Шалость не удалась, или Ещё одни Мародёры

      

***

      Была середина июля, когда Марисса, вдоволь отдохнувшая от школьных зубрежек и трансфигурации иголок в спички, заскучала так, что даже зубастая герань в саду начала вянуть от тоски. Любимых занятий оказалось маловато, друзья далеко, а совы отказывались летать дважды в день, требуя отдыха и мышиных деликатесов. Тогда она переделала все домашние дела, выучила половину программы третьего курса и вырастила целый палисадник с хищными маргаритками, которые пытались откусить пальцы любимому соседу, что захаживал к ним на чаепития.       Миссис Пасс приходила домой за полночь, уставшая до полупрозрачности, и вовсе не разговаривала с дочерью, лишь оставляя на столе тарелку с остывшим печеньем. Поэтому Марисса в гордом одиночестве развлекала себя, как могла. По утрам они виделись в столовой за завтраком, молча доедая надоевшую овсянку, и так же молча расходились по своим делам: миссис Пасс — на работу, а младшая — в библиотеку, зачитываться книгами по третьему разу.Только вырезки из газет и записки, написанные аккуратным почерком, напоминали, почему мама так упорно работала.        «Отбор магглорожденных волшебников — правда или ложь?».       — Всегда будь начеку, Марисса, — перед сном женщина крепко обнимала дочь, долго не отпуская ее дрожащие от страха руки, укутывая в одеяло. Даже в страшном сне она не могла представить, что с ее единственной дочерью что-то могло произойти.       Им всем не по себе…       Теперь в комнате младшей Пасс всегда был включен ночник, а волшебная палочка хранилась под подушкой. Мар описывала свои неподдельные чувства в каждом новом письме друзьям, ожидая от них ответа. Она писала коряво, быстро, роняя большие капли слез, размазывающих строчки, но писала от всей души, как она чувствовала, чтобы передать все эмоции.

       «Дорогая Эвелин,

Как у тебя дела? Ты даже не можешь представить себе, как я соскучилась. Забираю свои слова обратно, что ненавижу Хогвартс…сейчас бы туда, в нашу крохотную комнату на четыре человека, хотелось бы снова повеселиться на чемпионате по квиддичу, пробежаться по коридорам, но нужно терпеть еще целый месяц.

По слухам, в Министерстве неспокойно. Мама приходит домой поздно и не снимает мантию. Все ожидают новой подлянки со стороны тех сумасшедших, что называют себя Пожирателями. Самое страшное, находятся те, кто их поддерживает и следует за ними… Если ты что-нибудь узнаешь, пиши.

       С любовью, твоя Марисса».

       Уильям резко поднял голову, отрываясь от прочтения "Тысячи магических трав и грибов", и вздрогнул. По винтовой лестнице пронеслись лакированные отцовские туфли. Остановившись в центре гостиной, мистер Бирн поправил сбившийся с плеч пиджак и растрепавшуюся прическу. Но не внешний вид отца удивил юношу, а его абсолютно бесцветное лицо, даже маггловская бумага не могла похвастаться такой белизной.       — Отец! — попытался докричаться до родителя Уилл, отложив книгу на стол, где перо само собой начало записывать цифры.       Только с третьего раза мистер Бирн обернулся к сыну, вглядываясь помутневшими карими глазами на мальчика. Уилл приблизился к самому лицу отца, пытаясь разобрать, что ему он шепчет еле открывающимися губами, чтобы не упустить ни единого слова.       — Так что? Что с Бланкой? Она поправится?        Последний раз Уилл видел старшую сестру неделю назад, тогда все ее тощее тело было покрыто отвратительной зелено-фиолетовой сыпью, она кричала и брыкалась, умоляя расчесать эти гнойники. Ужасное зрелище. Девушка постоянно чихала искрами и горько плакала, пока матушка бегала по всей комнате с больной головой, время от времени вытирая с дочкиного лба пот.       Муж Бланки специально отправил ее в родительский дом, чтобы она вылечилась и с новыми силами вернулась к нему в поместье. Однако спокойствия молодая миссис Яксли здесь не обрела. Болезнь прорастала, как сорняк.       Наблюдая за страданиями сестры из-под чуть открытой двери, Уильям жалел стервозную старшую, прощая все ее колкие слова в его адрес. Юноша сам переболел в раннем детстве драконьей оспой и знал, насколько это тяжело, поэтому, отпихнув в сторону все детские обиды, помогал, как мог.       — Я не знаю, Уильям, — обессиленно шептал отец, падая в кресло, которое тут же обхватило его подлокотниками, пытаясь утешить. — Нашу девочку...спасет только настоящее чудо. Магия бессильна. Это уже не болезнь. Это проклятие.       — Настоящее чудо, — повторил за ним Уилл, оставаясь на месте, чувствуя, как холод ползет по позвоночнику. Мистер Бирн впервые показал себя с такой стороны. Слабым. — Но мы ведь волшебники. Создавать чудо — для нас пустяк.       — К сожалению, Уильям, такого чуда мы не сможем сотворить, — голос отца дрогнул. — Не всё лечится заклинанием или зельем от фурункулов. Есть тьма, которую свет не прожигает.

      «Уважаемый Уильям,

Вы, мой любезный и дорогой друг, совсем отбились от рук, не пишите своим друзьям даже парочку слов в месяц. Никто о Вас уже давненько не слышал. Ваши выходки пугают наших прекрасных дам, ответьте хотя бы Эвелин, которая истратила на Вас, дурака, не меньше дюжины пергаментов. Если не хотите писать ей, ответьте на это письмо. Разъясните Ваше ужасное поведение…».

      Лу сидел за письменным столом целый вечер, исписывая тринадцатое по счету письмо. И все было не так. Старая лампа на позолоченной ножке отдавала противным зеленым светом, но мальчик терпел, как и терпел свой кривой почерк, выводящий из слов целые бессмысленные предложения.       «Как дела? Как погода? Еще не соскучились? Сколько выучили заклинаний? Еще не надоел квиддич?» — одни и те же вопросы из раза в раз мелькали на бумаге. И так целыми неделями.       — «Сколько это может продолжаться?», — пробормотал он, комкая пергамент. Шары из бумаги катались по полу, словно маленькие снежки.              В зеркале застыло испуганное отражение темноволосого юноши, что с покрасневшими глазами неотрывно смотрел в одну точку.        — Шарль, дорогой, — доносился до него тихий женский голос. Мама, приоткрыв дверь, обращалась к нему. — Ты еще не устал? Скоро полночь, даже совы спят.       — Нет, — выдохнул Лу и натянул счастливую улыбку, отворачиваясь от отражения. — Эвелин расстроится, если я ей не напишу. Она ждет от меня новостей.       — Не хочешь ее пригласить к нам? — женщина кокетливо заиграла бровями, смущая сына.        — Прости, мам, но не в этом году.       — Ты так изменился, Луиз. Повзрослел… - неожиданно отметила женщина.       Дверь за миссис Труа закрылась. Противная лампа погасла, и Лу остался один в долгожданной темноте.        — Я ничего сегодня не успела, поэтому будете ужинать пирожными, — по маленькой кухне бегала светловолосая женщина, на ходу снимающая фартук и расплетая тугую косу, которая тут же рассыпалась золотистыми волнами. — Что сидите, ешьте, — обратилась она к мужу и сыну, ждущих разрешения, словно они были гостями в собственном доме.        Настроение миссис Берд зависело от того, как у нее прошел день. И чаще всего он проходил у нее ужасно: нелюбимая работа, надоедливые люди и в общем странная жизнь.       «Как ей не лень собирать нас в этой душной кухне вместе и просто радоваться?».       — Мам, почему ты стала жить как маггл? — поинтересовался Исаак, когда уставшая мать села около него и с неохотой начала ковырять кусок пирожного, к которому мальчик так и не притронулся. — Ведь ты бы могла построить хорошую карьеру в области магии…       — Потому что я влюбилась, Исаак, — тихо ответила она ему, тепло улыбаясь, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. — Если бы не твой отец, я даже не знаю, что со мной было бы.       Берд только скривился, поворачиваясь к такому же улыбающемуся отцу.       — Твоя мама околдовала меня, как настоящая ведьма.       — Пап, она и есть ведьма, — заметил юноша, приподнимая правую бровь. — Ты целых четырнадцать лет живешь с ведьмой. С ведьмой, пап! Так еще и я оказался с таким же сюрпризом!       — Исаак, — миссис Берд положила свою ладонь сыну на плечо, тем самым успокаивая развеселившегося юношу. — Он же не знал, с кем живет.       — Сказала бы ты, Кларисса, раньше про свою особенность, не ходил бы я по врачам с прыщами до двадцати пяти, — ворчал отец, но в его голосе не было злости. — Могла бы просто щёлкнуть пальцами.       — И я еще в этом виновата? Ты сразу же сбежал от меня, если бы на первом свидании я тебе сказала, кто я на самом деле!       Под веселый спор родителей Исаак решил удрать к себе в комнату. Сегодня они не на шутку развеселились, поэтому сразу не заметят пропажу сына из-за стола. Нащупав в общей свалке на столе помятый пергамент, Исаак принялся писать:

      «Ку-ку, Ив,

Ты никогда не спрашивала, как познакомились твои родители? Просто, послушав своих стариков, я задумался, как такие разные люди могут влюбиться и прожить бок о бок столько лет. Я бы уже сошел с ума, а если еще это человек, ничего не знающий о другом, о нашем, мире…»

      «С счастливым тринадцатым днем рождения тебя, Эвелин Фредерика Гилмор!», — ранним утром, спрятавшись под одеялом, девочка рассматривала старые, потрепанные колдографии, на которых еще маленькие брат с сестрой улыбались, махая родителям, что стояли по ту сторону камеры. На другой — молодой Петро Гилмор, только окончивший обучение в Хогвартсе, радостно размахивал метлой и что-то кричал, в той же стопке и детские снимки Эдгара, и молодой Персефоны в элегантной синей мантии со времен Шармбатона, и беззубой малышки Эв, которой только исполнилось пять.        Она смахнула слезу — быструю, горячую, — встала, натянула тапки и, прижав коробку к груди, направилась вниз. В этот день она хотела только одного: чтобы всё было, как раньше. Чтобы внизу, как всегда, сидела мама — с чашкой кофе, с газетой, с улыбкой.       Но дом встретил её тишиной.       Его дыхание чувствовалось в том, как зашуршали стены, когда она прошла мимо. Его настроение отражалось в тяжести воздуха, в дрожании оконных рам, в том, как свет неохотно пробивался сквозь занавески. У него была своя воля. Он видел. Слышал. Он знал, что что-то не так.       И он пытался предупредить.       Эвелин почувствовала это сразу. Коридоры, обычно тёплые и пахнущие лавандой и старой бумагой, сегодня были чужими, настороженными. Сквозняк пробежал по полу, как испуганный кот, шипя на стыках паркета. Пыль в воздухе танцевала медленный, тревожный вальс, будто дом затаил дыхание перед ударом.       Она собиралась позвать маму — как делала всегда, каждое утро — но голос замер в горле, когда с первого этажа донёсся резкий, надломленный шепот. Словно изнутри самого дома, из его трещин, потекло чужое эхо:       — Я уйду! Уйду! И никто мне не помешает, — лихорадочно повторял молодой человек, сжимая ледяные руки матери. — Как только учеба закончится, мне нужно будет покинуть вас. Забыть, словно этого всего никогда не существовало в моей жизни…Словно я никогда не был Гилмором.       Шагнув на лестницу, Ив увидела Эдгара. Он сидел у кухонного стола, сутулый, как будто нёс на плечах что-то большее, чем вес тела. Рядом стояла мама. Бледная, сжимающая руки, как будто её сердце в них умирало.       — Что ты такое говоришь, Эдгар? — голос миссис Гилмор дрожал. Такого она никогда не ожидала услышать от любимого сына, ее гордости, ее опоры. — Куда ты уйдешь? Зачем? Ты в безопасности. Ты с нами. Здесь твой дом.       — Нет смысла, что-либо объяснять. Ты меня не поймешь.       — Я твоя мать, Эдгар. Я всегда тебя пойму и приму любой твой выбор.       Сердце отбивало стук, испуганно и очень громко. Эвелин боялась дальнейших слов брата. Она знала, что что-то должно сейчас произойти ужасное, и она готова к худшему, но н6 готова к тому, что худшее окажется правдой.       — Вы меня никогда не поймете, — Эдгар поджал губы, резко вставая со стула и, не смотря на расстроившуюся мать, что сейчас не могла и связать двух слов, покинул столовую, встречаясь на лестнице с ошарашенной сестрой. — А ты что здесь забыла? Подслушиваешь?       Дом будто сжался, стены чуть приблизились, настороженные. Воздух сгустился. Старые часы на стене тикали громче обычного, как взбешенное сердцебиение.       — Что я здесь забыла? — усмехнулась девочка, повторяя слова брата, крепче сжимая коробку в руках, пока картон не хрустнул. — Если ты не забыл, мы с тобой одна семья! Или все-таки забыл?       — Не неси чепухи, — он пытался ее обойти, но Ив догоняла и из раза в раз преграждала дальнейший путь до комнаты, упрямая, как гном-вредитель.       — А как же: «С днем рождения, сестренка»? Мне исполнилось целых тринадцать лет. Хорошее число для ведьмы...       — С днем рождения. Довольна? — он отмахнулся от нее, как от надоедливой мухи, жужжащей вокруг лица. — Что ты от меня хочешь? Подарка? У меня нет ничего для тебя. Кроме совета: держись отныне подальше от меня.       Мир Эвелин, некогда уютный, пусть и зыбкий, рушился стремительно, как карточный домик под дыханием ярости. Он трещал внутри неё, ломался с хрустом, обнажая незащищённую плоть — страх, боль, одиночество.        — Если бы здесь был папа…он бы не позволил...       — Папы нет и не будет! — сухо перебил ее Эдгар, без малейшего сожаления рассматривая покрасневшее лицо сестры. — Повзрослей уже! Никто не будет тебе подтирать сопли…это выглядит жалко. Мы не в сказке, эвелин. Сказки кончились шесть лет назад.        — Ты мне не указ, — топнула ногой разозлившаяся девочка, и половица под ней жалобно скрипнула. — Кто ты вообще такой, чтобы так со мной говорить?        — Я глава семьи, — навис над ней брат. На его лице застыла маска отвращения. — И я здесь буду решать, как и с кем мне разговаривать. Я защищаю этот дом. Даже от тебя.        — Ты никто здесь…- не подумав, ляпнула Эвелин, и слова повисли в воздухе.       Эдгар медленно выпрямился. В его взгляде сверкнула не боль, не вина, а ледяное осознание: теперь можно. Разрешено.       Он поднял руку. Дом заскрипел — будто умолял остановиться. Портреты на стенах замерли, затаив дыхание       Мгновение — будто время застряло в янтаре.       И он ударил.       Звук был сухим и страшным. Щека Эвелин вспыхнула жаром и болью, словно её прижгли заклинанием. Она пошатнулась, но осталась стоять, удерживаемая только шоком. Коробка с колдографиями вылетела из ослабевших рук. Воспоминания — детские, счастливые, волшебные — рассыпались по полу, как крылья, сорванные с мёртвой птицы. На одной фотографии отец перестал махать рукой и просто смотрел в пустоту.       — Ты ударил меня… — прошептала она, не столько от удивления, сколько от того, как быстро в ней что-то рухнуло. Сломалось. Что-то важное, что нельзя починить заклинанием.       — Скажешь ещё хоть слово — не остановлюсь, — бросил он.       — Ты жалок, Эдгар! Ты погрязнешь в этой грязи и...       Второй удар пришёл быстрее. Он не был случайным. Он был наказанием. Щека обожглась сильнее. На губах — вкус крови.       — Еще раз посмеешь гавкнуть что-то, я не остановлюсь на этом дурачестве, — выплюнув последние слова, он развернулся и ушел к себе, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.       Дом замер. Ни шороха. Ни скрипа.       Он стыдился. Он плакал — изнутри, трубами в стенах.       Ив опустилась на колени. Пальцы дрожали, когда она попыталась собрать фотографии. Снимок, где отец держал её на руках, вдруг перестал шевелиться. Или это показалось.       — Папа… — прошептала она. Но никто не откликнулся. Даже дом.       Она зарыдала — не по-детски, а так, как плачут, когда умирает что-то внутри. Когда рушится последний столб, на котором держалась вера: в семью, в любовь, в безопасность.        — Мама. Мамочка, — визжала девочка. Но все напрасно. Ее криков никто не слышал в семейном доме. Все были заняты собственными переживаниями и до маленькой Эвелин не было никому дела.       Колдографии, что разлетелись по всему полу, она безжалостно рвала и мяла, утирая ими мокрое лицо.       — Какой же ты придурок, Эдгар! — прошептала она в пустоту, надеясь, что он услышит. Но он не услышал. Или не захотел.       Больше старший Гилмор не появится в родительском доме… И только старый Кока стоял около молодой хозяйки, разделяя ее горе, сквозь слезы, застилающие огромные выпуклые глаза, умоляя остановиться, а девочка продолжала рыдать и заламывать тонкие руки.       — Хозяйка! — эльф силой вырывал колдографии из ладоней Эвелин, пока та, громко не вздохнув, не прекратила издеваться над собой. — Хозяйка! Нельзя так! Колдографии чувствуют боль!       Он обнял её за шею, дрожа всем телом, и гладил светлую макушку. Портреты на стенах — те, что помнили добрые времена, — застыли, вытирая невидимые слёзы.        — Вам лучше? — наконец спросил Кока, складывая спасённые снимки обратно в коробку. — Когда-то один очень хороший волшебник мне сказал: «Если разделить горе с близким, вся боль тут же пройдет». Не это ли магия? Настоящая магия?       — Постой! — Эвелин подползла к домовику, выхватывая из его длинных пальцев незнакомую фотографию. Ее точно здесь никогда не было. — Ты знаешь, кто это?       На колдографии замерли странные люди в черных одеждах, которых девочка никогда не видела. На вид они все были противны, что-то в их лицах скрывалось безобразное, и эти странные рисунки змей и черепов на гобеленах, висевших позади них.       — Ты знаешь, кто они? — повторила свой вопрос Эвелин, пока Кока ежился от ее слов, пряча взгляд. — Если ты мне не скажешь, я тебя заставлю…Я использую магию.       — Молодой хозяйке нельзя использовать магию вне Хогвартса, — пропищал Кока, но в его голосе не было угрозы, только страх. — Министерство… следит…       — Мне плевать. Мне на все уже плевать. Если это, — девочка трясла около лица эльфа почерневшим снимком. — Касается моей семьи...Касается Эдгара... я готова на все!       Кока сдался и подошел ближе, наклоняясь к самому уху девочки, так что весь его страх с дыханием передавался ей:       — Это страшные волшебники, хозяйка. Очень страшные...Молодой хозяин...он ввязался в дело, которое ему не по зубам…Он хочет защитить вас, но путь выбрал неправильный. Темный.        — Что это за дело? Во что он ввязался? — клещом вцепилась в костлявые плечи домовика Эвелин. — Говори быстро. Где он их встретил?       — Придет время, молодая хозяйка, и Вы все сами узнаете…Кока сказал слишком много. Кока должен молчать.       Эльф вырвался и исчез с громким хлопком, оставив Эвелин одну на холодном полу, среди обрывков счастливого прошлого.       «С несчастливым тринадцатым днем рождения тебя, Эвелин Фредерика Гилмор!», — подумала она, сжимая в руке фотографию с чёрными метками. За окном грянул гром, хотя небо было ясным. Начиналась гроза.

***

             Коридор был тёмен, как колодец, затянутый паутиной времени. Свет из редких окон — тусклый, пыльный, словно уставший от своей собственной функции — лишь подчеркивал тяжесть воздуха, который невозможно было вдохнуть полной грудью. Дом наблюдал: не только глазами старых портретов, но и скрипом половиц, и плесенью в углах, и холодом, что просачивался из каменной кладки.       Эвелин шла наощупь, её пальцы скользили по изукрашенным стенам, пока один из портретов не зашевелился, заставив её вздрогнуть. То была сгорбленная старуха в выцветшем чёрном. На её лице застыло презрение, но в глазах было знание — старое, острое, как лезвие.       — Ты Гилмор… или всё же Гринграсс? — прохрипела она, голосом, будто сыпанным пеплом из камина. — Чего в тебе больше? Кровь не врет, дитя.       — Кто вы? — прошептала Эвелин, шагнув ближе.       — Сначала ты! Назовись, прежде чем требовать имен у мертвых.       — Эвелин Фредерика Гилмор...Теперь вы.       — Розалия Гринграсс. Прапрапрапрапрабабка твоей матери. По прямой линии. Не огрызайся, дитя, я видела вещи, от которых трескались зеркала в этом доме. Я видела, как твой прадед торговал душой ради места в Совете.       Старуха окинула её оценивающим взглядом, будто проверяя, на что способно это дрожащее, но уже закалённое сердце. Она поворошилась в раме, переходя в соседний портрет, где была изображена моложе, но столь же сурова.       — Ты чувствуешь, как дом сжимается вокруг тебя? Это не игра воображения. Он предупреждает. Твоя кровь — клеймо. Наследие рода Гринграсс — проклятие, выстроенное поколениями на боли, черной магии и предательстве. И теперь оно в тебе. Точнее, оно всегда было в тебе. Твоя мать, видимо, забылась, принося в род новую жертву. Рожала бы себе на здоровье пацанят, они реже наследуют дар... и не зала б, что такое горе. А теперь с тобой еще возиться.       Эвелин молчала. Она чувствовала, как ей становится трудно дышать, как пол внизу будто приподнимается и наклоняется.       — Мама... с ней что-то не так? — срывающимся голосом спросила она.       — Она трескается. Видишь? Словно фарфор. Вот-вот начнёт смеяться по ночам. Говорить с тенями в углах. Забывать твоё имя. Или своё. В роду Гринграсс не сходят с ума медленно. Безумие приходит, как буря!       — Это неправда. Это всё… чушь. Бред какой-то. Мама здорова!       — А что тогда правда? То, как брат твой ударил тебя? То, как мать смотрит в стену, не моргая? Или, может, правда — это то, как отец ушёл и не вернулся? Не несчастный случай, дитя. Случайности в нашем мире бывают только у тех, кто не умеет колдовать.       Эвелин задохнулась. Мир пошатнулся. Слово «несчастный случай» повисло в воздухе, отравленное сомнением.       — И что мне теперь — с этим жить? Зная, что вскоре чокнусь?       — Слушай. Наблюдай. И не доверяй тем, кто носит маски. Даже если это твоя мать. Даже если это ты сама. Запомни: безумие всегда начинается с любви. Слишком сильной любви. А потом перерастает в страх. Ты должна научиться выбирать. Каждый день. Каждый взгляд. Каждое слово. Твоя судьба ещё не решена, дитя. Но уже обсуждается.       Позади, в тени, один за другим оживали портреты. Словно комната, дремавшая веками, внезапно решила заговорить. Десятки глаз — выцветших, блестящих, мутных — уставились на Эвелин. Некоторые лики были похожи на неё: скуластые, светловолосые. Другие — чужие, с холодной аристократической выправкой и вытянутыми лицами, усыпанными родинками. Пыльные гобелены колыхнулись, будто тоже прислушивались.       — Она слишком слаба! — донёсся хриплый голос с картины у самого окна. — Её сердце ещё не заковано в сталь, а ум слишком юн. Она сломается, как мать.       — Нет, — перебил другой, голос певучий, почти женский. — В ней есть зачаток воли. Не той, что орёт и топает, а той, что молчит и копит. Я вижу в ней нашу кровь — настоящую.       — Это дитя — ошибка, — прошипела высокая ведьма с тонкой шеей и прозрачной кожей. — Разбавленная. Проклятое! Нельзя мешать два проклятия в одно! Не годится для великого дела рода.       — Она уже начала выбирать, — вмешался седобородый маг в мантии с вышитым гербом, — и это уже делает её опасной. Для других. Для себя.       — Позвольте ей решать! — крикнула дама в тёмно-синем, нервно поглаживая бархат подола. — Не загоняйте её в пророчество, не впихивайте в клетки. Мы уже сделали это однажды. И посмотрите, чем это кончилось...       — Тем, что половина рода сгнила в Азкабане, — буркнул кто-то.       — Тем, что вторая — в лечебнице святого Мунго! — добавил другой голос, полный горечи.       Спор усиливался. Голоса наслаивались, напоминали бой роя, разрывали тишину. Некоторые портреты ожесточённо жестикулировали, другие закрывали глаза, как от боли.       Кто-то даже плюнул в соседний холст.       Эвелин стояла среди этого гомона, как в центре водоворота. Её сердце не выдерживало, дрожало, но не отступало.       — Хватит! — крикнула она.       И всё смолкло. Лишь один голос прозвучал после этого — сухой, безжалостный.       — Тогда скажи, дитя… — снова Розалия, вернувшись в центральную раму. — Кем ты хочешь быть?       Ответа пока не было.       Гул портретов замер в старинных рамках, их шёпоты растворились в стенах, но не в памяти. Эвелин стояла, прислонившись к перилам, как будто в ней что-то треснуло — не громко, но безвозвратно. Она чувствовала себя как книга, у которой вырвали несколько страниц и вставили чужие — шершавые, с кровью по краям.       Из темноты пробрался Кока. Тихий, как всегда, — но не незаметный. Он нёс старую кружку с чем-то дымящимся, но, завидев Эвелин, замер на месте. Казалось, он чувствовал, что в ней уже что-то меняется.       — Ты давно всё знал, — сказала она глухо, не глядя на него. — И молчал.       — Я… не всё знал… — попытался уклониться Кока, делая шаг назад и ударившись коленкой о плинтус. — Незачем забивать Вашу милую светлую головушку таким...таким мраком.       — Не ври мне, Кока. Я не маленькая. Уже нет, — Эвелин медленно повернулась к нему. Тень от неё упала на эльфа, заставив его сжаться. — Розалия...она! Сказала… мама сходит с ума. Это проклятие. Гринграссы. Это правда?       Домовик поёжился, натягивая наволочку на плечи. Он не знал, куда себя деть, как спрятать взгляд от своей хозяйки.       — Это… старое, хозяйка… Проклятие рода. По материнской линии… Каждая женщина, родившая дочь, теряет рассудок. Сначала забывает слова… потом себя… потом ребёнка. Так было у бабки вашей мамы… так было у её матери…       — А мама? — Эвелин сглотнула, чувствуя ком в горле. — Когда?       Кока отвёл глаза к своим босым ступням.       — Скоро. Может, год. Может, меньше.       Слово упало, как ледяной камень в грудь.       — И никто не пытался снять это? Прервать? Вы же домовики! Вы же знаете древнюю магию!       — Проклятие… оно вплетено в кровь, хозяйка. Оно тянется из старых времён. Там, где Гринграссы связались с тёмной магией — ради власти, ради силы, ради сохранения рода. Никто не решался разрывать нити. Все боялись, что тогда род… исчезнет совсем.       — Лучше бы исчез! — выкрикнула она и тут же осеклась. — А отец? Он знал?       Кока снова замолчал. Его уши опустились почти до плеч.       — Ответь мне! Это приказ, Кока!       Домовик дрожал. В его глазах — паника, уши прижаты, губы сжаты в белую нить.       — Хозяин… знал. Но думал, что любовь сильнее. Что светлая магия сможет перевесить. Но ошибся.       Эвелин усмехнулась. Горько.       — А ты… Ты знал про Гилморов? Про их проклятие? О чем они все спорили тут? Чья кровь сильнее? Чернее!       Теперь Кока побледнел, если это было возможно для эльфа. На его лице застыла странная смесь страха и… вины. Он сделал шаг назад, опустив голову, и прошептал:       — Я не могу… нельзя говорить… прошу…       — Ты мне служишь! — Эвелин почти зарычала, голос дрогнул от натянутого бешенства. — Я — твоя хозяйка, и я тебе приказываю! Говори!       Он не поднял головы. Только пробормотал:       — Даже под угрозой магии… даже если вы проклянёте меня… Кока не имеет права говорить об этом… Это запрет… старый, страшный… Мне нельзя…Если Кока скажет… Кока исчезнет. Навсегда. Без следа. Моя магия умрёт… вместе со мной…       Эвелин отступила. Не из жалости — из ужаса. Потому что увидела, как портреты за её спиной снова чуть шевельнулись, словно ждали, дослушивали.       — Тогда иди. Убирайся. Я не хочу тебя видеть сейчас...       Кока низко поклонился, не в силах поднять голову, и исчез за ближайшим поворотом. Эвелин осталась одна в коридоре, где тени стали длиннее, а портреты снова притворились спящими. Но она знала: они не спят. Они ждут.