109
Курица потрошеная 1 категории 1кг — 5 рублей 60 копеек,
Масло сливочное крестьянское 1 кг — 8 рублей 80 копеек
Яйца диетические 1 категории 10 шт — 2 рубля 60 копеек
Сыр твердый 1 кг — 6 рублей 40 копеек
Крупа гречневая-ядрица — 1 рубль 68 копеек
Надя щелкала мысленными счетами, чувствуя себя Кисой Воробьяниновым в ресторане «Прага». Но это был не ресторан и даже не кафе. Это был привычный универмаг за углом, куда она заскакивала после работы. Те же кондовые вывески отделов, те же продавщицы в накрахмаленных чепчиках, те же потеющие, дребезжащие холодильники. Только цены за ночь вымахали в два-три раза! А зарплата так и осталась шмакодявкой.
Сука!
Когда это Надя так нагрешить успела?
Сначала эта напасть с визитными карточками. Ладно, на второй год все-таки выгрызла себе прописку, добившись сомнительной привилегии — таскать котомки ближе к дому. Так на — получи курицу по цене говядины: и хоть бы в качестве прибавила! Нет, так и осталась синюшной, будто покрашенная.
Сгрудившаяся очередь к кассе разделяла Надино негодование.
— Товарищи! — вскипела грудастая дамочка в пунцовом платке. — Это что же они с нами делают, дерьмократы проклятые! Везде просочились — и в Политбюро, и в Верховный совет, и теперь народ изводят.
— Знаете что! — поддакнул сзади коренастый мужичок. — Это они нам так мстят! Мстят, что за сохранение Союза проголосовали!
— Вот пока такие, как вы, будут за совдепию голосовать, мы нормально жить и не начнем! — Патлатый верзила спереди развел руками. — Голосовали «за», получайте! Кушайте, не обляпайтесь!
— Вы посмотрите на него, а! Его родина вскормила, вырастила, выучила, а этот оглоед ее такими словами кроет! — взвилась грудастая, и ее возглас подхватила большая часть очереди.
— Какая родина, такое и поколение! Другого не заслужила! — огрызнулся через Надину голову патлатый.
— Как заговорил! — коренастый мужичок засучил рукава — становилось горячее. — Сдается мне, тебе не место в этой очереди! Раз тебе с нами дышать одним воздухом тошно!
Наде показалось, что ей тоже не место в этой очереди: стоять зажатой меж двух огней — такое себе развлечение. Поэтому она вздохнула с облегчением, когда патлатого изгнали.
— Тупое стадо! — выдал на прощание он. — Подумаешь! Я-то у перекупов затарюсь. А вы грызитесь дальше! Arrivederci!
Очередь еще какое-то время бурлила, перемывая смутьяну кости, но Надя перестала прислушиваться. Опустошив кошелек, она наполнила котомки. Поплелась домой: на сегодня сцен с нее было достаточно.
— Ну Маргарита Андреевна, мне правда уже неудобно! — На лестничной клетке послышался знакомый голос. Уж не Абрам Федорович Иоффе, психиатр? Что-то он зачастил…
Надя замерла на ступеньке, затаив дыхание.
— Берите-берите, — зашушукала Маргарита Андреевна, — я вам столько беспокойства приношу: и Сашу всегда дожидаетесь, и расписываете все так дотошно!.. Золото, а не врач. У вас же есть внуки?..
— Есть.
— Тогда держите. Да вы держите, не смущайтесь! Это мне сын достал. Но я апельсины не люблю.
«Зато я очень люблю», — мелочно подумала Надя.
— Тут и бананы — пара штучек. А в цирк!.. В цирк сходить не желаете? Я могу вам билеты достать! В директорскую ложу — хотите? — Раздался до боли знакомый шелест.
— Ох, л-ладно… — «сдался» психиатр.
«Пора действовать».
— Абрам Федорович, вы ли это? — Голос Нади заставил Маргариту Андреевну подскочить. Хорошо бы только ее одну, а не вместе с сахаром. Две свеженькие салатовые купюры так и остались в ее жилистой руке: — Что тут такое делается, м-м-м?
Абрам Федорович вжался в стену. Видимо, больше всего хотел слиться с сине-зелеными стенами подъезда — но это ему вряд ли поможет:
— О, здравствуйте, Надежда. А я уже ухожу! — Он поправил трясущимися ручонками очки. — Я дал Маргарите Андреевне пару новых рекомендаций…
— У меня тоже будет для вас рекомендация, — Надя поравнялась с Абрамом Федоровичем и смерила его своим фирменным взглядом: — Уходите подобру-поздорову. Как вам не стыдно вымогать у пенсионеров деньги?! Или врачи тоже в кооперацию подались?
— Я не потерплю, чтобы со мной разговаривали в таком тоне! — задыхаясь от «праведного» гнева, Абрам Федорович рванул вниз по ступенькам. — Маргарита Андреевна, прощайте!
— Абрам Федорович! А как же… Вас на неделе ждать?! — Маргарита Андреевна вцепилась в перила и свесилась в лестничный проем. Но Абрам Федорович оказался не по годам шустрым — он больше не отвечал.
Судя по поджатым губам и прямо-таки молодецкому румянцу на щеках, Маргарита Андреевна и сама сейчас предпочла бы сбежать. Подальше от неудобных вопросов.
— Ну-с, и что тут за аттракцион невиданной щедрости?! — Надя реквизировала у «потерпевшей» сто рублей. — Обычно докторам хватало шоколадки. А тут: «беспокойство» у доктора выходит прям-таки золотое… Что вы на меня смотрите, как солдат на вошь? Только не говорите, что у вас приступ!
Взгляд у Маргариты Андреевны и впрямь был какой-то дерганый, растерянный, но это длилось буквально мгновение.
— Ой, Надя, чего ты всех переполошила! — И она зашаркала в квартиру, по пути потрепав одинокую Клевретку за ухо: теперь вся ласка доставалась ей одной. — Абрам Федорович хотел выписать мне из Израиля чудодейственное лекарство от… ну, ты поняла. В обход протоколов лечения!.. А тут ты нарисовалась! Зазря обидела уважаемого человека!..
Бутылки в авоське звякнули об стол.
— Извинений не ждите! Я только что из магазина, и после пережитого за себя не ручаюсь! И вообще. С этого дня я беру ваши финансы под контроль. Саша шабашки ищет, чтобы вас несколько врачей посмотрели, а вы деньги непонятно на что разбазариваете… Что за средство такое — сто рублей! Вы с Сашей обсуждали такие траты?!
— Саша хочет показать меня кому-то еще? — Маргарита Андреевна посмотрела на Надю с непритворным удивлением. — Зачем?
— Да. И теперь думаю: он прав. Развелось нынче Парацельсов с Гиппократами… Сто рублей!.. Надо же.
— К чему такие хлопоты?! Благодаря Абраму Федоровичу мне уже лучше!
— Маргарита Андреевна, вы как ребенок! — Надя отвернула тугой вентиль на кухне, открыв подачу газа. — Мар… деменция штука такая — вернее всякого мужа, один раз найдет — и уже не бросит.
— Но я так не хочу быть вам обузой… — Маргарита Андреевна утерла сухие уголки глаз рукавом домашнего платья. — Я столько хлопот доставляю вам с Сашей. Вам бы не со старухой возиться, а с маленьким. Как у вас с этим… не надумали?
«Почему даже в маразме у стариков хватает мозгов говорить на эту тему?»
— Тут не думать, тут делать надо! — Надя оскалилась.
Маргарита Андреевна неодобрительно покачала головой:
— Это все из-за меня, да? Что я торчу с вами безвылазно. Так вы не берите в голову, я крепко сплю, как убитая…
Тщедушная склизкая курица на ужин чуть не выскользнула в раковину. Маргарита Андреевна их часом с собаками не путает? Которых только запри в одной комнате — и они плодиться начнут. Но, делая скидку на годы и маразм, Надя ответила учтиво:
— Маргарита Андреевна! Даже не будь вас — у нас сдача спектакля на носу. Саша так еб… занят с Монстерой, что ему пока точно не до этого.
— О, только хотела спросить. О Гирше Натановиче то есть. Как у Саши сейчас с ним?
— В смысле «как»?
— Ну — в целом?
— Всё в поисках. Всё никак не найдут. Ни одной недели не проходит без кройки сценария. А так… все как обычно? Хотя нет, вру. На днях был случай…
Несколько секунд прошли в молчании:
— Мне продолжать? А то у вас еще сахар подскочит.
Маргарита Андреевна пренебрежительно отмахнулась.
— Короче, Монстера фортели акробатические на тренировочном отрабатывала и вместе с Сашей навернулась. Все обошлось, просто раньше такого не было. Он вообще рассеянный стал какой-то… Немного на измене, как по мне.
— На «измене»?
— То есть на нервяке… тьфу, нервничает, короче. Да кто у нас сейчас не нервничает? Вон, у Паши таких спектаклей не один и не два. Другой бы расслабился и свесил все на подчиненных, но нет — все сам. Рабочий день закончился, болеет — без разницы, работает…
— … то есть в Гирше Натановиче что-то переменилось, да? — огорошила вопросом Маргарита Андреевна. Скидку на маразм Надя делать больше не стала.
— Да что вам эта Монстера?! Я вам про вашего сына рассказываю! Вы хоть знаете, чем Паша увлекается в свободное время?
Немая пауза.
— Камнями! — не дождавшись ответа, выпалила Надя. — Со всего мира их собирает. И кучу всякого про них рассказывает. Если, конечно, спросить.
Но Маргарита Андреевна больше не спрашивала.
110
«Да что в тебе такого особенного?» — думала Надя, пялясь на Монстеру.
Монстера молчала. Лишь скучающе пялилась в ответ с черно-белой фотографии. Моложе себя нынешнего, но жизнь уже нарисовала морщин и припорошила сединой кудри.
Сколько ему тут?.. Тридцать? Тридцать пять?..
Надя пролистнула пару страниц.
На каждого артиста в Главке имелось личное дело. Прочитав его, помимо жанра, в котором работал артист (
воздушная гимнастика, артист оригинального жанра — иллюзионист), стажа работы (
27 лет) и количества званий (…
заслуженный артист РСФСР) можно было узнать много интересного.
На характеристике взгляд задержался дольше. От «…пользуется авторитетом среди артистов коллектива, дисциплинирован, в быту скромен» Монстера докатилась до «конфликтен, на замечания реагирует болезненно. Профессионально подготовлен отлично, однако дисциплина требует усиленного контроля (!!!)»
В конце папки лежала стопка фотографий: фотоотчеты с гастролей, портретные фото в разных образах, нашлась даже фотокарточка Монстеры на трапеции. Хотя там Надя видела в нем Одуванчик: лучистые глаза, пушистые кудри-облачко, талия-стебелек. В одной руке он навесу удерживал миниатюрную девчушку, второй — цеплялся за снаряд.
Надя просмотрела еще пару снимков. Самое свежее датировалось 1980-м. На нем пушистые кудри уже сдались укладке, а в светлых глазах осела усталость.
— Это кто? Смоктуновский? — спросил Папье, вытянув шею. И как только разглядел из-за своего стола, чем Надя занимается?!
— Кто?
— Иннокентий. Смоктуновский. Не знаешь что ли? Еще играл в «Берегись автомобиля». Талантище! Только что он тут делает?
— По обмену к нам пришел. Мы им — Никулина, они нам Смоктуновского. Шутка. Это Фельдман, — фыркнула Надя. — Просто при марафете.
— Да ладно? — Папье даже привстал. — Правда. Похож. Жаль, сходство только внешнее. Зачем ты взяла его дело?
— Да так…
Не объяснишь же Папье, что она уже битый час сочиняла, как спасти Монстере задницу. Или хотя бы прикрыть.
Папку Монстеры из отдела кадров Надя забрала — от греха. Вдруг Женечка все-таки туда наведается: за букет тюльпанов Светка ему весь архив перероет. В собственном столе под кипой других документов оно как-то надежнее.
Но что делать с Женечкой? Новой порции его ухаживаний Надя не переживет. Значит, Женечку надо отфутболить.
Первой мыслью было просто отбрехаться. Мол, искала, но без толку: никаких Григориев-иллюзионистов в Союзгосцирке не числится. Но, если Женечку отфутболить так, он покатится дальше, парень-то, видно, дотошный. И докатится он если не к кадровикам, так к парадной лестнице Главка. Она магнитом притягивала вернувшихся с гастролей или заскочивших по делам артистов. На ней они курили и точили лясы. По закону подлости обязательно найдется доброхот, который по описанию опознает Монстеру. И ладно только опознает! А то ведь еще проводит до Вернадки и лично представит!.. Тогда — труба.
Нет, футболить надо по-хитрому. Дать ложный пас, да такой, чтобы Женечка убежал за несуществующим мячом как можно дальше. В какой-нибудь Усть-Илимск, а лучше вообще заграницу! Одно «но». Пас-то ложный, а артист должен быть настоящим. Чтобы один звонок не разрушил всю легенду, нужен природный Григорий, желательно иллюзионист или что-то около того. И где Надя такого нароет?..
Решение не приходило. Неожиданно дверь распахнулась, и в кабинет без всяких приветствий ввалился Капитоныч:
— Францевич! Беда! Кондратюк сломал руку.
При виде Капитоныча Папье свел брови практически в идеальную линию:
— Как умудрился?
— На репетиции упал с вольностоящей лестницы! Полчаса назад из травмы звонил. А у них вылет в Японию завтра! Выручай, родненький! Вот кандидатура на замену, — Капитоныч пухлой ручкой протянул Папье изрядно помятый в процессе согласований лист. — Только твой автограф остался, и дую с ним в Минкульт.
Однако Папье ставить автограф не спешил.
— Францевич, не губи, время! — стучал по циферблату ручных часов Капитоныч.
— Подождет твое время! — буркнул Папье, мусоля листок. — Буруновы? Ты шутишь?
— А что не так, такие же артисты оригинального жанра, как и Кондратюк! Азума-сан не будет в претензии. У Буруновых крепкий семейный номер! — Капитоныч запыхтел, как после пробежки.
— Крепкий! На крепкую тройку! — распалялся Папье. — Годами не обновляют репертуар. Выезжают на молодежи, которую им в усиление присылают. И их в Японию?! Слушай… Какую там ногу Кондратюк сломал? — Он как-то не по-доброму покосился на Капитоныча.
— Да какая разница? — вытаращился тот, промокнув лицо платком. — Ну, правую. Францевич, время!
— Мг-м, — О, это знакомое «м-гм»! — А только что было руку! В какой травматологии Кондратюк лежит?..
— Откуда мне знать? — Капитоныч тер шею так, будто хотел извлечь из нее огонь.
— Наденька! — глядя сквозь Капитоныча, позвал Папье. — Соедини-ка меня с администрацией Вернадки, узнать в подробностях, что с Григорием Кондратюком, и в какой травматологии он находится. А потом вернемся к утверждению Буруновых…
— Спасибо, не надо! — Капитоныч мигом растерял благодушный тон и схватился за листок.
— Что же это так? — Папье не выпускал листка из рук, пока Капитоныч унизительно тянул его на себя. — Номер Буруновых сдал, или у Кондратюка нога резко срослась?! Или рука?!
— Смейся, только как бы потом горько не было, — сквозь зубы процедил Капитоныч, все-таки завладев листком. — Нет в тебе гибкости. Не видать тебе никогда места генерального!
— И слава богу!
Капитоныч ушел, хлопнув дверью. Надя дождалась, когда его шаги стихнут в коридоре, прежде чем спросила:
— Я правильно понимаю: это он так изящно хотел пропихнуть своих, а Кондратюка подвинуть?..
— Было бы изящно, руки и ноги не путал бы. И это Кондратюка-то, жонглера от бога!.. Как совести хватило?
— Уф. Как бы Кондратюк расстроился, если бы вы не вмешались…
— Еще бы тут не расстроиться. Четыре месяца гастролей в Японии! Там лучшие суточные платят. Можно на иномарку скопить.
— И аж четыре месяца? — Надя навострила уши.
— И это не считая дороги! А ты чего спрашиваешь? Сама на Фудзияму захотела?
— А? — очнулась Надя. — Какую яму?.. Нет, я так.
Ее голова уже была занята другим. Никаких ям, все гладко. Губы сами начали расползаться в улыбке.
Нужен Женечке Григорий — на, пожалуйста! Невыдуманный, настоящий. Пускай не иллюзионист, а жонглер, но по документам один хрен: оба проходят как «артист оригинального жанра». Полезет Женечка наводить справки — ему в трубку ответят: «да, значится такой, отъехал в Японию, пишите письма». Все! Комар носа не подточит. Русская мафия не настолько могуча, чтобы мотаться на край земли ради долга в несколько тысяч. Так что четыре месяца спокойствия Монстере обеспечены. А там, глядишь, или Кондратюк контракт продлит, или Женечка пыл поумерит…
Осталось только немножко приукрасить фото Кондратюка в выписке из личного дела, заменив его сельский шарм Шукшина на аристократический — Смоктуновского.
С выпиской вопрос решился сам собой: старую Капитоныч успел изъять, и Папье послал Надю к кадровикам. Те без лишних вопросов сделали копию про запас, чтоб наверняка. С печатью! Женечка точно купится. И тот, под кем он ходит — тоже.
Дни потянулись вязко.
Женечка не появлялся и никак не давал о себе знать. Это должно было успокаивать. Но почему-то только сильнее нервировало.
«Может, «забил» и не придет?» — думала Надя в вечер пятницы, глядя в окно. Закатное солнце подпалило пухлые облака, и их отвислые брюха налились ярко-розовым.
«Нет…» — Надя подперла щеку кулаком. — «Этот еще как придет!»
«Женечка» вращался в тех сферах, где «забивание» не приветствуется. Пускай Надя и не видела его, но он незримо преследовал ее. Всю неделю она старалась не задерживаться на работе, чтобы не идти одной по темной малолюдной улице. Выписка Кондратюка теперь всегда лежала в сумке — наготове.
— Павел Францевич! Что-то засиделись мы! — подала голос Надя и демонстративно потянулась, когда часовая стрелка доползла до восьми. — Давайте по домам!
Папье оторвал красные глаза от исчерканного сценария:
— Что-то ты зачастила домой вовремя. А как же наши посиделки? Ты, я, пустой Главк? Бросаешь меня? — Ох ты ж! До сарказма дорос.
Осточертевшие туфли на тонком каблуке полетели под стол.
— Надоело, Пал Францевич. Никакого с вами разнообразия. Ску-чно!
— А с моей матерью, стало быть, весело? Хотя молодым везде рай… Ладно, иди.
— Иду! — Надя на скорость убрала рабочее место.
Увы, когда она вырвалась из кабинета Папье, Главк практически обезлюдел. Выйдя на Пушечную, Надя инстинктивно прибавила шагу. Ничего. Всего один поворот на Жданова-Рождественку, и она окажется в теплых объятиях метро…
Но объятия ее настигли раньше — и не совсем желанные.
— Что, скучала по мне, красавица? — опалил ухо дыханием Женечка, стиснув плечи.
— Ночей не спала, представляешь? — попыталась удержать марку Надя, провожая взглядом уносящихся к метро редких прохожих.
— Чем же это ты ночами развлекаешься?
— Вот чем! — Папка из сумки протаранила Женин бок. — Всю картотеку перелопатила по твоей милости. Меня теперь от тюльпанов тошнит! Доволен?
— Еще бы! — Женечка раскрыл дело и бегло пробежался по нему в свете тусклого фонаря. — Артист оригинального жанра — это че? Я же фокусника просил!
— У нас так иллюзионистов называют.
— А-а-а, — Женечка важно кивнул. — А фотки нет?
— Глаза-то разуй.
Он перевернул листок и встретился с приколотым скрепкой Смоктуновским, фото которого Надя купила в киоске Союзпечати. Между прочим, двадцать копеек отдала!
— Оу! Смахивает на него, да. Значит, Григорий Кондратюк… И че, где он?
— На днях отчалил в Фудзияму.
— Куда-куда?!
— В Японию. На зарубежные гастроли. Хочешь — позвони. Проверь, если не разоришься.
Женечка, присвистнув, замолчал. Но хвата не ослабил.
— Ну, раз так, я пошла? — Надя двинулась к метро, на ходу попытавшись скинуть чужую руку. — Жаль, что больше ничем не могу помочь…
— Почему? Очень даже можешь! Сегодня пятница, а мне компанию составить некому. Ребята в ресторан собираются, все с девками, я один — «в пролете». Поехали со мной, обмоем «дело», потанцуем, а я потом тебя домой отвезу? — И Женечка потянул в сторону припаркованной «девятки».
— Давай, только мужа моего возьмем! Он у меня гимнаст!.. — Как же жалко прозвучала эта угроза!
— Гимнаст? — рассмеялся Женечка, — Вроде был фокусник? Зачем нам гимнаст? Я и сам тебе солнышко скручу. И фокус покажу.
— А что если я просто не хочу?!
— Поехали, жалеть будешь! — Надя не совсем поняла, конкретно о чем ей придется жалеть. Она попыталась отпихнуть ненавистного ухажера, но тот держал крепко. Куда ей тягаться с ним?
Черт. Лучше бы осталась с…
— Я вам не помешаю?
Надя с надеждой обернулась на голос. Папье стоял рядом с Женечкой, положив руку ему на плечо.
— Помешаешь, дядя, я с девушкой гуляю, не видишь?
— Во-первых, какой я тебе дядя, во-вторых, ищи девушек «на погулять» в другом месте.
Женечка замешкался, ослабив хватку, чем Надя тут же воспользовалась, переметнувшись за спину Папье.
— Я неясно выразился? — Папье повысил голос до той громкости, которая заставляла визитеров закрывать дверь снаружи.
— Ясно-ясно, — буркнул Женечка и разве что не с поджатым хвостом умотал к своей «девятке». — Понял, баба занята. Могла бы сразу сказать!.. — крикнул уже из машины. Как удобно переложил ответственность, паскуда!
Что самое печальное, переложил успешно. Потому что теперь Надя ощущала испепеляющий взгляд Папье уже на себе.
— Скучно, значит? — Папье давил взглядом на славу. В лепешку. — И часто тебя так… подвозят?
— Никто еще не предлагал, — пискнула Надя, не зная, куда ей деть неожиданно вспотевшие ладони.
— И не предложат. — Папье помахал рукой, и из-за угла выкатила «пожарная» волга. — Подвозить тебя буду только я.
Надя открыла рот, чтобы возразить. Но почему-то не стала. Вместо этого кивнула и молча села в машину.
