, продолжая наглаживать Гузю. — Опыт у меня большой. Кидаю точно в цель.       Угроза не произвела на Каспара Илмаровича должного впечатления. Сев на манежный бортик, он омерзительно осклабился и возликовал:       — Un karalis ir kails!       Фэллу не дали ответить. Многоголосое «эге-ге-гей» раздалось из-за форганга. Тяжелый алый занавес распахнулся, и на манеж высыпалась шестерка акробатов. Униформа спешно разгружала им качели и маты.       — Это еще что за номер?! — Фэлл презрительно дернул бровью и всучил так и льнущего к нему Гузю ошарашенной Наде.       — А мы в усиление, дядя, — невозмутимо ответил кучерявый паренек. — Освободили бы манеж, а то как бы вашу стекляшку не побили.       — Я вам освобожу! — Фэлл взмахом пиджака отогнал от витрины слетевшуюся, как стервятники на падаль, униформу. — Этот манеж наш с девяти до полуночи! Вы вообще кто-такие? Кто позволил?       — Ошибаетесь, папаша, — обняв товарищей по номеру, встрял паренек цыганской наружности. — Сейчас наша очередь. Так что извольте подвинуться. А то зашибем. Ненароком.       — Вы у меня допрыгаетесь! — Фэлл секунду колебался, наблюдая, как униформа бесцеремонно утаскивает его реквизит с манежа, потом махнул рукой и замаршировал в сторону форганга. Саша пустился вслед за ним.       — Думают, раз ночь на дворе, я директора не достану? Еще как достану! — ворчал Фэлл, направляясь к висевшему за форгангом телефону. Он уже было начал крутить циферблат, как вдруг взглянул на расклеенное на доске объявлений авизо.       В надлежащей графе аттракцион «Золотой теленок» был жирно зачеркнут, сверху было написано «коллектив акробатов на перше «Труффальдино из Бергамо». Закорючка «утверждаю», директор такой-то, подпись.       Фэлл медленно повесил гудящую трубку.       — Маэстро… — Саша тронул Фэлла за плечо.       Фэлл обернулся. В его взгляде читалась невыносимая скорбь.       — Ты все знал, не так ли?       Сашин голос становился все тише:       — С чего вы взяли?       — Когда ты врешь, у тебя нижнее веко дергается.       Саша прикрыл ладонью предательский глаз.       — Я… я не знал, как вам сказать! — И это была чистая правда.       — Не можешь сказать?.. Зачастил ты с этим. Сдается, мое общество дурно сказывается на твоей речи. Не бойся, я избавлю тебя от него.       Фэлл отвернулся, нашарил в кармане пачку сигарет и зашагал к выходу из цирка. В чем был: в клетчатом пиджаке, фуражке, легких штиблетах. И в белых штанах.       — Вы чего?! Простудитесь!       — Ты мне кто: мать, жена? Простужусь, и что с того? Есть добрые люди, напоят, обогреют…       Это уже не обида выгнанного за манеж артиста. Это что-то гораздо большее. Это горький упрек, которого Саша вовсе не заслужил! Да, он трус. Но не крыса, бегущая с тонущего корабля! Напротив, ему хотелось разделить горе с маэстро (раз с радостью все у них было туго). Даже если ради этого придется напиться.       — Стоп машина! — Надя преградила Саше путь, так и удерживая Гузю под мышкой.       — Пусти!       — Коллективно умом тронулись? Я тебя раздетым никуда не отпущу! Дуй в гардеробную за курткой!       Пришлось повиноваться. Заодно и Фэллу захватил. Правда, Саша упустил бесценное время…       Когда он выбежал на улицу Кришьяна Барона, Фэлла и след простыл. Благо, антиалкогольная кампания изрядно проредила местные питейные заведения, круг поисков был сужен районом Старой Риги. В третьем часу ночи купить алкоголь было негде, оставались только круглосуточные бары.       Было холодно и влажно. С Балтики налетел густой, точно гороховый суп, туман. И такого же отвратительного цвета. С набережной городского канала Старая Рига с ее шпилями напоминала плывущий в море парусник.       Блестевшая от наледи улица людьми не баловала. Однако злобные рожи с барельефов следили за Сашей, примостившиеся на водостоках горгульи скалились вслед. Единичные прохожие были немногим дружелюбнее каменных чудищ. После нескольких попыток вызнать адрес круглосуточного заведения (а отвечали по-русски с большой неохотой), Саше наконец рассказали про бар с труднопроизносимым названием «Дзирнавниекс».       Путанными кривыми улочками, поминутно танцуя на обледенелой брусчатке, Саша все-таки вышел на искомый бар.       И снова надо спускаться вниз. Снова пивной смрад. Эти давящие низкие кирпичные своды. Хорошо, что Фэлла не пришлось искать долго: посреди всеобщего оживления он один сидел особняком, катая полупустой стакан по столешнице.       — Разрешите? — И Саша придвинул стул.       — Занято, — сказал Фэлл, даже не повернув головы. Ясно. Работаем новую репризу. Что ж, Саша подхватит эстафету.       — Что-то я никого тут не наблюдаю. — Саша для вида огляделся по сторонам и все же подсел к Фэллу.       — С чего такая уверенность? — фыркнул Фэлл. — Может, сейчас из уборной подойдет обворожительная особа, мы вкусно отужинаем и поедем к ней?       — Лжете же.       — Что, настолько заметно?       — Вовсе нет. Но хмуритесь сильнее обычного. А еще у вас столик сервирован на одного. Но это так, мелочи.       — Ай, раскусил! — Фэлл вяло рассмеялся. — Выходит, мы оба — профнепригодны. Выпьем за это.       Дождавшись, когда официантка принесет второй стакан, Фэлл подтолкнул его к Саше.       — Не буду пить.       — Глупостей натворить боишься? — Без ножа резал, собака.       — Тост не нравится. Я вас профнепригодным не считал и не считаю.       — А твой отец? — Фэлл, не дожидаясь, пригубил из стакана. — От него же все узнал, так?       — Да, он писал мне. Писал, что аттракцион снимают с программы, и всех нас отправляют на простой.       — И? — дожимал Фэлл.       — Еще велел ехать в Москву. Только мне и Наде. Обещал поставить нам новый номер. Еще до кучи устроить туда дядю Ваню. Полный семейный подряд.       — Дело предлагает. Когда сборы?       Понятно. Строим из себя невозмутимую твердыню. Только дунь на эту твердыню — осыпется, как карточный домик. Перед глазами замаячил заваленный объедками стол, батарея пустых пузырей у кровати и упитый вусмерть Фэлл в засаленной тельняшке — ровно в той кондиции, в какой Саша застал его в первый день.       — Сборов не будет. Я вас не оставлю. Не могу.       — Правда? — Фэлл вытянул руку и накрыл Сашину ладонь своей. Саша отдернул. Огляделся — публика, на счастье, попалась неблагодарная.       — Видишь, со мной ты тоже не можешь. Потому надел это кольцо на палец. Но боишься сам себе в этом признаться. Оттого и бегаешь от меня полгода.       — Я вам что, кукла чревовещателя, за меня все говорить? — Несмотря на отсутствие тоста, Саша взялся за стакан. Правильно говорят: когда на грудь что-то давит, надо на нее что-то «принять». И он принял. Принял, и тут же пожалел об этом. Фэлл пил ядреный джин. Без закуски!       — Оф-фициантка! — прохрипел Саша. — Девушка! Товарищ?       Официантка прошмыгнула в одном столике от них — ноль реакции.       — Не утруждай себя, — Фэлл явил свою обаятельную улыбку и окликнул официантку. — Jaunkundze, vai jūs varētu mums pienest kādu uzkodu, lūdzu?       И, о чудо! Спустя минуту та очутилась у стола с подносом, полным снеди: сушеными анчоусами, лимоном и маринованным луком.       — Специфика Перестройки в Прибалтике, — пояснил Фэлл, отправляя в рот луковое колечко. — Как говорить по-русски уже забыли, а по-английски еще не научились. Хорошо, что знаю немного на аборигенском.       — Не примешивайте сюда Надю, пожалуйста! — Без особой охоты, но вернулся к теме разговора Саша.       — А что Надя? Надя — славная девушка, хоть порой мне и хочется ее прибить. Больше скажу, она, если захочет, может стать тебе замечательной женой. Но в Турции ты выпустил джинна из бутылки. И одному Аллаху известно, как загнать его обратно.       Саша потянулся за закуской, но задержался у руки Фэлла. Украдкой погладил средним пальцем по оголенному запястью. Если и будут глазеть, подумают — указывает на наручные часы, мол, засиделись. Чушь полнейшая. Любой со стороны поймет, что Саша чересчур озабочен. И далеко не временем. Но в кой-то веки он не бегал от Фэлла. И, что важнее, Фэлл не бежал от него. Не отнимал руки, не шутил про «Лигу сексуальных реформ», а просто принимал знаки внимания. Пусть даже такие, до убогости целомудренные.       — Джинн, а, джинн, исполнишь мое желание? — Саша с трудом понимал, кому адресует эти слова: упомянутому мифическому герою или напитку, разливавшемуся по телу.       — Трешь не там и не с той силой, чтоб желания загадывать! — Боже, маэстро, шутка настолько сальная, что поскользнуться можно!       — Да вы, батенька, нарезались! — вернул шар Саша, сам осушив стакан.       — Если еще хоть одна пасть назовет меня батенькой, папашей или дядей, я того отправлю к праотцам!       — Не-а, ничего вы мне не сделаете! — торжествовал Саша. — Забыли сказку? Джинны не могут убивать. Как и воскрешать. Влюблять, кстати, тоже.       — Ну здрасьте! Что они вообще могут?       — Как что? — Саша уронил голову на сложенные на столе руки и посмотрел снизу вверх. — Исполнять чужие прихоти! Например, прямо сейчас вы закажете мне выпивки! Только не джин, а то нам понадобится ковер-самолет, чтоб домой добраться.       — Нахал! Эх, что с тобой таким делать. Jaunkundze?..       Добрый джинн был щедр той ночью! Он выполнил куда больше трех желаний. О некоторых Саша даже сам не подозревал. Нет, груд золота и изумрудов он не принес. И дочку султана тоже. Часы непринужденной (по-настоящему!) беседы с неприкрытыми намеками и подколами были для Саши дороже всех сокровищ и царевен на свете. Благо, окружающих больше заботило, на каком языке они говорят, а не то, о чем именно. Но Фэлл не только рассыпался в сантиментах. Он творил. Он фонтанировал идеями.       «Да и пес с ним, с этим «Золотым теленком»… пусть уплывает в свой Рио».       «Факиров в чалме видели все, а вот джинн-иллюзионист… Свежо! А главное, узнаваемо! Кто не смотрел «Волшебную лампу Алладина?»       — Или «Старика Хоттабыча»! — подхватил Саша и получил щелбан по лбу. За старика, конечно!..       — …так-так, левитирующий ковер. А как? А если взять… растянуть… поднять… Как там его, Копперфильд твой такое делал, да? Что там надо? А… Черт, где такие достать… А, достанем, дешево и сердито!..       Саше казалось, что он влюбляется в Фэлла повторно. Повторить неповторимое — это ли не магия?..       В гостиницу они возвращались уже на заре, хмельные от охвативших чувств и замыслов. Фэлл напевал: «В Багдаде все спокойно», заставляя чопорных рижан шарахаться в стороны.       Саша не загадывал, что будет завтра. Но в то промозглое ветреное утро, взяв Фэлла под руку на скользкой от наледи брусчатке, ему было как никогда тепло.