Promiscuité

Пожелтевший от времени и вечной сырости настенный календарь оповещал о начале нового месяца, а это означало для Амелии одно — пора снова вспомнить всё то, что она тщательно пыталась забыть с помощью работы и непрекращающегося сигаретного морока.  Дождь упруго барабанил по металлическому козырьку, грозный ветер выдувал сухие листья из всех закоулков и щелей — погода не щадила в эти дни никого, поэтому улицы были необычно пустынны и тихи.  Амелия натянула на успевший покраснеть нос бордовый шарф — дорогой сердцу подарок школьной подруги, её бабушка вязала потрясающие вещи.  Каждый раз, завязывая его на шее, Амелия боролась с болезненным приступом ностальгии: в ушах тут же трещал камин, звонко хохотал Уизли, дурачась с Натти и переворачивая вверх дном гостиную гриффиндора, в нос ударял яркий запах мандаринов и лаванды — так пахла Поппи.  Несмотря на всю испытываемую в эти моменты боль, она не спешила расстаться с подарком, хоть он изрядно поистрепался за многие годы и странствия.  Сегодня Амелия никуда не спешила — в первый день месяца у всех девушек Дома выходной: надо успеть постирать, привести себя в порядок после тяжёлой рабочей недели, закупиться продуктами и просто отдохнуть.  Она шла нарочито медленно, отвлекаясь то на одно, то на другое, лишь бы оттянуть момент встречи. Однако вскоре на горизонте показалась полоса тёмно-изумрудного леса. Амелия по привычке оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что за ней никто не следует, и двинулась в самую чащу, как на эшафот. Всё же немного она лукавила, когда так рьяно отнекивалась от походов в лес — сердце, её всё ещё любящее, хоть и переполненное обидой сердце рвалось в мрачный пугающий лес каждый чёртов день.  Сырая земля, перемешанная с редкой пожухлой травой, листьями и мелкими камушками резко сменилась на смесь грязно-серого песка и охристых еловых иголок. В воздухе запахло хвоей. Раньше этот запах вызывал радость, новогоднее настроение, а сейчас в груди возникала лишь печаль. Если приглядеться, можно было заметить протоптанную по песку узкую извилистую дорожку, ведущую прямо к обособленно стоящей ели.  — Здравствуй, Себастьян, — сражаясь с внутренним порывом упасть на колени и разрыдаться, сипло произнесла Амелия. Её пальцы в карманах плаща уже почти не сгибались от холода, и она, воровато оглядываясь, вынула из-за пазухи палочку, коротко и едва слышно применила согревающее заклинание.  С приливом тепла отошла и дрожь, что била её тело всю дорогу сюда. Амелия сделала несколько глубоких вдохов-выдохов и наконец шагнула ближе к дереву. Оно тут же приветственно зашуршало величавой кроной и ссыпало несколько сухих иголок.  — Ты, наверное, уже и не помнишь, сколько боли мне причинил, — вдруг достаточно резко и грубо выдала Амелия, зачерпнув носком резинового сапога горсть мокрого песка. — Стоишь тут, наслаждаешься видом. — Злость и пренебрежение никак не желали сходить на нет, а наоборот только распалялись.  Ей хотелось поколотить упрямый кривой ствол, оборвать все эти пахучие иголки, да вырубить наконец глупую ель, а лучше выкорчевать и забыть навсегда. Она знала, что это невозможно, и оттого отчаяние захлёстывало с головой.  — Уверена, если бы ты мог разговаривать, то выдал бы свою фирменную фразочку: «Это всё ради Анны», — чересчур театрально передразнила Себастьяна Амелия и припала сгорбившейся спиной к неровному стволу. Еловая лапа касалась прямо её макушки.  Каждый раз на протяжении пяти лет она приходила сюда и первым делом ужасно хотела обнять ствол, оплести его слабыми руками, прислониться щекой и представить, что неподвижное дерево источает человеческое тепло.  — Знаешь, мне иногда кажется, что ты сделал всё нарочно, назло мне, — даже не представляя, насколько права, продолжала возмущаться и бурчать Амелия. — И как иронично — мы с тобой даже не успели поцеловаться, а расплачиваюсь я за твой грех своим телом. — Она горько усмехнулась, мотнула упавшими на лоб прядями.  Порыв колючего угрюмого ветра снёс новую партию иголок, и несколько из них запутались в каштановых волосах. Амелия не торопилась их убирать — в этом месте каждое мельтешение она расценивала как некий знак. — А ещё я иногда представляю, что всё это — твой очередной дурацкий розыгрыш, и я стою тут, как дура, и разговариваю с обычным деревом.  После этих слов ветер вдруг разом замолк, а затем за спиной Амелии протяжно заскрипел ствол. Она всем телом ощутила прикосновения знакомых рук, хоть это и было невозможно.  Дыхание перехватило, но она не осмеливалась шелохнуться и спугнуть мгновение, даже если это всего лишь плод её воображения.   В подобные моменты, как она считала, помутнения ей хотелось раствориться в собственном безумии и исчезнуть, стать такой же тихой елью и позабыть о своих человеческих муках.  Прикрыв веки, она вспоминала школьные будни, наполненные светом и теплом, улыбки друзей, мудрые и добрые глаза преподавателей, шоколадные кудри, что постоянно высматривала в толпе, где бы ни была. Даже здесь, в совершенно чужом городе то и дело скользила полным надеждой взглядом по незнакомым лицам, пытаясь найти то самое.  Слёзы, как их ни сдерживай, проступили на опущенных ресницах, и побледневшие губы Амелии затряслись. Она глубже укуталась в шарф и вдруг почувствовала такую необъятную жалость к себе, что стало даже тошно от своей немощности.  — Единственное, что мне рвёт душу сильнее всего, — пляшущим от подступающих рыданий голосом начала Амелия, — это осознание, что ты бы ради меня не пошёл на такое никогда.  Она порывисто вырвалась из призрачных объятий, с силой оттолкнувшись спиной от ствола. Ринулась прочь из леса и даже не обернулась, пока не вышла на слабо освещённую улицу.  Время в том месте летело с совершенно незаметной скоростью, и стало совсем темно.  За скрытыми поздним вечером очертаниями домов можно было вообразить более знакомые, например, представить, что петляешь по улочкам Хогсмида, рассматривая витрины, окна домов и, конечно, звёздное небо. А где-то сзади плетётся Себастьян, в своей привычной манере спорящий со скучающим Оминисом о всякой ерунде. Ей так и хотелось обернуться и окликнуть ребят, чтобы поторапливались, но сзади никого не оказалось, кроме лохматой дворняжки, снующей по коробкам с мусором.  Амелия потопталась на ненавистном пороге, отряхнула сапоги от налипшей грязи и на всякий случай ещё раз обернулась на безлюдную улицу — ожидаемо пусто.  Низкий потолок, пропахший ядрёными женскими духами холл и скрипучая дверь в тёмную тесную комнату — маршрут куда менее приятный, чем из Хогвартса в Хогсмид и обратно.  Амелия плотно закрыла за собой дверь и устало прислонилась к ней всем телом. От одной только мысли о наступающих рабочих буднях хотелось всё бросить и вернуться к молчаливой ели.  Комнату неярко освещал лишь тусклый уличный фонарь, но его света вполне хватило, чтобы обомлеть, увидев на кровати еловую ветвь.