Шалость не удалась, или Ещё одни Мародёры

      ***

      — Кока, перестань, — Эвелин резко подскочила с кровати, где до этого сидела, поджав ноги, и выхватила из рук домовика аккуратно отсортированную стопку одежды. — Отправление в Хогвартс только завтра. Я сама все это сделаю.       Она шагнула к сундуку из драконьей кожи и с силой захлопнула крышку. Щелкнули магические замки. Этим жестом она словно хотела поставить точку — в разговоре, в споре, в этом удушливом лете.       — Займись лучше своими делами: у нас весь дом вверх тормашками, а ты здесь прохлаждаешься. Ни я, ни тем более прапрапрапрародители не будут убираться здесь, — добавила она раздражённо, указав подбородком в сторону коридора, где недавно вновь начали перешёптываться портреты.       Кока сник. Маленький, седой, в поношенной наволочке с гербом Гилморов, который давно выцвел до неузнаваемости, он стоял, сложив руки в замок, будто молился о прощении, которого не заслуживал. Его ушки подрагивали, взгляд упал в пол, на потрепанный ковер, где когда-то играли дети. Он не отвечал — просто стоял и ждал, пока буря не утихнет, как ждал много раз прежде.       Эвелин уже с головой зарылась в шкаф, бросая на кровать учебники, форму, мантию, перчатки. Она делала всё слишком быстро — будто хотела выместить раздражение на вещах. Её движения были резкими, неровными.       — Ваша матушка наказала мне следить и помогать Вам во всем, пока ей не здоровиться, — с ее стороны послышалось приглушенное цоканье. Уже две недели она слышит эту противную фразу из уст домовика. — Как только Ваша Матушка вернется из родового поместья Гринграссов…       — Кока, — резко перебила его Эвелин, бросив на пол сложенную мантию. Ткань упала бесформенной кучей. — Я не хочу больше слышать про это. Ни слова. Не говори мне больше ничего про матушку, хорошо?       Домовик сглотнул, кадык смешно дернулся на тонкой шее. Он кивнул, отступая на шаг, будто слова хозяйки были заклятьем, от которого нужно защищаться.       — Пойми, прошу, я со всем справлюсь сама. Мне не три года, а тринадцать. Собраться на поезд я уж точно смогу без всяких проблем. Кока…я не хотела тебя обидеть. Просто...мне нужно побыть одной.       Он молчал. Смотрел на неё так, как смотрят на ребёнка, который думает, что он уже взрослый, но споткнулся и теперь держится из последних сил, чтобы не разреветься. Медленно, нерешительно, Кока шагнул вперёд.       — Позвольте… хотя бы на этот раз… — прошептал он, взяв с кровати выпавшую перчатку и аккуратно положив её на край чемодана. — Я же рядом с вами с первого вашего крика… Вы не помните, но когда вы впервые щёлкнули пальцами и зажгли свет — это был не ваш отец, а я рядом… Я держал вам ножки, когда вы не хотели обуваться и плакали из-за пряжек… Я учил вас шептать Люмос, чтобы не бояться темноты в коридоре… И вот теперь… я беспомощен. Как старый ботинок.       Он опустился в кресло, тонкие плечи поникли. Его руки сжались на коленях.       — Как же Кока может защитить Вас, если не может защитить самого себя? — прошептал он срывающимся голосом. — Если язык не слушается…       Эвелин подошла и осторожно опустилась напротив него, устало потирая висок.       — Я сумею защитить и тебя, и себя. Об этом можешь не волноваться… Я лучшая из лучших на своем курсе. Флитвик говорит, что у меня потенциал. А боевая магия — это пустяки… Ты еще увидишь меня во всей красе.       Кока еще громче зарыдал, размазывая сопли по морщинистому лицу рукавом наволочки:       — Вы… такая, как Хозяин… — выдавил он. — Такая же упрямая. И такая же светлая внутри. А теперь его нет. И комната пуста. Всё… кануло в лету, как дым из трубы.       Эвелин даже представить себе не могла, что обычные сборы в школу могли перерасти в такое.       С уходом Эдгара из дома все перевернулось с ног на голову. Каждый изменился, словно решился показать, что на самом деле хранилось внутри, какие качества на самом деле процветали в человеке, что так долго их скрывал.       Ни на следующий день, ни через неделю и даже ни через месяц Эдгар не вернулся. Оставив после себя лишь идеально чистую комнату, дверь которой миссис Гилмор тут же заперла на десятки магических замков. Эвелин съедало любопытство, что же запрятано в комнате брата: она ни один раз пыталась подобрать ключи, выкрасть у матери из кармана, взломать, подговорить Коку. Но все было тщетно…       А мама — теперь миссис Гилмор, как мысленно называла её Эвелин — даже не попрощалась. Уехала в родовое поместье, к Гринграссам. Куда-то туда, где забывают дочерей. Где сдаются.       — Хотите… я принесу чаю? — вдруг робко спросил Кока, вытирая нос уголком ткани. — С ромашкой и мятой? Как вы любите… И ложечку мёда, как ваш отец добавлял…       — Да, принеси, пожалуйста, — эльф скрылся за дверью, оставляя девочку наедине со своими мыслями.       «Ты справишься, Ив. Ты же сильная? Конечно, сильная! Я обязательно со всем справлюсь».       Свернувшись калачиком и закутавшись в пушистый плед, Эвелин заснула, забывая про все дела, что она хотела доделать. Её дыхание выровнялось, но под закрытыми веками дёргались зрачки — ей снились коридоры, где портреты шептали её имя.       Кока вернулся через несколько минут, неся поднос с чашкой тёплого чая, от которого пахло летом, мятой, детством. Увидев её свернувшейся клубочком, мирной и тихой, он тихо вздохнул.       Оставил чай на комоде, подошёл к чемодану. Аккуратно сложил одежду. Упаковал учебники. Связал отдельно свитки, что не влезали. Приготовил форму на утро и, покопавшись в ящике, достал подписанное разрешение на посещение Хогсмида — тот самый лист, о котором Эвелин мечтала всё лето. Хозяйка забыла, а он — нет.       На краешке торчащего пергамента он добавил крошечным, корявым почерком:       «Кока будет ждать вас следующим летом. Всегда. Где бы вы ни были. Даже если дом будет пуст».       Он бережно накрыл её пледом, поправив уголок. Затем зашептал заклинание от ночных кошмаров. Потушил свет, оставив один огонёк свечи.       — Хороших снов Вам, молодая хозяйка. Пусть звезды хранят вас лучше, чем мы смогли.

***

      Толкая тележку, Эвелин не сводила взгляда с маггловских поездов на вокзале Кингс-Кросс. Огромные паровые машины, дышащие углём и сталью, казались ей теперь такими неуклюжими по сравнению с алым драконом, ожидавшим её за барьером. На ее пути без конца вырисовывались люди в серых пальто и шляпах-котелках, спешащие по своим делам, а некоторые, запыхавшись, успевали и нагрубить.       — Деточка, ты сначала научись манерам, а потом спорь со старшими, — шипела женщина средних лет, поправляя свой новенький, жёсткий твидовый пиджак в клетку, который скрипел при каждом движении. От неё пахло духами с тяжёлым, цветочным запахом и чем-то кислым — страхом опоздать.       Эвелин готова была поклясться Мерлиновой бородой, что где-то на спине у неё всё ещё висел ценник. Слишком уж яростно она защищала свою безупречную скорлупку.       — Ты должна была убрать свою… эту штуку, — женщина брезгливо ткнула пальцем в метлу Эвелин. — Чтобы она никому не мешала! Ты задела меня, невоспитанная девчонка. Что молчишь? Стыдно стало?       Эвелин глубоко вдохнула воздух, пахнущий выхлопными газами и кофе. Её пальцы зудели, желая схватиться за палочку в кармане джинсов. Одно неверное слово, и этот пиджак мог бы превратиться в стаю летучих мышей. Но правила есть правила.       — Вам случайно не на девятую платформу? — голос её звучал сладко, почти певуче. Женщина заморгала, её накрашенные ресницы захлопали, как крылья испуганной птицы. — Если нет, то сейчас наилучший момент попрощаться. Я опаздываю на поезд, и вы, скорее всего, тоже… Всего наилучшего. Надеюсь, ваш прелестнейший пиджачок… выдержит испытание днём. Не хотелось бы, чтобы швы лопнули от напряжения.       Мысленно она добавила, уже отворачиваясь: «Разойдётся по швам. До последней ниточки. Я вам это не обещаю — я это предсказываю».       Покрепче схватившись за тележку и поправив под мышкой метлу, Ив шаг за шагом ускорялась, направляясь к барьеру, что разделял маггловский и волшебный миры.       Мгновение — и металлический барьер позади, она на платформе №9 ¾, а в пару десятков шагов красовался «Хогвартс-Экспресс». Алый паровоз пускал клубы дыма, окутывавшего платформу, полную детей и провожавших их волшебников.       За лето все, казалось, изменились. Словно сами того не замечая, стали выше, голоса их стали глубже, движения — увереннее. Даже лица окрепли, как будто в них навсегда поселилось понимание чего-то большого, взрослого.       Приглядевшись к наручным часам, показывающим «10:50», девочка порадовалась, что успела.       — Как я вовремя…       Расправившись с чемоданом и парой забитых книгами сумок, Эвелин проходила по тесному коридору, где слышались живой ребяческий смех и непринужденные разговоры студентов, хвастающихся друг перед другом, как они провели лето.       Наконец-то, найдя пустое купе, она поставила корзинку с Афиной, что крепко спала, спрятав в лапках мордочку, и сама же плюхнулась рядом.       Поправив съехавший с плеч вязанный красный свитер — подарок Коки на день рождения — Ив принялась наблюдать за парочкой студентов, прощавшихся с родителями. Все обнимались и целовались, долго не отходя друг от друга.       Растрогавшись от такой картины, девочка достала из кармана джинсов помятую колдографию; Кока в последнюю минуту впихнул ее в руки хозяйке, сказав, что это ей на удачу.       «Какая это еще удача? — злилась Ив, разглядывая снимок, где все семейство Гилмор счастливо махало руками в объектив. Еще раз взглянув в окно, она заметила семейку Блэк. — А может у меня не так все и плохо?».       Сириус, стоящий в стороне от своей семьи, выглядел особенно чужим рядом с безупречно одетой матерью в черном бархате и бледным Регулусом, который цеплялся за ее руку. Сириус не прятался — но и не подходил ближе, хмуро осматривая толпу в поисках друзей. Его плечи стали шире, а взгляд — тяжелее.       — Она здесь! — знакомый голос вырвал её из наблюдений. Исаак, прижавшись носом к мутному стеклу дверного окошка, отчаянно махал рукой, его лицо расплывалось в улыбке. — А мы уже думали, что ты на задней тележке поезда зацепилась, как в прошлом году та сова Эббот! Чего одна тут разлеглась, как королева? Совсем забыла про своих старичков?       Дверь резко распахнулась, и в купе ворвался привычный хаос. Все они были тут: запыхавшиеся, переросшие свои мантии, тянущие за собой сумки, которые казались меньше лишь потому, что они сами стали больше. Только Уильям, с недовольным видом, пинал ногой свой новенький, лакированный чемодан, перевязанный изысканными кожаными ремнями, а не верёвками, как заметила бы она год назад. Руки он держал в карманах нового, модного пиджака цвета бутылочного стекла.       — Ты себе представить не можешь, — пробормотал он, плюхаясь рядом с Эвелин и откидывая со лба прядь волос, уложенных с помощью явно не дешёвого зелья для укладки. — Сколько мы кругов по этому поезду навертели, пока тебя искали. Я был изначально уверен, что ты где-то поблизости.       — Вот не надо на неё вешать собственные грехи! — прокричал развеселившийся Исаак, пытаясь запихнуть под сиденье свою объёмную сумку, молния на которой предательски расходилась, обнажая хаос внутри. При улыбке в его рту блеснуло что-то металлическое. — Он минут двадцать стоял в коридоре, строил глазки МакКиннон, строил из себя наследника всех магических состояний! А когда я его, наконец, утащил, начал бурчать, как тролль с похмелья!       — У тебя во рту что-то застряло, Берд? — Уильям притворно всмотрелся, крутя пальцем у своего рта. — Не видел раньше. Завтракаешь теперь часами? Пережёвываешь каждую злаковую подушечку?       — Ты, — Эвелин повернулась к Уиллу, перебивая поток взаимных колкостей, и в её голосе зазвучал неподдельный, сплетнический интерес, который появляется в тринадцать лет. — И МакКиннон? Не может быть! Я что-то важное пропустила за лето? Была переписка? Совместные полёты на мётлах при луне?       — Вообще-то, — Уильям покраснел, но пытался сохранить аристократическое достоинство, расправляя лацканы. — Мы говорили об экзаменах. О предстоящих СОВах. Марлин боится провалиться по Зельеварению, а я просто… цитировал мнение своих сестёр по этому поводу. Никакого флирта, если тебе это интересно.        — «Никакого флирта», — передразнил его Исаак, захлёбываясь смехом, который немного свистел. — Старичок, ты уже знаешь это слово! Значит, теорию изучил. А где теория, там рано или поздно и практика подтянется! Сначала учебники, потом свидания...       — Ну прекратите его травить! — вступилась Мар, сминая в руках свежий выпуск «Пророка». Она сама изменилась — её детская восторженность сменилась более спокойной, наблюдательной манерой, но щёки всё ещё заливались румянцем при определённых темах. — Что такого, если Уильяму понравилась девочка? Это же нормально!       — Во-первых, — Исаак с торжествующим видом постучал пальцем по своим зубам, заставляя металл блеснуть, — это не «что-то застрявшее». Это — брекеты. Ортодонтический аппарат. Для выравнивания зубов. А то не гоже, как говорила мама, «подкатывать к девочкам с такими клыками, как у тебя, мистер очарование Бирн». А во-вторых, — он фыркнул, самодовольно встряхнув головой и попытавшись растрепать идеально уложенные волосы. Мама перед отъездом устроила ему настоящий допрос с пристрастием, не позволив покинуть дом без трёх проверок на чистоту, опрятность и свежести дыхания. — Дело не в том, что ему понравилась девочка. Ему понравилась сама Марлин МакКиннон. А это, между прочим, девушка с характером. И со связями. Я понимаю, — продолжал он с напускной серьёзностью. — Загляделся бы он на… ну, на… на…        — Например, на Иви? Ты это хочешь сказать? — спокойно, с лёгкой усмешкой в голосе вставил Лу, который до этого молча боролся со своим пухлым, непослушным чемоданом. Он вырос больше всех, стал ещё тише и больше времени проводил, наблюдая, а не участвуя. Но когда говорил — попадал в самую точку.       Исаак, казалось, подавился собственным языком. Он закашлялся, отчаянно заморгал и уставился в пол, на потолок, в окно — куда угодно, только не на Эвелин, которая подняла на него одну удивлённую бровь.        — Пф! — вырвалось у него наконец, звук получился странным, свистящим из-за брекетов. — Иви… Иви — это вообще другая история. У неё свой… свой уровень. Она на четыре ступеньки выше всей этой… школьной возни со вздохами и записочками. Её не сравнить ни с кем…Она как...как звезда. Я вообще не это хотел сказать!       Последнюю фразу он выпалил, снова покраснев, и умолк, с виноватым видом разглядывая узор на коврике в купе.        — Ну думай, думай, тыква, — откровенно, по-дружески посмеивался над ним Лу, наконец затолкав чемодан. — Видимо, лето не только твои зубы выпрямило, но и кое-что в голове заставило шевелиться по-новому.        — Ну… эм… — Исаак почесал затылок, явно пытаясь не вспомнить имя, а придумать, как быстрее сменить тему с самого себя. — Та девочка с Пуффендуя… у неё волосы как у белки, и она свои козюльки коллекционирует за завтраком, в баночку складывает…       — Это Аннабет, — отрезала Марисса, с такой силой сжимая «Пророка», что газета захрустела. В её голосе звучала не просто досада, а некое новое, взрослое презрение к глупости. — И она изучает насекомых для урока Травологии. Хотя после твоего «замечания», Исаак, удивительно, как ты вообще сохранил зубы, даже под защитой этой металлической клетки. Её брат — четверокурсник, и у него руки — как молотки.       — "Ну и думай дальше», — пробурчал он ей в ответ, потесняя Эвелин и Уильяма, сев между ними. — Ну что, мой дорогой друг, какого это, влюбиться?       — Ну всё, хватит, — Эвелин фыркнула, пихнув друга локтем. — У вас вечно либо козявки, либо ступеньки. Сейчас что будет — разговор о прыщах?       — Иви, свет мой, — сказал Исаак, склоняясь к ней с преувеличенной, театральной серьёзностью, которая плохо скрывала его смущение. — По-дружески прошу: поговори с Пасс. Она скоро начнёт читать нам вслух сводки о налогах на зельеварение. Газету уже пятый круг изучает, будто там зашифрованы координаты философского камня.       — Почему, — тихо, но с тоской вымолвил Лу, перебирая узел школьного галстука, — каждый год в поезде начинается именно так? Ссор, подкалываний, позора? Уже третий год подряд…       Через время в дверном проеме появилась пухленькая женщина с тележкой всевозможных сладостей.       — О, великие силы магии, наконец-то! — с неподдельным, почти детским облегчением вскрикнул Лу и подпрыгнул, словно с него сбросили десятикилограммовый груз. В этот момент он снова стал просто мальчишкой, а не уставшим от мира подростком. — Дайте мне, пожалуйста, десять шоколадных жаб. И всё, что с жидкой карамелью внутри. И… давайте ещё тех палочек, что взрываются во рту.       Женщина сдержанно кивнула, протянула ему выбранные сладости — гору, которая могла бы прокормить небольшой отряд гоблинов, — и покатила дальше, оставляя за собой благоухающий шлейф шоколада, сахарной пудры и всеобщего, жадного внимания.       — Так, — Лу, с важным видом главного распределителя, начал раздавать конфеты. — Жуйте. И, ради всего святого, молчите. Это официальное, проверенное временем заклинание против глупых разговоров. Действует до первой икоты.       Поезд прибыл на станцию «Хогсмид». Высаживались долго и шумно. На крошечной платформе толпились сонные студенты, ищущие своих однокурсников и формируя группы. Совы ухали, коты мяукали.       Афина неприятно вцепилась своими коготками в рубашку Эвелин, которая спрятала кошку под мантию, приобнимая ее маленькое дрожащие тельце.       — Первокурсники сюда! — громыхнул знакомый бас Хагрида. Он, как обычно, стоял на берегу Черного Озера, считая прибывших новых студентов.       Исаак же, не услышав, к кому обращался великан, направился прямиком к нему, но Уилл вовремя его остановил, взявшись за воротник мантии.       — Дубина, нам к каретам.       Протолкавшись среди зевающих однокурсников, компания потеснилась вместе с несколькими пуффендуйцами, чьи имена, к общему стыду, они забыли.       Карета покатилась по длинному извилистому подъезду к замку. Эвелин и Марисса, сидевшие вместе, высунулись в окошко и любовались множеством приближающихся башен и башенок.        Покачнувшись, карета остановилась, и все вылезли, раскачиваясь из стороны в сторону.       — Эти лошади-невидимки не могли помедленнее скакать? — жаловался Берд, пройдя через высокие дубовые двери, ведущие в огромный холл. — У меня, как бы, морская болезнь!       — Фестралы, Исаак, — поправил его Лу, сбрасывая с плеч капли начинающегося дождя. — Их называют фестралы. И им глубоко наплевать на твой вестибулярный аппарат. Они везут тех, кто уже видел смерть. Так что, возможно, они просто чувствуют в тебе родственную душу — душу, которая вот-вот умрёт от моих рук, если ты не замолчишь.       Двери в Большой зал были гостеприимно распахнуты. Поток учеников понесся к ним. Когтевранцев встретило целое море черных остроконечных шляп; тысячи свечей парили в воздухе, бросая свет на лица учеников за длинными столами.       Профессор Флитвик, крошечный волшебник с целой шапкой седых волос на голове, выносил из Большого зала старую Шляпу и трехногую табуретку.       — Мои дорогие, почему опаздывайте? Уже распределение закончилось, а вы только выплываете.       На замечания декана компания не ответила, отправившись по своим местам с низко опущенными головами.       — Учебный год только начался, а нас уже отчитывают, — зашептала Марисса, садясь за праздничный стол, набитый всевозможными яствами. — Не к добру это все.        — Привыкай, — закинув руку на плечи подруги, прошептал Исаак, смешно играя бровями.        — Фу, — протянула Марисса, но в её голосе не было прежней резкости. Было скорее усталое раздражение. — Отстань, невоспитанный. Ещё раз такое себе позволишь, и весь этот жареный картофель окажется не в твоём желудке, а в твоих нечёсаных волосах.       Речь Дамблдора слушали в пол-уха, шепчась с повзрослевшими за лето однокурсниками, поглядывая на другие факультеты.       — Счастлив представить нашего нового преподавателя. Профессор Кокерилл, который любезно согласился занять должность преподавателя защиты от темных искусств, — из учительского стола поднялся небольшого роста мужчина средних лет в пестрой мантии. В такой одежде он напоминал павлина, но никак не учителя по такому серьезному уроку.       Послышались редкие хлопки, приветствующие нового преподавателя, со стороны студентов, которых новость нисколечко не удивила.       — Ходят слухи, — начал Лу, неотрывно наблюдавший, как профессор Кокерилл, поправив свою незамысловатую красную шляпу с ужасно вульгарным пером, садился. — Что на эту должность наложено заклятие: больше года никто не может преподавать защиту.       — Это просто байка для первокурсников. Должно же быть этому логичное объяснение, — засомневалась Иви, принюхиваясь к содержимому бокала.       — Меньше слов, больше дела! Если не поторопимся, все съедят, — скомандовал Исаак, набирая целую тарелку еды.       Пир был хоть куда! Зал наполнился смехом, разговорами, звоном ножей и вилок.

***

      Сентябрь выдался на редкость знойным. Воздух в замке стоял неподвижный и тяжелый, словно кто-то заварил огромный чайник прямо в подземельях. Столпившись на тесной площадке лестницы, ведущей к Северной башне, когтевранцы третьего курса обмахивались тетрадками, снимали мантии и закатывали рукава рубашек, открывая бледные предплечья.       — А куда дальше? — Марисса, покрасневшая от жары и усилий подъема, крутила головой, словно пойманная в ловушку сова. На площадке не было ничего, кроме голых каменных стен и потолка, испещрённого паутиной трещин. — Здесь нет ни дверей, ни лестниц. Только пыль и сквозняк. Моно, ты уверен, что мы не заблудились?       Парнишка только пожал плечами, многозначительно сказав: «люк еще не открыли».              И точно в ответ на этот глупый вопрос, дверца люка внезапно открылась и прямо к ногам студентов опустилась серебристая веревочная лестница. Класс в изумлении притих.       — Кто первый? — раздался чей-то голос из толпы.        Эвелин в этот момент уткнулась носом в свой свиток с расписанием, и лицо её исказила гримаса чистого отчаяния.       — Ты только посмотри! — прошипела она, тыча пальцем в пергамент, где чернила словно издевательски блестели. — У нас опять сдвоенное Зельеварение с Гриффиндором! Третий год подряд!Слизнорт издевается! Снова придётся терпеть рядом с собой этого самовлюблённого, неотёсанного…       — Во-первых, Сириус не балбес, — резко возразила Марисса, пытаясь скрыть дрожь в голосе и поправляя выбившуюся прядь волос. — Он просто… своенравный. Во-вторых, Ив, полезай первая. Ты же самая смелая из нас. И болтливая, между прочим.       Эвелин приподняла бровь, но молча взялась за лестницу.       "Конечно он не балбес… — подумала Марисса, провожая взглядом подругу. — Он — единственный, кто способен разогнать толпу одной ухмылкой. И единственный, кто до сих пор даже не знает, что я вообще существую".       Марисса вздохнула и полезла следом, стараясь не смотреть вниз.       Забравшись по лестнице, Гилмор оказалась в очень странном классе, даже по ее меркам. Скорее это был не класс, а что–то среднее между мансардой и старомодной чайной.       В комнате, погруженной в красноватый полумрак, теснились примерно двадцать круглых столиков в окружении обитых пестрой тканью кресел и мягких пуфиков. Шторы на окнах задернуты, многочисленные лампы задрапированы темно–красным шелком.       Было очень тепло и душно, в камине под заставленной странными вещицами каминной полкой горел огонь, издавая тяжелый дурманящий аромат. На огне закипал большой медный чайник. Круглые стены опоясаны полками. Чего только на них не было: запыленные птичьи перья, огарки свечей, пухлые колоды потрепанных карт, бесчисленные магические кристаллы и полчища чайных чашек.       — А здесь довольно-таки мило, — Марисса следом вылезла из люка, отряхиваясь от пыли, что собрала по пути. — Пыльновато, конечно. Но с этим можно смириться.       — Чудаковато, — поправила подругу Ив, причесывая руками короткую челку. — Ты хотела сказать, что здесь чудаковато. Я словно в маггловском магазине магии.       — О! Вы уже пришли? — пожилая женщина, увешенная яркими оберегами и с тысячами платками, вплетенных в поседевшие волосы, вышла из закрытой шторой комнатки. — Я профессор Пифия и с этого года мы с вами будем предсказывать будущее, — она говорила странно, с загадочным придыханием, но казалось, что у нее просто проблемы с бронхами. — Рассаживайтесь, что стоите-то.       Толкаясь, стали рассаживаться: кто в кресло, кто на пуф. Устроившись посередине класса на маленьком круглом столике, что больше походил для чайных церемоний, Марисса и Эвелин ожидали, когда профессор снова заговорит.       — Она немного… — начала Марисса, сжимая в потных ладонях край своей юбки и подбирая дипломатичное слово. — Скажи за меня. В приличном обществе так не выражаются. Матушка бы меня отругала.       — Чокнутая, — отрезала Ив, вертя в руках пустую чашку. — Это очевидно даже мёртвому троллю. Но знаешь, что меня беспокоит больше? Флитвик на первом курсе чётко сказал, что сдвоенные занятия будут меняться каждый год. Чтобы мы «учились взаимодействовать с разными факультетами». Почему же нас три года подряд сваливают с гриффиндорцами? Это уже не распределение. Это издевательство!        — Ты снова за своё? — Марисса закатила глаза. — Ив, ты одержима. Может, Слизнорт просто любит смотреть, как вы с Сириусом друг на друга шипите?       — Так, значит, вы избрали прорицание, самое трудное из всех магических искусств, — профессор выхаживала вдоль сидевших учеников, заглядывая каждому в глаза. Зрелище не из приятных. — Должна вас с самого начала предупредить: я не смогу научить многому тех, кто не обладает врожденной способностью ясновидения. Книги помогают только до определенных пределов…        — Да, я снова за свое, — поглядывая на ходившую вдоль рядов женщину, шепотом говорила Эвелин. — Потому что мне не повезло с партнёром. Если бы могла выбрать, сидела бы с самой собой.        — Так поменяйся! — оживилась Марисса. — Я с радостью помогу. Ты будешь с Люпином — он тихий, умный. А я… я возьму на себя Сириуса. Как тебе план?        — Многие из величайших умов нашего мира, — продолжала между тем Пифия, проплывая мимо, — мастера в своей области… скажем, в обращении с драконами или в изготовлении незаметных зелий… совершенно слепы перед туманом будущего. Этот дар… — она резко остановилась перед их столом и уставилась на Мариссу. Её взгляд стал остекленевшим. — Вы, юная леди… с золотыми нитями в душе… вы видели волка?       Марисса вздрогнула так, что чашка в её руках едва не упала.       — В-волка? — дрожащим голосом переспросила Пасс, бледнея. — Никогда. Ни здесь, ни у себя, во Франции — это большая редкость.       — Да? — Пифия наклонилась ещё ближе, и от неё пахнуло камфарой и сушёными травами. — Значит, ещё увидите. Главное… — она перевела свой остекленевший взгляд на Эвелин. — Не пытайтесь его ударить палкой. Это только разозлит его. Или… развяжет то, что лучше держать на привязи.       Девочки, растерянно захлопали глазами, забывая, как надо дышать. А профессор спокойно продолжила:       — В этом году мы будем изучать основополагающие методы прорицания. Первый семестр посвятим гаданию по чаинкам. Во втором семестре займемся хиромантией. Теперь, я вас попрошу разбиться на пары, взять с полки чашку и подойти ко мне. Я вам налью чай, вы сядете и будете пить, покуда на дне не останется гуща. Левой рукой поболтайте ее круговым движением, затем переверните чашку на блюдце, подождите, пока жидкость стечет, и передайте чашку напарнику. Оставшиеся на стенках чашки чаинки кое-что ему скажут. Растолковать увиденное поможет учебник «Как рассеять туман над будущим», страницы четвертая и пятая. А я буду ходить между столами и помогать вам.       — Я сто раз уже пожалела, что не согласилась на Маггловедение с Исааком, — фыркнула Гилмор, возвращаясь к подруге с двумя полными чашками ароматного чая. — Волк? Ты слышала? Нам предстоит с тобой бойня с волком в ближайшем будущем...Смехота.       — Для Исаака Маггловедение — халява, как, впрочем, и для тебя, — парировала Марисса, осторожно пригубливая обжигающую жидкость. — А здесь мы познаем тайны вселенной. Может, волк — это метафора? Символ внутренней силы? Или… дикой страсти?       — Да, а под конец года мы с тобой дружненько посчитаем, сколько седых волос будет на наших головах, — поболтав пустую чашку, Гилмор, одновременно с Мариссой, опрокинула чаинки на блюдце.       — Меняемся, — напомнила им женщина, звеня побрякушками на шее.       — Ага, — сонно произнесла Ив, крутя в разные стороны блюдце. — По этой жиже мы должны что-то нагадать?       — Именно! И не по жиже, юная леди, а по чайной гуще. Это огромная разница. Стали бы вы колдовать сосновой палкой, если ваша палочка сделана из той же сосны?       — Ну что, что у меня там? — поинтересовалась Марисса, попытавшись опереться на стол, чтобы лучше разглядеть рисунок в чашке.       — Раскиньте хорошенько мозгами, мои славные. Пусть ваш взгляд проникнет сквозь покровы обыденного, — Пифия давила своими жилистыми руками на голову Гилмор, растрепывая и без того торчащие в разные стороны волосы, что никогда не укладывались.       — Ну…вроде как вырисовывается луна, — еле-еле произнесла Ив, крутя блюдце и так и эдак, сощурив глаза. — Это означает: «пока скрытые события», — профессор все это время стояла около их стола, внимательно слушая, что дальше скажет когтевранка. — Эм… А еще, кажется, сокол. «Сокол» — это угроза жизни, смертельный враг?       — Миленько, — Марисса сдвинула брови. Теперь ей не по душе урок. — Так-с, теперь я.       Подавив смешок, девочка показала блюдце подруге:        — Это же ты! Ведьма с крючковатым длинным носом, — она пробежала указательным пальцем по параграфу учебника, ища подходящее объяснение. — «Одна женщина символизирует различного рода удовольствия и радость. Две и больше женщины не сулят ничего хорошего — только ссоры и сплетни». Ну-у-у, ты здесь одна, поэтому все у тебя будет отлично, в отличие от меня.       — Давай собираться, — предложила уставшая от этой ерунды Ив, пряча в сумку учебник. — Здесь больше делать нечего. На следующей недели обязательно переведусь на маггловедение или на руны…        — Тебе сегодня еще на нумерологию надо успеть попасть, — с умным видом уточнила Марисса. — Или тоже после первого занятия решишь перевестись?       — Да ну, нумерология! — вздохнула Ив, поднимаясь с пуфа и с трудом выпрямляя спину. — Считай до семи, дели на девять, потом умножай на дату рождения соседа по парте… Это же не магия, а сплошная арифметика с закосом под предсказания.       — Зато там нет пророчеств о волках, — подмигнула Марисса. — И никто не будет вправлять тебе мозги через темя. Кстати, — она сделала вид, что только что вспомнила, — у Сириуса Блэка как раз нумерология в это же время. Веский повод всё-таки пойти, а не сбежать?       Ив смерила подругу скептическим взглядом:       — Ты хочешь сказать, что стоило выбрать Прорицание, пролезть по этой верёвочной ловушке, выслушать бред про волка, чтобы в итоге сбежать на другой предмет… ради того, чтобы сидеть в одной комнате с Блэком?       — Я ничего не хочу сказать, — невинно ответила Мар, подходя к люку. — Но если вдруг на следующей неделе ты начнёшь подсчитывать нумерологическую совместимость имён — обязательно сообщи мне результат. Для науки.       — Если я начну подсчитывать что-либо, кроме очков, которые он снимает с Когтеврана, — отозвалась Эвелин, цепляясь за верёвку. — То отведи меня прямиком в больничное крыло. Это будет верный признак теплового удара. Или удара тем самым блюдцем.       Они засмеялись, спускаясь по лестнице обратно на шумный, ярко освещённый дневным солнцем коридор. Воздух сразу показался свежим и легким, несмотря на толпу вокруг. Где-то недалеко звенел школьный колокол, возвещая о начале следующего урока.       — Один урок Пифии — пережит, — с облегчением выдохнула Эвелин, поправляя сумку на плече. — Осталось выжить в оставшихся девяти месяцах. И, возможно, избежать встречи с тем самым волком. Хотя… если он окажется таким же несуразным, как её предсказания, мы его просто забросаем учебниками.       — Всё это будет уже в другом кабинете, подруга, — с театральным поклоном произнесла Марисса. — Добро пожаловать обратно в Хогвартс. Где твоё ближайшее будущее зависит не от чаинок, а от того, успеешь ли ты добежать до кабинета МакГонагалл прежде, чем дверь захлопнется у тебя перед носом.

***

      Кабинет нумерологии находился на седьмом этаже, и в него вела не дверь, а высокая арка из черного дерева, обрамленная резными числами, которые тихо пересчитывали себя, когда кто-то проходил мимо. Воздух здесь пах старым пергаментом, сушёными травами и чем-то ещё — возможно, самой тишиной, которая была гуще, чем в любой другой части замка.       Профессор Вектор, женщина с лицом, напоминающим строгую, но справедливую сову, стояла перед классом. Её серые глаза за очками в тонкой серебряной оправе скользили по рядам, и каждый ученик чувствовал, будто его только что взвесили, измерили и оценили с точностью до тысячной доли галлеона. На ней была мантия цвета индиго, усыпанная серебряными звёздами, которые меняли положение в соответствии с движением реальных созвездий.       — Цифры, — начала она, и её голос заставил смолкнуть даже самый тихий шёпот. — Это не просто символы. Это кости, на которых держится вселенная. Кости времени, судьбы, самой магии. Постичь их — значит заглянуть в механизм мироздания. Не зная их, вы слепы.       Эвелин сидела с краю, рядом с Исааком, который уже рисовал на полях учебника какие-то запутанные схемы, лишь отдалённо напоминающие числовые последовательности. Её собственный учебник «Числовые пророчества» лежал раскрытым на странице о числе семь, но глаза её были прикованы к окну. За ним, в солнечном свете, порхали первая осенняя листва, и мир казался таким простым и ясным. Не то что эти тёмные, душные коридоры высшей математики волшебного мира.       А в двух рядах от неё, у самого окна, восседал Сириус Блэк. Он откинулся на спинку стула, положив ноги на соседний пустой стул — дерзость, на которую не осмелился бы никто другой в присутствии Вектор. Длинные пальцы его ловко складывали из клочков пергамента не просто самолётики, а целые эскадрильи. Один, с карикатурой на Поттера в виде очкастого тушканчика, совершил мёртвую петлю над головой Римуса Люпина. Другой, с тщательно выведенной рожей Снейпа и подписью: «Зельеварение — это искусство!», приземлился прямо перед носом у одной слизеринской девочки, заставив её взвизгнуть.       Профессор Вектор не повышала голоса. Она просто остановилась, повернулась к нему и сказала так тихо, что это было страшнее любого крика:       — Мистер Блэк. Ваше присутствие на моём уроке, судя по всему, — досадная ошибка распределения. Дверь там. Пожалуйста, исправьте её.       Сириус, пойманный за руку, не смутился ни на миг. Он выпрямился, бросив исподлобья лукавый взгляд:       — Профессор Вектор, прошу прощения. Просто пытаюсь понять, влияет ли число моего года рождения на талант к портретному искусству. Результаты, боюсь, неутешительны.       Несколько когтевранцев фыркнули. Кто-то не сдержал смешок. Вектор лишь вздохнула и пошла дальше.       — Пять баллов с Гриффиндора, мистер Блэк. И уберите ноги со стула. Он не для отдыха.        Воспользовавшись минутной паузой, Исаак, сидевший с Эвелин, наклонился к ее уху и прошептал:        — Напомни мне еще раз, зачем мы выбрали именно этот предмет? Это же клуб для тех, кто любит страдать добровольно!       — Ты сам сказал, что хочешь «лёгкий предмет», — сквозь зубы процедила Эвелин, не отрывая взгляда от самолётика, который Сириус только что запустил в её сторону. Он плавно приземлился на её раскрытый учебник. На нём был нарисован когтевранец, уткнувшийся носом в книгу, с огромными, сияющими глазами и подписью: «Нашла ответ на главный вопрос». Она сжала губы, смяла пергамент в тугой шарик и сунула в карман мантии.       — Я сказал «лёгкий», а не «смертельно скучный»! — Исаак уткнулся в свой учебник, яростно водя пером по полям. Через минуту он замер. — Слушай, это же интересно. Если взять твою дату рождения, сложить цифры, привести к корню… получается семь.       — И что? — буркнула Эвелин, но её взгляд скользнул к его расчётам.       — Семёрка. Число тайны, анализа, уединённого поиска! — мальчишка поднял на неё глаза, и в них мелькнуло неподдельное любопытство. — Пишут, семёрки видят то, что скрыто от других. Но часто сами прячутся от всех. Как книжный червь в переплёте.       — Ты сейчас пытаешься меня расколдовать или унизить? — зевнула Эвелин, не отрываясь от страниц.       — Вообще-то это комплимент. Семёрки — скрытые гении. Или скрытые психи. Тут как повезёт.        — Скукота и сущий бред…        — Мне казалось, что тебе нравится эта тема. Ты же гадаешь на картах иногда…        — Видимо, мне это уже не интересно.       Постучав палочкой в руках, профессор привлекла внимание студентов, что решили немного отдохнуть от нудной темы.        — Поскольку некоторые из вас, похоже, предпочитают практические исследования теоретическим, — её взгляд на мгновение задержался на Сириусе. — Проверим, насколько глубоко теория усвоена. Мистер Берд.        Исаак вздрогнул, как будто его ударили током. Он медленно поднялся, лицо его побелело.       — Расскажите классу, как, согласно нумерологическим принципам, число имени влияет на жизненный путь? — спросила Вектор. Вопрос был не сложным. Он был в учебнике. Но под прицелом её холодных глаз Исаак забыл всё.       — Э-э… Ну… Буквы переводятся в цифры… — он замялся, чувствуя, как все взгляды впиваются в него. Сириус прикрыл глаза, изображая смертельную скуку, но уголок его рта дёрнулся. — И потом это как-то… складывается. И получается… судьба. Вроде того.       — Блестяще, — сухо сказала профессор. — Вы изложили суть предмета с исчерпывающей… простотой. Мисс Гилмор, — она повернулась к Эвелин. — Дополните, пожалуйста. Возьмём, к примеру, имя «Сириус». Какое числовое значение оно несёт и что это может означать?       Эвелин застыла. У неё в голове пронеслись цифры, буквы, таблицы из учебника, но они смешались в кашу. Она чувствовала, как жар поднимается к её лицу. Она видела, как Сириус медленно повернул голову в её сторону, его бровь насмешливо поползла вверх.       — Я… не помню соответствия греческих букв, — выдавила она. Это была правда. Но звучало как жалкая отговорка.       — Ясно, — сказала профессор Вектор, и в этом слове было столько разочарования, что оно прозвучало громче любого крика. — Остальным — задание на страницах десять и одиннадцать. Мисс Гилмор, останьтесь, пожалуйста.       Исаак, быстро прошептав, что ждет ее в коридоре, выбежал из кабинета в числе первых, а Эвелин смиренно прошагала к учительскому столу.       Когда за последним студентом закрылась дверь, Вектор, набрав побольше воздуха в легкие, начала:       — Ваш отец, — начала она наконец, не оборачиваясь, — Фредерик Гилмор, мог вычислять числовые паттерны в магических потоках с закрытыми глазами. Он видел музыку в цифрах. Ваш брат, Эдгар, обладает редкой дисциплиной ума, позволяющей ему не только видеть, но и строить эти паттерны.       Она повернулась. Её лицо не выражало гнева. Только холодную, беспристрастную констатацию факта, как на вскрытии.       — Вы, мисс Гилмор, не унаследовали ни отцовской интуиции, ни братской дисциплины. Вы сидите на моих уроках, как призрак. Вы не задаёте вопросов. Вы не делаете ошибок, потому что не пытаетесь. Вы просто… занимаете место.       — Вам неинтересна нумерология? — спросила Вектор. — Или вам неинтересно прилагать усилия? Потому что талант, мисс Гилмор, — это не только дар. Это ещё и тяжелейшая работа. А работы я от вас не вижу. Только фамилию. Красивую, громкую, пустую оболочку.       Эвелин не нашлось, что ответить. В горле стоял ком. Слёзы предательски застилали глаза, но она моргнула, прогоняя их. Она не заплачет. Не здесь. Не перед ней. Профессор Вектор вздохнула — усталый, педагогический вздох.       — К следующему уроку вы напишете для меня эссе. Не для оценки. Для вас самих. — Она подошла к полке и сняла две самые потрёпанные, самые толстые книги в кабинете. — «Нумерология и магглы: парадокс веры» и «Семь — число одиночества или величия?». Прочтите. Подумайте. И напишите, почему человек, не обладающий магией, может верить в силу чисел. И почему семёрка, число уединения, так часто встречается в судьбах величайших волшебников. Три пергаментных фута. Своими словами.       Она протянула книги. Эвелин взяла их. Они были тяжёлыми, пахли пылью и тайной.       — Вы можете идти, — сказала Вектор и снова повернулась к окну. Эвелин вышла, прижимая к груди тяжёлые фолианты. В коридоре её ждал Исаак, но она прошла мимо, не глядя. Её шаги отдавались эхом в пустом коридоре. Слова профессора жгли изнутри: «пустая оболочка», «призрак», «не пытаетесь».       В Большом зале стоял привычный обеденный гул, смешанный со звоном приборов и шуршанием крыльев сов, круживших под зачарованным потолком. Сегодня потолок был цвета осеннего неба — серо-голубой, с медленно плывущими облаками, которые иногда задевали верхушки парящих свечей, заставляя пламя колыхаться.        — Что за книжки? — Исаак, с набитым ртом куском печеночного пирога, кивнул на потрепанные обложки, лежащие рядом с тарелкой Эвелин. Он хитро прищурился, и крошки посыпались на мантию. — Ты новый любимчик у Вектор? Она решила снабдить тебя дополнительной литературой для особо одаренных?       — Неважно, — огрызнулась Ив, с такой силой отодвинув книги, что её бокал с тыквенным соком затрепетал. — Хочешь — забирай. Мне они только место за столом занимают.        — А что жалко-то? — Исаак с комической серьёзностью потянулся через стол, сгрёб тяжёлые тома и утопил их в недрах своего рюкзака, который и без того напоминал чрево нюхлера, проглотившего пол-библиотеки. — Почитаю на ночь. Усну быстрее.        — По лицу видно, что тебе кто-то настроение испортил, — Марисса, сидевшая рядом, лёгким, но точным толчком локтя вывела её из ступора. Она вернулась с Древних Рун в сияющем настроении, восхищаясь и предметом, и новым профессором, борода которого, по её словам, была заплетена в рунические узлы. — Выкладывай, сапсанчик. На твоём лице написано всё — от первой до последней буквы проклятия, которое ты мысленно шлёшь обидчику. Даже я вижу, как у тебя дергается бровь.       Ив набрала в ложку густого, коричневого чечевичного супа, который она ненавидела всей душой, и, перед тем как отправить его в рот, выдохнула:       — Скажи честно. Если сравнивать меня и Эдгара... кто лучше?       Вопрос повис в воздухе, заставив на секунду замолчать даже Исаака.       — Это... некорректная постановка вопроса, — первым нашёлся Лу, аккуратно складывая салфетку в идеальный квадрат. — Между вами — пропасть в четыре года, разный пол, диаметрально противоположные подходы к учёбе, да и магия у вас, похоже, работает по-разному. Сравнивать вас — всё равно что сравнивать пергамент и чернила. Без одного не получится другого, но это совершенно разные вещи. Прошу прощения, мне пора — третий этаж, Астрология, профессор Синистра терпеть не может опозданий. Она говорит, звезды не ждут.       — Полностью солидарен с Труа, — кивнул Уилл, с видимым облегчением хватая предлог уйти от щекотливой темы. Он поправил галстук, который всегда сидел на нем слишком туго. — Фамильное родство — не оценочная шкала. Это просто... факт. Как цвет волос.       — А вот не соглашусь! — оживилась Марисса, её глаза заблестели. — В чистокровных семьях из поколения в поколение рождаются гении не просто так! Кровь, традиции, воспитание... это всё формирует потенциал. Гены решают очень многое. А ты, — она повернулась к Эвелин. — Перестань слушать всякую ерунду. У мамы есть отличная настойка на такие случаи.       — На какие случаи? — уныло спросила Эвелин, наконец развязав душивший её галстук и с облегчением вздохнув.       — Мама работает в Отделе магического правопорядка, — с гордостью пояснила Марисса, понизив голос. — За годы наслушалась о себе всякого. И в один прекрасный день взяла да и сварила зелье. Теперь носит флакончик в сумочке. Говорит, после пары капель любые гадкие слова отскакивают, как от утки. Слушаешь и думаешь: «А кто это вообще такой? Ой, право, не знаю такого».       — Продашь?       — Одолжу. Бесплатно. В знак солидарности против несправедливых сравнений.        — Эй! — с другого конца стола к компании бежал Моно. — Ребята, вы же помните, ровно через месяц в Хогсмид? — получив положительный ответ, раскрасневшийся мальчик уселся вместе с ними, едва не опрокинув кувшин с тыквенным соком. — Куда пойдете?        — В «Сладкое королевство», — мрачно отозвалась Эвелин, ковыряя остывший суп. — Заесть горечь бытия. Потом в «Зонко» — запастись бомбочками-вонючками для раздачи особо одарённым личностям.        Увидев, как лицо Моно исказилось в гримасе ужаса, Марисса фальшиво рассмеялась:       — Она шутит! Шутит, понял? Мы думали просто прогуляться, дойти до Визжащей хижины, посмотреть... а там видно будет. там вроде бы стало поспокойнее.        — А мне с вами можно?       Мальчишки синхронно завертели головами и замахали руками. Три года соседства по комнате научили их: Моно — магнит для хаоса. В его присутствии ломались палочки, взрывались чернильницы, а самые простые заклинания обретали собственную волю и злобный характер .       — Конечно! — Марисса сказала это так быстро и звонко, что все остальные лишь покорно опустили головы, признавая поражение. — Чем нас больше, тем веселее!       — Ты — душка, Мар, — прошептала Эвелин ей на ухо так, чтобы Моно не услышал. — Мы сами накликали на себя эту кару. Теперь он будет с нами до самого возвращения в замок.        — Я просто пытаюсь быть дружелюбной, в отличие от некоторых, — парировала девочка, накладывая себе еще пудинга. — Был бы тут Лу, он бы нашел способ вежливо отказать...Цитатой из древнего трактата, наверное.        Тут перед их головами зашуршали крылья, влетевшей совы. Покружившись по всему залу и протяжно крича, она бросила одно письмо на стол Когтеврана.       — Не поздновато для почты? Уже обед, если птица не понимает, — удивилась Мар, потянувшись к письму. — Ухты, это тебе, — и протянула его Гилмор, что с недоверием покрутила запечатанный пергамент в руках. — Вдруг, что дома случилось… «Дорогой, мисс Гилмор,

Эффект бабочки.

Закрывая глаза, я представляю вас. Каждый раз я задаюсь вопросом: «Что же я чувствую, представляя вас?». Я без зазрения совести, представляю вашу прекрасную улыбку. Делаю глубокий вдох и отбрасываю в сторону все мрачные и печальные мысли, что тяготеют меня. На этот раз опуская поводья, что так крепко сжимают мое сердце. Любовь — это ураган, завернутый в куколку. А вы — девушка, идущая навстречу буре… »

      Она сидела, уставившись на полученную записку, перечитывая заново скачущие перед глазами строчки. Щёки горели так, будто она сидела слишком близко к камину.       — Ну, что там? — поинтересовалась Мар, пытаясь заглянуть в письмо, что Ив сразу же скомкала и спрятала в кармане сумки.       — Ничего, — побагровев до кончиков ушей, она похлопала по острым плечикам подруги и резко встала. — Мы опаздываем на Трансфигурацию.       Марисса удивленно проводила взглядом подругу, но не стала догонять — когда у Эв был такой взгляд, лучше было не лезть. Исаак, быстро доев остатки пирога, кинулся за ней, шепотом передавая «Я с ней, не переживай» и выбегая из зала следом.       Они не говорили до самой лестницы, ведущей к кабинету МакГонагалл. Ступени сами перестраивались у них под ногами, словно чувствуя напряжение. Только когда показался поворот в тихий коридор, Исаак тихо произнёс:       — Это из-за письма?       — Нет, — быстро ответила Ив, но, заметив прищур друга, сдалась. — Да. Не знаю, кто это. Почерк незнакомый, ни подписи, ни намёка. Это...странно.       — У тебя, выходит, тайный поклонник, — Исаак склонил голову набок, и в его глазах мелькнула смесь любопытства и заботы. — Логично. Ты ведь, если подумать, очень даже... Ну, в общем, завидная партия для этих стен. Можешь теперь Вектор с триумфом заявить, что магглы изучают нумерологию, чтобы вычислять даты свиданий.       — Прекрати, — фыркнула она, но уголки её рта слегка дрогнули.       — Слушай, — сменил тон Берд. Он остановился и заставил её повернуться к себе. — Ты ведь знаешь, ты не обязана быть такой, как твой брат. Ни перед кем, даже перед самой собой. Эдгар... он Эдгар. А ты — Эвелин. И это разные вещи.       Она молчала, делая вид, что её интересует паутина в углу потолка, где маленький паук пытался поймать муху.       — Если кто-то этого не понимает — ну и к чёрту их. Пусть идут на нумерологию и ищут у себя склонность к высокомерию и отсутствию эмпатии. Ты не пустая оболочка, Ив. Ты... ты как та книга, которую Вектор тебе дала. Снаружи пыль, а внутри... там целые миры.       Эвелин наконец усмехнулась. Слова были простыми, но она знала — он говорит искренне. Исаак всегда умел говорить не то, что хочет услышать собеседник, а то, что надо услышать. Она сбавила шаг.       — Спасибо, — тихо сказала она, и впервые за день её голос не дрожал. — Ты болтун, Исаак. Но иногда... иногда ты говоришь дело.       Когда они вошли в кабинет трансфигурации, профессор Макгонагалл уже стояла у доски, начертив на ней сложную схему превращения в кошку. Без лишних слов Эвелин заняла место, стараясь больше не думать ни о Вектор, ни о брате, ни о письме в кармане. Хотя мысль о нем не отпускала…

***

      — Анимаг — волшебник, который по своему собственному желанию. Может превращаться в животное. Не следует путать анимагов с оборотнями: преображение в волка у больных ликантропией всегда вынужденные и зависят от определённой фазы луны, в то время как анимаги превращаются в животное, когда хотят. Единственным препятствием, которое при превращении может испытать анимаг, являются действия другого волшебника, — после недолгой речи МакГонагалл обратилась в полосатую кошку, от прежнего образа оставляя только очки, лежавшие около ее пушистых лап.       Со всех сторон послышались аплодисменты.       — Я бы тоже так хотел, — не переставая хлопать, сказал Исаак. — Был бы каким-нибудь львом или…       — Скорее клещом, — посмеялся Уилл с задней парты, положив руки на плечи Берда. — Зато сколько всего можно будет услышать и увидеть такой маленькой букашке.       — Тогда тебе бы подошел павлин, — обиженно ответил Исаак, недобро сверкая своими карими глазами.       — Все, прекратите, — вмешалась в их словесную перепалку Эвелин. — Как маленькие дети.       — Мистер Берд, мистер Бирн и мисс Гилмор, — приняв свой истинный облик, профессор укоризненно посмотрела на раздебоширившихся подростков, что не могли наспориться. — Что с вами сегодня такое? Если не хотите потерять очки, пожалуйста, займитесь делом.       — Ничего, профессор, — опустив голову, замычала Ив. — Извините.        — Продолжая тему про анимагов, хочу заметить, что волшебник должен зарегистрировать свою анимагическую форму в специальном реестре.        — А что будет, если не зарегистрироваться? —поинтересовался Поттер с другого конца класса.       — Отказ от внесения своих данных в Реестр может привести к заключению в Азкабан.       — Жестоко, — ахнул Питер, прикрывая рот ладонью.       Повернувшись на голоса гриффиндорцев, Эвелин начала задумчиво разглядывать их компанию, каждый раз останавливаясь на Блэке, что через раз слушал декана своего факультета.       Джеймс с вечно взъерошенными черными волосами, словно боялся, что его прическа покажется кому-то чересчур аккуратной, тянул ноги, в штанах, что были ему маловаты, под соседний стул.       Римус, сидевший на втором ряду, поодаль от друзей, и записывающий каждое слово, произнесенное МакГонагалл, был бледен, от этого на его лице еще сильнее выделялись белые полосы шрамов и синие круги под глазами.       Питер, хихикающий над шутками Поттера, с отросшими пшеничными волосами и с торчащими вперед зубами, как у крысеныша, и Сириус — рядом с весельчаком Поттером, повзрослевший и ни на кого не похожий, положив голову на деревянную поверхность парты, крутил в руке перо.       — Ив, прекрати на них пялиться, они уже в ответ странно косятся на нас, — из размышлений ее вывел голос Исаак, который тянул подругу за рукав мантии. — Влюбилась в кого-то?       Девочка повернулась к другу, недоуменно поглядев на него.       — Не неси чепухи. У меня какое-то дурное предчувствие.        — Дурное предчувствие?       В доказательство своих слов Ив достала из портфеля скомканное письмо и передала его Исааку.       - А теперь сам почитай его....       Тот с недоверием осмотрел письмо и принялся читать. Читал долго и внимательно. Иногда останавливался на какой-то конкретной строчке и, натирая левую бровь, думал.        — Мне кажется, либо это чья-то глупая шутка, либо в тебя кто-то, сапсанчик, влюбился. Но одно я знаю точно, подчерк слишком аккуратный, я бы даже сказал девичий.

***

      Лавка «Зонко» гудела, словно разъяренный улей, и в этой какофонии звуков и запахов яблоку действительно негде было упасть. Воздух, густой от смеси пороховой пыли, пьянящей карамели и чего-то отдаленно напоминающего болотную тину, вибрировал от визгов, смеха и возгласов. Эвелин Гилмор и Марисса Пасс, протискиваясь сквозь толпу, чувствовали себя лососями, плывущими против бурного потока. Они уворачивались от стай конфет-икотников, носившихся под потолком, и от локтей зевак, примерявших очки с приделанными к дужкам ослиными ушами, которые то и дело хлопали по щекам ничего не подозревающих прохожих.       — Осторожно! — воскликнула Эвелин, пригибаясь, когда мимо её уха пролетела коробочка с прыгающими лягушками.       Пробираясь к дальнему, самому загадочному уголку магазина, девушки миновали полки с особо сомнительными творениями волшебной изобретательности. Здесь мыло из жабьей икры угрожающе подрагивало в коробках, готовое разразиться хором кваканья при первом же прикосновении; кружки с оскаленными ручками в форме драконьих пастей с щелчком смыкали челюсти на носу нерадивого хозяина, забывшего поставить их на подставку; а баночки с «бомбами-навозниками» — любимым орудием младшекурсников — источали легкий, но стойкий аромат, заставлявший проходящих мимо морщить носы.       — Совершенно невозможно сосредоточиться в этом бедламе! — фыркнула Эвелин, отряхивая подол свитера, на который невесть кто пролил фиолетовую шипучку, оставившую дымящееся пятно. — Я будто в котле у варваров.       — Ты просто не впитала в себя подлинный дух творческого хаоса, — хихикнула Марисса, и её глаза, цвета летнего неба, уже блестели предвкушением авантюры.       Она уверенно вела подругу к цели — к витрине, заставленной изящными флакончиками в форме сердечек, внутри которых мерцала и переливалась густая розовая жидкость. Стекло витрины дрожало от топота сотен ног, но сами флаконы стояли недвижно, и казалось, будто тихая магия исходила от них, создавая островок спокойствия посреди бушующего моря безумия.        — «Искусно приготовленное зелье, — раздался вдруг хрипловатый, словно прошелестевший по осенним листьям, голос, — может вызвать у человека сильное и навязчивое увлечение, граничащее с одержимостью».       Девушки вздрогнули, будто пойманные на месте преступления. По ту сторону стойки, подобно древнему дубу, выросшему из-под половиц, стоял пожилой продавец. Лицо его, испещренное морщинами, напоминало резьбу по старому ореховому дереву, но глаза под мохнатыми бровями были зоркими и проницательными.       — Но, — продолжил он, сделав драматическую паузу и смотря прямо на Мариссу, — никому и никогда ещё не удавалось искусственно создать настоящую, вечную, безоговорочную привязанность. Ту, что единственно достойна именоваться Любовью с большой буквы. Это, мои юные друзья, запрещено Министерством. А вот это... — он кивнул в сторону розовых пузырьков. — Это для развлечения. Эффект яркий, но, увы, быстро проходящий. Как салют на Хэллоуин. Берите, не пожалеете — для веселья сгодится. Девочки в вашем возрасте часто берут. Чтобы проверить серьёзность намерений кавалеров.       Эвелин поморщилась, отпрянув от стойки, как будто на ней вспыхнул огонь. Отвернулась и молча положила зелье обратно.        «Как эту дрянь еще не запретили продавать?» — при одной мысли лицо девочки скривилось, но мужчине она, скромно улыбнувшись, сказала:       — Мы еще подумаем…спасибо.        — Давай купим их, — Марисса взяла за руку подругу, вертя перед ее глазами мерцающими флакончиками. — Побалуемся на Хэллоуин немного, пожалуйста, — она склонила голову, умоляюще глядя голубыми глазами — широко, невинно, с чуть поджатой нижней губой. — Ну пожалуйста, Ив. Это же просто шутка.       — Только давай, чтобы без последствий…       — Отлично, нам, пожалуйста, два, — сияя, Марисса повернулась к продавцу. — Нет, четыре любовных зелья. На всякий случай.       Когда они наконец выбрались наружу, солнце приятно ударило по глазам, и воздух казался вдвое свежее после духоты, царившей внутри лавки. Девушки шли по мощёным улочкам Хогсмида, с трудом протискиваясь мимо учеников, жующих сладости или запускающих в воздух конфетные фейерверки. Где-то вдали прогремел смех и чей-то обиженный вскрик — вероятно, кто-то попробовал взрывные шипучки.       — И всё-таки, — начала Эвелин, щурясь от солнца, — зачем нам четыре любовных зелья? На ком мы их будем опробовать? На Исааке? Лу и Уилле? Если хочешь устроить кому-то романтический цирк — этих троих будет достаточно. Моно тоже подойдёт, он всё равно ничего не поймёт.       Она с сомнением глянула на свой кошелёк — тот подозрительно похудел после покупки, и теперь жалобно звенел парой сиклей.        — Конечно нет, — Пасс, поправляя белый воротничок теплого клетчатого платья, открыла дверь в паб. — Есть куча других парней в Хогвартсе, над которыми можно подшутить, и, если ты такая умная, Эвелин Гилмор, приготовь его и опробуй на ком-нибудь, чтобы тот не остался до конца жизни заикой.        — Ты в своём уме, Пасс? — прищурилась Эвелин, внимательно наблюдая за ней. — Скажи мне честно. На ком ты действительно собираешься это использовать? Я должна хотя бы знать, кого будет тошнить от розовых бабочек и голосов в голове.        — Например…например, — предалась мечтаниям Марисса, глупо улыбаясь. Девушки и не на такое способны, когда безответно влюблены в кого-то. — Например, на Сириусе…        — Ты не шутишь? — Гилмор остановилась. — На Блэке? На этом… этом ходячем бедствии?       — А почему бы и нет? — с притворной невинностью пожала плечами Марисса. — Он обаятельный, красивый, уверенный… Ну, и абсолютно не замечает моего существования. Уже третий год подряд.       — Это не влюблённость, Мар. Это… мазохизм, — процедила Ив, хотя в её голосе больше звучало беспокойство, чем осуждение. — Ты понимаешь, что с такими, как он, никакое зелье не справится? Он слишком…Блэк. Они же все чокнутые.       — Он слишком самоуверен, вот и всё, — перебила подругу Марисса, опуская глаза. — Мне даже не нужно, чтобы он по-настоящему… Ну, ты понимаешь. Я просто хочу знать, каково это — быть хотя бы увиденной им. Хоть на один день. Хоть на полчаса.       — Любовь, которую нужно подлить в чай, — вздохнула Эвелин. — это не любовь, а чепуха, Пасс. Это иллюзия. А иллюзии рано или поздно рассеиваются.       Марисса ничего не ответила. Она сжала в кармане сумки два флакончика, и в её глазах на миг отразилось что-то горькое. Надежда, смешанная с обречённостью. Безответные чувства, которых она стыдилась и которых никак не могла отпустить.       — Пойдём уже, — сказала она наконец, отводя взгляд. — Нас ждут. И если уж мы купили эти флаконы — пусть они хотя бы послужат хорошей шутке. Или… хорошей иллюзии. Хотя бы на вечер.       — Только не на Сириусе, — буркнула Эвелин, но уже без прежней строгости. — Не хочу потом держать тебя, когда ты будешь реветь в подушку.       — Не будешь, — отозвалась беловолосая, чуть улыбнувшись. — Обещаю.        В пабе было людно, шумно и дымно. За стойкой расположилась компания весельчаков, что смеялась и громко разговаривала, полная миловидная женщина едва успевала наполнять их бокалы.        — Здравствуйте, юные леди, — мадам Розмерта, так звали хозяйку заведения, приветливо помахала им рукой. — Прошу, не задерживайтесь в проходе, занимайте места. У нас сегодня особенно весело! Группа из мистического оркестра должна выступить позже.       Оглядев помещение, Ив заметила компанию юношей, что сидели за маленьким столиком, обложенным кружками из-под сливочного пива, в дальнем углу.        — Вы как-то долго, — икнув, Лу отодвинул рядом стоявшие стулья, чтобы девочки присели. — Что купили?        — Это сюрприз, — таинственно произнесла Мар, крепко прижимая сумку к себе. — Не всегда же вам придумывать розыгрыши, настало наше время с Иви поиграть.       — Пахнет розыгрышем, — с подозрением сказал Исаак, сдвигая капюшон на лоб. Он прищурился, изучающе глядя на подругу, и в его глазах промелькнул азарт. — Колитесь. Что задумали? Если это что-то связанное с моими волосами, я предупреждаю сразу...       — С чего бы это нам делиться, — Пасс в ответ скрестила руки и подняла бровь, с вызовом глядя в упор, копируя его же манеру. — Ты когда нас посвящал в свои гениальные идеи? Вот и мы — сохраняем таинственность.       — Подозрительно вы сияете, девочки, — хмыкнул Уилл, отпивая из своей кружки. — Это либо что-то вкусное, либо что-то взрывающееся. Учитывая, где вы были…       — Или и то, и другое, — хихикнула Марисса, подмигнув Эвелин, которая в это время задумчиво потягивала сливочное пиво. Оно приятно жгло горло, будто обнимало изнутри, даря мягкое тепло, и девочка почти растеклась в кресле от уюта. Мельком она представила свою комнату, махровое одеяло и пушистые носки. Вот туда бы сейчас.       — Не засыпай, — Уилл хлопнул ладонями у ее лица, вытаскивая из объятий приятной дремоты. — Ты что-то знаешь, Эв, лучше говори сразу, а не то я заставлю, — затормошил девочку Исаак, громко смеясь, потесняя Бирна.       — Возмущайся, сколько хочешь, все равно не расскажу, — Эвелин соскочила с места, помчавшись к выходу, а за ней — Марисса.       — Не догоните!       Мальчишки переглянулись.       — Ставлю галлеон, они что-то задумали с любовным зельем, — вздохнул Исаак. — И я надеюсь, что их цель не я.

***

      В девичьей спальне было уже темно, лишь слабое мерцание от волшебных свечей отражалось в оконных стеклах. За пологами кроватей слышались приглушённые голоса, кто-то зевал, кто-то перелистывал учебник по Заклинаниям, а кто-то уже безмятежно спал. На одной из кроватей, среди разбросанных подушек и фантиков от «Берти Боттс», лежали Марисса и Эвелин. Они разом жевали то слишком солёное, то подозрительно перечное драже и разглядывали затейливо оформленный свиток с инструкцией к любовному зелью.       — «Насыти зелье светом Луны, согрей дыханием девы, чьё сердце пылает...» — тихо и немного напевно зачитала Мар, с блестящими глазами глядя в текст. — Это же почти поэма!       — Это значит, что нужно полнолуние, — хмыкнула Эвелин, выныривая из-под полога, чтобы нащупать календарь на тумбочке. Провела пальцем по дням, прищурилась. — Сегодня двенадцатое... Значит, сегодня и есть.       — Что же мы тогда сидим? — Пасс вскочила с кровати, снимая на ходу пижаму в красный цветочек. — Собирайся, живо!        — Ты вообще в своём уме? — Ив моргнула, удивлённая переменой в подруге. — Мы только прочитали. Ты уверена, что это нужно делать сейчас?       — Конечно! Это же судьба! Мы не можем упустить момент! Я... я чувствую, будто сама Луна зовёт меня! — Марисса на миг замерла, глядя в окно, где бледный диск луны нависал над Хогвартсом. В её глазах горел фанатичный блеск.       — Ну всё, началось... — пробормотала Эвелин, натягивая свитер, в котором чуть не тонула. — С ума сошла на почве зелья, бывает.       Потеплее одевшись, подруги спустились в общую комнату, приземляясь на диван.       Дождавшись, когда наверху захлопнутся двери всех спален, они накинули на себя куртки с кепками и выскользнули из гостиной. Начался нелегкий поход через замок, полный дежуривших преподавателей.       — Ты у меня теперь в неоплатном долгу, — прошипела Эвелин, припав к мраморной колонне и бросив на Мариссу взгляд, в котором смешались страх и ярость. — Если нас поймают, нас не просто лишат баллов. Нас, скорее всего, вышвырнут с ночной экскурсией к Дамблдору, а потом отправят чистить ночные горшки в больничном крыле до самого Рождества. Вручную. Без магии.       — Нас не поймают, — прошептала Марисса, но в её голосе уже не было прежней беспечности. Она выглянула из-за тяжёлой бархатной портьеры, и в свете луны, падавшем из высокого окна, её лицо казалось бледным и одновременно лихорадочно возбуждённым. Щёки горели, а глаза сверкали так, будто в них отражались не звёзды, а отблески того самого розового зелья. — Я всё рассчитала. Филч только что прошёл на четвёртый этаж, а привидения в эту часть коридора не заглядывают — здесь слишком скучно.        В конце концов, сжав в потных ладонях волшебные палочки, они благополучно добрались до громадного холла. Дубы, из которых были сделаны главные двери, казались в полумраке ещё массивнее и неприступнее. Со скрипом, заставлявшим девочек внутренне содрогнуться, им удалось отодвинуть тяжёлый железный засов. Прохладный ночной воздух ударил им в лица, пахнущий мокрой травой и свободой. На миг они замерли на пороге, словно переступая незримую грань между миром правил и миром тайн.        Окрестности были залиты лунным светом. Девочки облегченно вздохнули и зашагали через луг в сторону Запретного леса.       — Видишь? И никакие мальчишки нам не нужны для настоящего приключения, — Марисса шагнула вперёд первой, высоко задрав подбородок. В её голове уже складывалась история, которой она завтра будет потчевать Исаака и Уилла.       — Это уж точно, — буркнула Эвелин, кутаясь в старую поношенную куртку своего старшего брата. Она болталась на ней, как на вешалке, но хранила тепло и знакомый, успокаивающий запах домашнего очага, который сейчас казался таким далёким. Она угрюмо спешила за подругой, нарочито громко шаркая ногами по траве, словно выражая этим свой протест.       Но чем дальше они заходили, тем тише становилось вокруг. Луна висела неподвижно, как вырезанная из стекла, и лес впереди уже не казался таким романтичным. Там царила глухая, звенящая тишина. Ветки деревьев застыли в странных, перекошенных изгибах, и оттуда веяло чем-то влажным, сырым... живым.        — Тебе нисколечко не страшно? — спросила Эвелин, ощутив, как у неё по спине пробежал холодок. Под ногами шуршала трава, но казалось, что это кто-то дышит в такт их шагам.       — Нет. — Марисса остановилась. Ветер шевельнул пряди её волос, и лицо её вдруг стало серьёзным, почти одержимым. — Здесь... здесь идеально. Смотри, как она светит! — Она подняла флакон с розовой жидкостью, и тот засветился, отразив лунный свет. — Сейчас. Я чувствую... это работает.       — А если это не зелье начинает работать, а у тебя уже с головой что-то не так от всей этой ночной самодеятельности? — тихо, но очень чётко спросила Ив, сжимая свою палочку так, что костяная ручка впивалась ей в ладонь. Страх придавал её словам резкость. — И что дальше? Что конкретно мы должны делать? Лить его на землю? Выпить? Бросить в огонь?        — Ждем, оно должно закипеть.       — Закипеть? — Эвелин от неожиданности чуть не выронила палочку. — Марисса, мы не на уроке зельеварения! Мы в Запретном лесу, рядом с которым нам, если ты забыла, строжайше запрещено находиться! Сколько мы будем тут стоять, пока твоя любовная бурда решит достичь точки кипения?!       В этот самый момент где-то в непроглядной глубине леса, прямо за стеной древних стволов, раздался звук. Лёгкий, сухой, щёлкающий. Потом второй, чуть ближе. Треск сухой ветки под чьей-то тяжестью. Или кого-то. И этот «кто-то» явно двигался. Не случайно. Целенаправленно. В их сторону.       — Мар, — Ив инстинктивно пригнулась, её шёпот стал едва слышным. — Давай закончим с этим колдовством и уйдём отсюда. Сейчас же.       Но Марисса её не слышала. Казалось, она оглохла для всего, кроме зова лунного света и мерцания в своём флаконе. Она подняла его ещё выше, к самому лицу, и глаза её расширились, наполнившись тем самым розовым отблеском. На её губах застыла странная улыбка.       — Она принимает его, — бормотала она, зачарованно глядя на жидкость, в которой теперь зарождались и лопались крошечные пузырьки. — Луна. Она впитывает силу… и отдаёт её зелью. Мы почти… мы на грани. Мы почти создали любовь…              Эвелин в ужасе оглянулась в сторону леса. В темноте между деревьями, там, откуда доносились звуки, начали разгораться крошечные огоньки. Не одноцветные, как у светлячков, а с холодными, зелёными и жёлтыми оттенками. Они не порхали, а застывали, будто наблюдая. То ли светлячки, то ли… глаза. И в этот миг, с леденящей душу ясностью, к Эвелин пришло понимание: они не одни. И если Марисса одержима своей детской, розовой иллюзией любви, то в этой ночной чаще обитает нечто, что может быть одержимо куда более примитивными и опасными вещами. Например, голодом. Или охотничьим азартом.       — Мар, — позвала она шёпотом, — мы должны идти. Немедленно.       Но та не отвечала. Её пальцы судорожно сжимали флакон, губы беззвучно повторяли слова заклинания, вплетённые в рецепт. Волосы растрепались, лицо блестело от пота, как у человека, находящегося в горячке. Ветер усилился, и деревья заскрипели, будто недовольные тем, что нарушили их покой.       — Марисса! — Эвелин схватила подругу за плечо и потянула на себя. — Нам нужно уходить отсюда, сейчас же!       Спустя секунды они уже бежали. Петляя между деревьев, с трудом уворачиваясь от висящих низко ветвей, они пытались отыскать знакомую тропинку, ведущую обратно к замку. Но лес будто замкнулся вокруг, меняя свои очертания. То, что казалось знакомым, теперь выглядело чужим и пугающим. Ветки хватали за одежду, тени сгущались, а за спиной всё чаще слышались треск и шорох.       — Ив… — прошептала Марисса дрожащим голосом, остановившись резко и пятясь назад. — Только не оборачивайся…       Эвелин, затаив дыхание, застыла. Она чувствовала, как что-то приближается. Чужое дыхание. Тяжёлое, животное.       Из тьмы выступила фигура. Верхняя часть — человек: высокий, с длинными рыжими волосами, бородой, глазами, полными древнего, хищного спокойствия. Но ниже пояса его тело переходило в массивный торс лошади: каштановая шерсть блестела в лунном свете, а рыжий хвост нервно бил по бокам.       — Кентавры…- произнесла девочка, выплевывая попавшую в рот траву. — Нам срочно надо где-то спрятаться… Эти существа ну очень враждебно относятся к любым волшебникам.        — Ты предлагаешь ползти до какой-нибудь первой ямы? — внутри Эвелин закипала неимоверная злоба к подруге. Ночь. Они совсем одни. В темном лесу. По которому бродят кентавры с луками и стрелами. И все это из-за какого-то чертового любовного зелья.       — У нас есть Визжащая хижина…       — Гениально! — зарычала Эвелин, но её мозг, отчаянно ища выход, уже цеплялся за эту идею. Это было укрытие. Любое укрытие. — Давай ещё на чай к призракам заглянем, пока будем выбираться!       Кусты царапали кожу, мокрая листва липла к лицу. Земля под ногами вдруг исчезла — и они полетели вниз по склону.       Эвелин с глухим стоном встала на ноги, вытирая кровь с рассеченной брови. Перед ней, в траве, раскинулась Марисса — будто забывшая обо всём, глядя в небо.       — Здесь так красиво… — прошептала она, не в силах оторвать взгляда от звёзд.        — Классно, что в момент, когда нас могут прикончить лесные обитатели или мы можем сломать шеи, ты думаешь именно об этом, — завопила Эвелин, поднимаясь на ноги и хромая. — Ты вообще не хочешь…       Она не договорила. Из темноты, со свистом рассекая воздух, на неё обрушился невидимый удар такой силы, что мир на миг померк. Эвелин снова рухнула на землю. Где-то рядом Марисса взвизгнула от боли — коротко и пронзительно. Сквозь туман в голове Эвелин услышала знакомый, леденящий душу скрип — скрип старого дерева, движущегося с неестественной, злобной скоростью.       Отерев кровь, застилавшую взгляд, она нащупала на земле свою волшебную палочку. Пальцы судорожно сомкнулись на рукояти.       — Люмос! — с трудом выговорил она.       Бледный свет на кончике палочки вырвал из темноты не кентавра, а нечто иное. Прямо перед ними, в самом центры небольшой поляны, высился корявый, извилистый ствол. Его ветви, толстые, как удавы, и тонкие, как плети, хлестали по воздуху с яростной силой, ломая сами себя в безумной ярости. Они попали прямиком под сень Гремучей ивы, и дерево, почувствовав вторжение, пришло в неистовое бешенство.       — Проклятье… — прошептала Ив. — Мы прямо под ней!       У основания дерева зиял тёмный провал — вход в подземный ход, ведущий к хижине.        — Туда! — закричала она Мариссе и сделала рывок вперёд, но одна из здоровенных ветвей беспощадно просвистела в сантиметре от её головы и с силой ударила по земле, подняв фонтан грязи. Эвелин отшвырнуло назад. — Ты хотя бы можешь немного помочь! — крикнула она, видя, как тонкие, но невероятно цепкие плети сплетаются в узловатый кнут и тянутся к ним.       — А что я сделаю?! — рыдала Марисса, пытаясь подняться. Левая сторона её куртки была тёмной и мокрой — ветви рассекли ей плечо. Кровь сочилась сквозь ткань. — На помощь! На помощь! — отчаянно шептала она, беспомощно перекатываясь с боку на бок. — Хоть кто-нибудь…        — Замолчи, — шикнула Эвелин, завидев в темноте огромного пушистого кота. Он по–змеиному скользнул между свирепых ветвей и передними лапами уперся в какой–то нарост на стволе Ивы.       И дерево, будто окаменев, замерло — не шевелился ни один листик. Кот, моргнув пару раз, одним прыжком спрятался в глубине потайного хода.       — Это. Это чудо, — ошарашено воскликнула Марисса. — Как он мог это знать?        — Идем, — буркнула Эвелин. — Держи наготове волшебную палочку. В считанные секунды они были у ствола Ивы.       Кот первый нырнул внутрь, призывно махнув распушенным по–лисьи хвостом. Марисса поспешила за ним — пролезла в нору головой вперед и по земляному накату соскользнула на пол низкого туннеля. Пушистый поджидал неподалеку, его глаза сверкали в свете волшебной палочки Мариссы. Еще мгновение — и рядом приземлилась Эвелин.       — И что теперь? Ждать до утра здесь? — испуганно прошептала она.       — Вперед! — позвала Марисса и, пригнувшись, бросилась вслед за котом. Вся ее трусость вмиг испарилась.       — Куда ведет этот туннель? — чуть слышно спросила Эвелин. — Мы точно уже не в хижину спускаемся.       Они очень спешили, хотя двигаться пришлось чуть не на четвереньках. Впереди маячил пушистый хвост, то исчезая, то вновь появляясь. Подземный ход все не кончался. Идти, сложившись вдвое, было тяжело, подруги начали задыхаться и каждый вдох отзывался болью.       Но вот туннель пошел вверх, затем свернул, и кот куда–то исчез. Сбоку Эвелин увидела слабый свет, падающий из какой–то дыры. Они с Мариссой на мгновение замерли, переведя дух, подошли к ней, подняли волшебные палочки — и заглянули внутрь.       С той стороны оказалась комната — пыльная и разоренная. Обои клочьями свисали со стен, весь пол в грязи, мебель сломана, словно кто–то ее крушил, окна заколочены досками. Эвелин взглянула на Мариссу, вид у нее был изрядно напуганный, но она согласно кивнула.       Гилмор протиснулась в проем и огляделась. Комната была пуста, но справа виднелась открытая дверь, ведущая в полутемный коридор. Марисса снова сжала руку Эвелин, ее широко открытые глаза пробежали по забитым окнам.       — Иви, по–моему мы в Визжащей хижине.       Эвелин молча кивнула. На полу стояло покосившееся кресло с тремя ножками — изломанное, словно его били чем-то тяжёлым. Она провела пальцем по его спинке — на запыленной поверхности были странные борозды. Не когти…       — Это сделали не привидения, — мрачно сказала она.       Над головами у них послышался какой–то скрип — на втором этаже явно что–то происходило. Подруги уставились в потолок, Марисса с такой силой ухватилась за руку Эвелин, что у нее онемели пальцы. Обернувшись к ней, Гилмор вопросительно подняла брови —голубоглазая, соглашаясь, кивнула еще раз.       Тихо вышли в прихожую и начали подниматься по шаткой лестнице. Все вокруг покрывал толстый слой пыли, но на полу виднелись размытые следы, словно до них кто-то уже сюда заходил. Поднялись на темную площадку.       — Нокс, — прошептали они одновременно, и свет на кончиках их палочек угас, погрузив их в почти полную тьму. Перед ними была единственная дверь в конце короткого коридорчика. Она была чуть приоткрыта. Из-за неё и доносились звуки: тот же скрип, шорох и это душераздирающее, тоскливое скуление, от которого кровь стыла в жилах.       Эвелин замерла. Инстинкт самосохранения, обострённый до предела болью, страхом и холодным рациональным умом, кричал в ней громче всего на свете. Она медленно, очень медленно стала отступать, пятясь от зловещего прямоугольника двери.        — Я туда не пойду, — твердо отрезала Эвелин. — Там что-то такое, что нельзя видеть нам с тобой.        — Ой, да брось, — фыркнула Марисса, обернувшись с вызывающей усмешкой. — Вот теперь-то и узнают правду о великой Эвелин Гилмор. Трусиха, — и, не давая подруге ответить, с вызовом ударила по двери ногой.       Та распахнулась.       На широкой, когда-то роскошной кровати с рваными пологами лежало существо. Волосатое, с массивными лапами и жутко перекошенным лицом. Глаза горели бледным, ледяным светом. Оно заскулило, словно в муке. Из пасти стекала слюна — густая, мутная, тягучая.       Их ноги словно приросли к полу. Ужас сковал их так крепко, что они не могли ни закричать, ни убежать.       — Назад… — голос Эвелин прозвучал странно, медленно, как будто сквозь толщу воды. Она не отрывала глаз от жёлтых горящих точек, удерживая их на себе с титаническим усилием. — Аккуратно… Не отворачивайся. Смотри ему в глаза… как на большую собаку… только очень… очень больную. Очень злую…        — Это… это же… — шёпот Мариссы был полон слепого, детского ужаса. Слёзы выступили у неё на глазах, смешиваясь с пылью на щеках.        — Пасс, не время плакать! Соберись! — Эвелин схватила ее за руку и на ощупь побрела назад.       Оборотень топтался на мягком месте, но это быстро ему надоело. Спрыгнув, он, открыв клыкастую пасть, бросился на девочек.       Марисса заорала, споткнулась и кубарем полетела вниз по лестнице, лязгая зубами о каждую ступень. — МАМОЧКА! — завопила она уже снизу, из темноты прихожей, и Эвелин услышала, как что-то тяжёлое с грохотом опрокидывается. — ЭВЕЛИН, СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ, РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО!       Выпучив глаза, Ив с размаху закрыла дверь, ударяя оборотня по вытянутой морде. По тихому скулежу, стало понятно, на короткое время это помогло его обезвредить.       — Получи! — перекрикивала скуление волка Эвелин, замахнувшись еще раз, но его лапа резко сломала дверь и одним ударом отбросила тело девочки с лестницы.       — Вспыхни! — закричала Мар, справившись с собственным страхом, мешавшим мыслить, напуская на зверя сотни мелких огней, что подпаливали его лапы.       Подхватив под мышки Эвелин, что на трясущихся руках пыталась встать, Пасс побежала к туннелю, по которому они сюда пробрались.       — Эвелин, ты меня слышишь? — тянув подругу, пыталась докричаться до нее Марисса. — Потерпи немножко, скоро мы выберемся отсюда.       Девочка попытался ответить, но горло пересохло до такой степени, что голос вырвался наружу тихим хрипом.       — Дай отдышаться, — зашептала когтевранка со второго раза, вытирая рукавом испачканной в иле куртки кровь из носа. — Меня словно из мёртвых вытащили.       Пасс боялась, что оборотень их догонял, лез по тому же туннелю и уже облизывался, предвкушая сладость позднего ужина.       — Он лезет за нами… — Пасс оглянулась, сердце билось в горле.       — Нет… он слишком большой… — Эвелин затихла, позволяя себя тащить.       Последний рывок — и холодная земля встретила их с неожиданной жесткостью. Они вывалились из туннеля, как пробка из бутылки, — запыхавшиеся, измазанные в грязи, растрепанные, будто вырвались из пасти ночного кошмара. Над головой раскинулись яркие звезды, и стояла такая густая тишина, что даже шорох травы казался криком.       Эвелин, дрожа всем телом, сперва не верила, что они выбрались живыми. Потом ее лицо исказилось гримасой, в которой смешались облегчение и ярость. Она тяжело перевернулась на бок, всмотрелась в Мариссу — та сидела на коленях, вся в царапинах, но с блаженно-глупой, почти счастливой улыбкой, словно только что выиграла трофей.       Золотоволосая стиснула зубы, подползла ближе — и не сдержалась. Глухой шлепок разрезал ночь, когда ее ладонь врезалась в щеку подруги. Марисса ахнула, схватилась за лицо, глаза наполнились слезами — но не от боли, а от неожиданности.        — Это всё ты! — прошипела Эвелин, пальцы дрожали, сжимаясь в кулаки. — Из-за тебя! Из-за твоего зелья, из-за твоей одержимости этим… этим чертовым Блэком! Пусть вы оба подавитесь им!       Она поднялась, стиснув зубы от боли в груди и спине. Каждый шаг давался с трудом, она прихрамывала и пошатывалась, но шла — решительно, не оглядываясь, не думая ни о чём, кроме желания оставить эту ночь, этот лес и эту подругу позади. Она оставила Мариссу сидеть на холодной земле — одинокую, униженную, с горящим лицом и комом ледяного стыда в горле.       Но всё-таки Эвелин ее не бросила. Не до конца. У главного входа, прямо под светом фонаря, она остановилась и обернулась, словно сама себе не веря, что ушла. Стояла, пока из темноты не показалась, всхлипывая, грязная тень Мариссы. Они молча пересекли двор, прошмыгнули в коридоры замка, крадучись, стараясь не чавкать ботинками по мрамору.       Пока шли, Эвелин ни разу не повернулась. Вся ее спина — сплошной укор. А Марисса — с опущенной головой, вздрагивала от каждого звука и ни разу не решилась заговорить. Не из стыда. Из страха. Потому что в зеленых глазах Эвелин плясали чертики, холодные и острые.       Вот наконец и гостиная Когтеврана. В камине догорал огонь, оставляя после себя лишь горячий пепел и слабое оранжевое свечение. Плюхнувшись на диван, Эвелин стянула с себя куртку, отбросив её в сторону, словно та была заразной.       — Я надеюсь, у тебя хватит ума не использовать эту дрянь после произошедшего, — свернувшись в клубочек, она притянула к себе колени, пытаясь согреться.       — Я... ее потеряла, — Марисса села рядом. — Не ври, — отрезала Эвелин, всё так же глядя в огонь. — Она у тебя. В левом кармане брюк. Ты проверяла её, когда мы вылезали из туннеля. Я видела.       Марисса съёжилась, словно от удара. Она была разоблачена не словами, а тем, что Эвелин видела. Всегда видела. Даже когда казалось, что она не смотрит. Девочка зашмыгала носом, и слёзы, наконец, потекли по её грязным щекам — тихие, горькие, бесконтрольные. — Я не могу его не использовать. Это мой шанс, Иви, пойми, пожалуйста…       — Ты чуть не погибла, — сказала она ровным, безжизненным голосом. — Ты чуть не угробила меня. Ты затащила нас в логово оборотня — существа, которое, если бы не было приковано к луне болью, разорвало бы нас на куски за секунду. И всё ради чего? Ради того, чтобы Сириус Блэк посмотрел на тебя? Он, возможно, даже не знает, как тебя зовут. Ты готова была умереть за мираж. За подделку.        — Я…я…- заикалась голубоглазая, а потом сникла, опустив плечи. — Я не буду его использовать. Обещаю. Клянусь!       — Оставь эти клятвы себе, — Эвелин медленно поднялась с дивана. Она выглядела измученной, постаревшей на десять лет. Она посмотрела на Мариссу прямо, заглянув в самые глубины её испуганной, голубой души. — Оставь это зелье. И каждый раз, когда тебе захочется достать его, вспомни запах той комнаты. Вспомни звук его дыхания. Вспомни, как я спасала тебя. Держи это при себе. Как талисман своей глупости.       Гилмор медленно поднялась с дивана, посмотрела на Мариссу в упор. Без злости — но и без прощения.       — И если ты когда-нибудь, — её голос стал тихим, почти ласковым, и от этого по спине Мариссы пробежали мурашки. — Если ты хоть раз ещё втянешь меня во что-то подобное… тебе не понадобятся никакие любовные зелья. Я сама наложу на тебя такое проклятие, что ты забудешь не только как его зовут. Ты забудешь, кто ты сама.       И она ушла наверх, оставив Мариссу одну в трепещущем свете огня. Одна с гулом в ушах, с липким, непроглядным страхом в душе и с крошечным флакончиком в левом кармане, который жёг её кожу, как раскалённый уголь — немым укором, несбывшейся мечтой и ценой, которая оказалась слишком высокой даже для иллюзии любви.

***

      — Ну и как поживает ваш третий глаз? — поинтересовался он, беззастенчиво щекоча кончиком пера собственный нос. — Слышал, профессор Пифия пообещала, что до конца семестра вы будете только и делать, что устраивать чайные церемонии. Мерлинова борода, почему я не выбрал Прорицания? Можно мне к вам пристроиться? Обещаю очень артистично падать в обморок при виде «Гримма»!       — Если бы это было просто чаепитие, — донесся глухой голос из-за баррикады книг.       Эвелин практически исчезла из виду. Перед ней возвышалась стопка томов, способная задавить небольшого тролля. Там были «Сны и знамения», «Трактат о чаинках» и потрепанный экземпляр «Как не умереть в следующую среду», который выглядел так, будто его самого пытались сжечь.       — Волки, палки, орлы… — Эвелин вынырнула из-за книг. Ее лицо было бледным, а под глазами залегли тени. — Прошлую ночь я провела, пытаясь выяснить, что означает, если в чашке видится палка, бьющая волка, в то время как орел гадит на них обоих. Профессор Пифия утверждает, что это к большой стирке, но я подозреваю, что это просто у нее чашки немытые.       С каждым словом ее голос становился всё мрачнее, а серьги-монетки в ушах — тяжелые, массивные, купленные в лавке старьевщика в Хогсмиде — звякали с отчетливым металлическим предвещанием беды.       Уилл прищурился, с интересом разглядывая девушек.       — Кстати… а что у вас с лицами? — он подался вперед, почти касаясь носом пергамента Мариссы. — Мари, у тебя щека горит так, будто тебя ударило бладжером.        Марисса же дернулась и принялась судорожно заправлять выбившуюся прядь в высокий, растрепанный пучок, пытаясь прикрыть пунцовое ухо.       — А у тебя, Ив? — Уилл перевел взгляд на Эвелин. — Твой нос… э-э… он всегда был таким асимметричным? Он как будто переехал на левую сторону. И это кровь на воротнике? Ты что, дралась с Пивзом?       — Мы… просто немного засиделись за книгами, — слабым голосом проговорила Марисса, стараясь не шевелить челюстью слишком активно. — В библиотеке иногда… тесно. Можно ненароком задеть стеллаж.       Остальные ученики, большей частью пятикурсники, готовившиеся к предстоящему экзамену, сидели под лампами, уткнувшись носом в учебники, и лихорадочно царапали перьями. Их скрипу вторил скрип одной туфли мадам Пинс — библиотекарша ходила между столами, угрожающе дыша в затылки, склоненные над ее драгоценными книгами.

«— Вы видели волка?

— Не бейте его палками, сделаете хуже».

      — А что такого в волках, палках и орлах?       — Ничего! — огрызнулась Марисса. — Просто профессор Пифия иногда видит то, чего нет. Она утверждает, что у нее «особая связь с фауной тонкого мира». На самом деле она просто путает предсказания с тем, что видела на завтрак.       — Я опоздал? — Исаак, нагруженный стопкой учебников, продвинулся к их столу, стыдливо улыбаясь мадам Пинс, что выразительно шикнула, услышав насколько громко заговорил шатен. — Флитвик просто озверел! Надавал кучу всего по бытовым заклинаниям. Очищающие чары, гладящие чары… я что, похож на домашнего эльфа? И он собирается устроить мне личный экзамен! «Вы, мой дорогой Исаак, совсем отстаете от программы! Но ничего, мы подтянем вас до нужного уровня».       Исаак запищал, передразнивая высокий голос профессора, и тут же испуганно прикрыл рот рукой.       Пока Исаак изливал свою душу, Марисса замерла. Её взгляд зацепился за знакомый силуэт, который медленно, словно опасаясь привлечь внимание, проплыл мимо их стола в сторону дальних стеллажей. Это был высокий, болезненно худой юноша с копной русых волос. Его походка была странной — он опирался на костыль, и каждое движение давалось ему с видимым трудом.       Марисса вскочила так резко, что стул с грохотом отлетел назад, а чернильница на столе опасно пошатнулась и опрокинулась. Густая черная жидкость мгновенно впиталась в её сочинение по Астрономии.       — Сочинение по Истории магии! — воскликнула она на всю библиотеку.       — Мисс! — раздался ледяной голос мадам Пинс из темноты.       — Извините! — выдохнула Марисса и, не глядя на друзей, бросилась вглубь книжных лабиринтов, туда, где исчез Римус Люпин.       — Какое еще сочинение? — взвыла Эвелин, хватаясь за виски. — Бинс не задавал ничего на этой неделе! Он вообще заснул на середине лекции о восстании гоблинов и не просыпался до звонка! Марисса!       Но Марисса уже была далеко. Она пробиралась сквозь секцию «Запрещенных и полузабытых проклятий», где книги нашептывали свои тайны тем, кто проходил мимо. В самом конце, в тупике между стеллажами с литературой по магической зоологии, она увидела его.       Римус стоял спиной к ней, прислонив костыль к полке. Он лихорадочно листал толстый, потрепанный фолиант. Его пальцы, длинные и бледные, дрожали, когда он переворачивал страницы. Он не читал всё подряд — его взгляд метался по строчкам, выхватывая ключевые слова, словно он искал рецепт спасения или объяснение собственной катастрофе.       — «Фантастические звери и места их обитания», — громко прочитала Марисса с фальшивым удивлением. Люпин вздрогнул.       — Я… просто читаю, — спокойно проговорил он, не поднимая глаз.       — Интересно? — она присела рядом, склонив голову набок. — Я тоже люблю эту книгу. Там есть всё… кроме, может, объяснений, почему ты вдруг стал калекой.       Книга резко захлопнулась.       — Марисса, пожалуйста… просто помолчи хоть раз, — сказал он резко, и это был не просто упрёк — это была граница.       Она нахмурилась, но голос остался медовым.       — Я всего лишь хотела спросить, кто тебя так. Или это тоже секрет? В прошлый четверг ты бегал по лестнице, как ни в чём не бывало.       Втянув голову в плечи, он ответил:       — Ничего страшного... завтра пройдет. У тебя, кстати, тоже проблемы с плечом, а у Эвелин нос весь перекосился и кровоточит через каждые десять минут, но я же об этом у вас не интересуюсь. Поэтому и меня, пожалуйста, оставь в покое, — обойдя Мариссу, Люпин выскользнул из библиотеки.       Марисса побледнела. Она стояла, как вкопанная, пока сзади не появилась Эвелин и ни положила руку ей на плечо.       — Ты куда сбежала? — прошептала та, вытирая нос платком. — Никакого сочинения Бинс не задавал. У меня его расписание в голове по часам расписано. Он сейчас в состоянии спячки, он даже не помнит, какой сейчас век.       Марисса обернулась. В глазах её светилось одновременно и озарение, и страх.       — Кажется я разгадала тайну, которую нельзя было разгадывать…. — схватив подругу за локоть, она направилась к их столу, забрать вещи и спрятаться в месте, где их не услышат.

***

      В воздухе спальни девочек, пропахшей сушеными травами и старыми учебниками, висело тяжелое, почти осязаемое напряжение. Парящий под потолком фонарь слегка раскачивался, отбрасывая на стены длинные, дерганые тени. Марисса, раскрасневшаяся и взбудораженная, металась по комнате, размахивая руками так активно, что едва не задела стопку пергаментов.       Эвелин лежала на своей кровати, задернув тяжелые бархатные шторы лишь наполовину. Она свесила одну ногу, лениво покачивая носком туфли, и старалась сохранять вид человека, которого всё это ни капли не трогает. Но чем дольше Марисса сыпала аргументами, тем сильнее сдвигались брови Эвелин к переносице.       — То есть… — наконец медленно проговорила она, приподнимаясь на локтях. — Ты на полном серьезе пытаешься мне доказать, что Римус Люпин — оборотень? Марисса, ты себя слышишь?       Эвелин поморщилась, словно от дурного запаха. Одно это слово — «оборотень» — уже вызывало в ней протест. Она встряхнула головой, будто пытаясь отогнать глупость, прилипшую к ушам.       — Люпин — оборотень? Бред какой-то. Полный бред.       — Всё сходится, Ив! — Марисса резко остановилась и начала загибать пальцы, едва не тыча ими подруге в лицо. — Ноги обожжены, на носу синяк, а вид такой, будто он только что выбрался из-под стада бешеных гиппогрифов. И полнолуние! Ты видела календарь? Я намерена в следующем месяце снова отправиться к той Хижине. Чтобы уж точно…       — Да ты с ума сошла! — Эвелин вскочила. На лице — злоба, в голосе — гнев и страх, спутанные воедино. — Пойти туда? Опять? Ты понимаешь, что мы еле выбрались? Что это мог быть он — и он мог нас убить? Просто разорвать. А ты снова хочешь туда вернуться? Из-за чего? Из-за собственной одержимости?       — Это не одержимость! — выкрикнула Марисса, сжимая кулаки. — Это…       — Это эгоизм! — перебила её Эвелин, указывая на неё дрожащим пальцем. — Чистейший, беспримесный эгоизм. Ты не думаешь о том, что нас исключат. Ты не думаешь, что мы можем погибнуть. Тебе нужно только твоё проклятое любопытство и… и чтобы этот заносчивый Блэк наконец-то вытащил голову из собственного самомнения и заметил тебя!       Марисса замерла. Её брови взлетели вверх, а лицо на мгновение стало совсем прозрачным. Она медленно потянулась к тумбочке и извлекла оттуда маленький, переливающийся перламутром флакон. В свете фонаря зелье внутри него лениво перекатывалось, словно живое.       — Эгоизм? — тихо переспросила она, вертя склянку в руках. — Знаешь, я… я правда не хотела его использовать. Думала, справлюсь сама. Но, кажется, ты права. Пора менять тактику.       Эвелин вдруг рассмеялась. Громко, безрадостно. Смех её звучал звонко, почти фальшиво, и контрастировал с напряжением в глазах. В них плескалось разочарование, усталость… и щепотка боли.       — Серьёзно? — выдохнула она, глядя на подругу с нескрываемым разочарованием. — Ты думаешь, что капля зелья решит все твои проблемы? Что если Сириус посмотрит на тебя под действием этой бурды, в этом будет хоть какой-то смысл? Ты же умная, Марисса. Ты должна понимать, что это фальшивка.              — А мне плевать! — закричала Марисса, и в её глазах блеснули слезы. — Пусть будет фальшиво! Пусть на минуту, на секунду — но чтобы я была важна! Чтобы он смотрел на меня, а не сквозь меня! Всегда ты, Ив! Всегда! Сириус шутит с тобой, Исаак бегает за тобой с учебниками, даже тихий Люпин говорит с тобой чаще! А я? Я просто «подруга Эвелин». Тень, которая носит за тобой сумку! Я устала быть в тени!       Эвелин застыла. Слова Мариссы ударили под дых, выбив весь воздух. В спальне воцарилась такая тишина, что было слышно, как трещит фитиль в фонаре. Это была правда — горькая, некрасивая и очень детская, но от того не менее болезненная.       — Вот оно что… — прошептала Эвелин, опуская взгляд на свои поцарапанные руки. — Что ж. Тогда делай. Делай что хочешь. Только не лги мне больше. И себе тоже.       Марисса ещё мгновение смотрела на подругу, потом стыдливо отвела глаза. Её пальцы всё ещё сжимали флакон, но теперь он дрожал в руках. Словно почувствовав, как трещит между ними невидимая нить, она быстро отвернулась и, ничего не сказав, вышла из комнаты, громко захлопнув за собой дверь.              Через час, когда Эвелин спускалась в Большой зал, замок словно решил поиздеваться над её состоянием. Мраморные лестницы меняли направление прямо под ногами, заставляя её перепрыгивать через ступеньки, а портреты на стенах перешептывались и хихикали ей в спину. Она шла, кипя от ярости на Мариссу, на Сириуса и на саму себя за то, что не нашла правильных слов.       В Большом зале было шумно и жарко. Сотни свечей парили под заколдованным потолком, который сегодня отражал хмурое, затянутое тучами небо. Пахло жареными сосисками, густым луковым супом и сладкой ванилью.       — Всё хорошо? — спросил Исаак, краем глаза глянув на неё поверх раскрытого учебника, едва она опустилась рядом. — У тебя глаза опухшие. Ты... ты плакала?       — Вроде да, — не отрывался от книг, разложенных около тарелок, Исаак. — Почему спрашиваешь? И почему у тебя глаза опухшие? Ты плакала?       — Да нет, — отмахнулась Эвелин, будто это было что-то незначительное. — Просто ветер в глаза попал. Может, ещё домашка, нервы...       Сказала — и сама не поверила.       Уилл сидел напротив, с полными щеками, поглощая и курицу, и пирог с такой жадностью, будто не ел с утра. Но взгляд его тоже метался — и не на еду. Периодически он косился вбок, туда, где сидела Марисса.       Она была здесь.       Она всё-таки пришла.       Но не ела. Не говорила. Сидела прямо, с высоко поднятым подбородком, будто статуя. Рядом кто-то пытался шепнуть ей что-то, но она не реагировала. Даже не смотрела. Глаза её были устремлены вперёд, но, казалось, она не видела ничего из происходящего вокруг.       Эвелин взяла ложку, повертела её в пальцах, поставила обратно. В животе сжалось, будто туда поместили кусок льда и замотали в узел.       «Вот оно, начинается...»       И не ошиблась.       — Эй, Пасс! — закричал развеселившийся Поттер, вставая с места, чтобы все его видели и слышали. — Один красавчик хочет пригласить тебя в Хогсмид на выходных, пойдешь?       Хохот. Громкий, сочный, глупый.       Всем было ясно: "красавчиком" был Блэк, сидевший рядом, с беззаботной ухмылкой. Джеймс с театральной серьёзностью сжал Сириусу плечи, будто представлял его перед целой аудиторией, как ценную награду.       — Так что? — повторил Поттер, перекрикивая шум. — Принимаешь приглашение?       Все головы повернулись к Мариссе. Исаак с Уиллом замерли. Даже те, кто обычно не обращал внимания на такие сценки, заинтересованно посмотрели в сторону гриффиндорского стола.       Марисса всё так же сидела. Только в уголке губ дрогнула тень. Ни смущения, ни радости — будто она ждала этого. И, быть может, сама его подстроила.       Эвелин почувствовала, как ей стало душно.       «Только бы всё прошло нормально...» — эхом прошепталось в голове. Но уже было поздно — нормальность разбилась, как стекло.       Теперь всё шло совсем по другому сценарию.