Шалость не удалась, или Ещё одни Мародёры

***

      — Как всё мне это надоело! — проворчал он, с грохотом опуская пустой бокал из-под сливочного пива на стол, покрытый липкими кругами от предыдущих посетителей. — Опять эти нудные сидения за книжками, зубрёжка, мычание Моно по ночам… Экзамены… На кой нам всё это? Лучше бы учили, как превращать экзаменаторов в жаб.       Он развалился на скрипучем деревянном стуле, глядя в закопчённый потолок, будто оттуда могли снизойти ответы на его страдания, желательно в виде списанного домашнего задания.       — Если бы ты хоть раз за весь год открыл учебник не для того, чтобы подложить под шатающийся столик, — лениво протянул Уилл, откинувшись на своей табуретке и бросив рассеянный взгляд через плечо. Его глаза, однако, задержались на шумном столике у самого окна, где громко хохотала компания гриффиндорских девчонок. Среди них, сияя как маяк в тумане, была Марлин МакКиннон. — То не ныл бы сейчас, как первокурсник, забывший выучить простейшее заклинание и ожидающий трансфигурации в хорька.       Марлин обещала ему прогулку, всего одну, перед экзаменами. Но теперь, судя по всему, она и думать забыла об этом обещании. Она перекидывалась с подругами шутками, заливаясь звонким смехом, и её взгляд ни разу не скользнул в сторону их угла.       — Вообще-то, я выиграл школьный чемпионат по квиддичу! — напомнил Исаак, выпрямив спину и расправив плечи так, что его зелёная рубашка в клетку натянулась.       — Ага, а я, между прочим, прямой потомок Мерлина по бабушкиной линии, — фыркнул Уилл, не отрывая глаз от окна. — По сути, всю грязную работу за тебя тогда сделала Иви, купаясь в грязи и отбивая бладжеры, пока ты парил где-то в облаках, воображая себя героем баллад. А потом ещё и отлёживалась за тебя, великого победителя, в больничном крыле с парой ссадин и таким синяком под глазом, что мадам Помфри аж присвистнула и предложила тыквенный сок с успокоительным.       — Просто не обращай на него внимания, — отмахнулась Марисса, нервно барабаня коротко подстриженными ногтями по деревянной столешнице, испещрённой следами от ножей и заклинаний. — Он каждый год, как часы, заводит одну и ту же пластинку про конец света и экзамены, а потом вдруг — бац! — и выясняется, что сдал почти всё на «превосходно». Тайный гений, не иначе. Или просто везучий тролль.       — Не ври, — надулся Исаак, приглаживая рукав. — Ни разу у меня не было превосходно.       Они сидели в пабе уже больше двух часов, медленно убивая время и вторые кружки сливочного пива, которое оставляло сладкую пенку на губах. Ждали. Ждали Эвелин. Ту самую Эвелин Гилмор, которая сегодня утром, к всеобщему изумлению, приняла приглашение Люка Саламандера на прогулку по Хогсмиду. Сам факт этого приглашения висел в воздухе их компании весь день, как странный, немного волнующий мираж. Люк Саламандер! Тихий, серьёзный пуффендуец, чья семья славилась изучением магических существ, а не светскими раутами. И Эвелин, которая обычно предпочитала общество книг или своей небольшой, проверенной компании.       За соседним столиком, заваленным пустыми стаканами от тыквенного сока и обёртками от Шоколадных Лягушек, затаив дыхание, слушал Сириус Блэк. Он устроил всю эту вылазку в Хогсмид, надавив на Джеймса и притащив за компанию даже не слишком жаждущего веселья Римуса, с одной-единственной целью — выяснить, где и с кем проводит время Эвелин Гилмор.       Зачем? Он и сам бы с трудом сформулировал. Может, чтобы увидеть её с кем-то другим и окончательно убедиться, что она — просто занудная когтевранка, не стоящая его мыслей. Может, чтобы разозлиться. А может, в глубине души надеялся… на что? На то, что она скажет ему что-то? Он отогнал эту мысль, как надоедливую муху. Но одно было ясно — Сириусу было далеко не всё равно. Его пальцы нервно барабанили по столу.       — Как она вообще могла согласиться? — принялся рассуждать вслух Исаак, разбивая затянувшееся молчание. Для него это оставалось главной загадкой дня. — Он же… ну, он весь какой-то… высоченный и при этом щуплый. Веснушки, будто его обсыпали корицей. И профиль… скажем так, не классический. Немного гоблиноподобный, если быть честным.       — О вкусах, мой дорогой Берд, не спорят, — философски заметил Лу, откладывая в сторону потрёпанный учебник по нумерологии. — Пора смириться с очевидным: наши дамы взрослеют. Им становится тесно в узком мирке нашего факультетского круга. Ищут… новые горизонты.       — В нашем обществе тесно? Да-да, конечно, — затараторил Исаак, размахивая руками так, что чуть не опрокинул солонку. — Историю с Блэком мы только в прошлом семестре прошли! И что? От этого кому-то стало легче? Мне, например, будет гораздо спокойнее, если я буду точно знать, что никто не пудрит мозги нашим девчонкам сладкими речами и глупыми прогулками!       — Да перестань ты! — вдруг вспыхнула Марисса, и её щёки покрылись знакомыми всем красными пятнами, как у человека, который только что съел слишком много перечных лягушек. — Люк — не такой! По нему сразу видно, что он порядочный, и что Иви ему искренне нравится! И меня, кстати, в свои опекунские планы не включай! Нашёлся тут всеобщий защитник!       Словно по щелчку пальцев, дверь паба отворилась, и в зале появилась сама Эвелин. На ней было новое платье в мелкий белый горошек и чёрный берет, из-под которого выбивались короткие светлые пряди. Лицо её сияло — румянец, улыбка до ушей, и в светло-зеленых глазах та самая искра, что говорит: день удался.       — Ну как всё прошло? — с любопытством набросилась на неё Марисса. — Где были? Держались за руки? Целовались?! Быстрее, рассказывай, а то я сейчас лопну от нетерпения!       Эвелин, не торопясь, обвела взглядом своих друзей, с лёгкой, смущённой улыбкой опустилась на свободный стул рядом с зевающим Лу и потянулась к оставленному для неё почти полному бокалу сливочного пива. Она не отвечала сразу — с явным удовольствием отпила большой глоток, вытерла образовавшуюся пенку с верхней губы тыльной стороной ладони, отчего Лу тихо ахнул: "— Фу, Ив, ну как можно! Это же некультурно!" — и только потом, поставив бокал, заговорила:       — Да ничего особенного. Погуляли, поговорили и разошлись.       — И всё?! — не унималась Марисса, перегнувшись через стол так, что её коса чуть не угодила в миску с солёными крендельками. — Ты два часа пропадала! О чём можно говорить два часа? Он что, декламировал тебе трактат о повадках пушистохвостых гномиков?       — О квиддиче, Мар! — растягивая слова, словно давая им время проникнуть в сознание подруги, ответила Эвелин. — Мы говорили почти исключительно о квиддиче. О матчах, о тактиках, о новых моделях метел… Что вы все себе тут напридумывали? — она обвела взглядом стол, и её улыбка стала немного шаловливой. — Это была самая обычная, дружеская прогулка.       За столом воцарилась пауза, густая и многозначительная. Все присутствующие обменялись красноречивыми взглядами. Особенно выразительными были лица мальчишек: Исаака — скептическое, Уилла — разочарованное, Лу — слегка насмешливое.       — Я просто… я думала… — замялась Марисса, нервно крутя на пальце тонкое серебряное колечко с крошечным сапфиром. — Думала, он тебя позвал на свидание… ну, на настоящее свидание, знаешь, когда мальчику нравится девочка, и он хочет… Но обсуждать два часа квиддич… Это как-то… слишком по-приятельски. Совсем не романтично.       — А может, он специально затеял весь этот разговор, чтобы выведать у тебя нашу тактику на следующий год? — подозрительно прищурился Исаак, указывая на неё пальцем. — Прикинулся милашкой, а сам выспрашивал секреты! Ты ведь всё ему выложила, да? И теперь он нас на ближайшем матче, как мокрых, неопытных щенков, уделает!       — Исаак, не неси ерунды, — Эвелин со снисходительным вздохом сняла берет и пригладила пальцами непослушные пряди, которые уже доставали до подбородка. — Люк просто приятный парень, которому было скучно, вот он и пригласил погулять. А вы тут уже расписали нашу совместную жизнь до старости и рождения десятка детей…       — С Саламандером теперь гуляет она, — пробормотал Джеймс, сидевший за соседним столом с Сириусом. — Я их видел. Шли по улице, такие счастливые… тошно стало.       — А мне ты зачем это говоришь? — Сириус выпрямился.       — Чтобы имел в виду.       Джеймс и Сириус, сидевшие неподалеку, внимательно следили за компанией когтевранцев, которые все не хотели уходить. Римус, не разделяющий их веселья, перелистывал новенький учебник, который он купил на последние скопленные деньги.       — Рем, давай тоже помогай, — пихнул его в плечо Джеймс. — Иди их отвлеки, а мы подбросим липучку, — потряс банкой с зеленой тягучей смесью и подтолкнул Люпина, чтобы тот наконец-то встал из-за стола. — Давай-давай, придумай что-нибудь, ты же головастый!       Римус, устало закатив глаза, побрел к столику когтевранцев, засобиравшихся обратно в Хогвартс.       — Как хорошо, что я вас встретил, — театрально взмахнул он руками, пока пять пар глаз недоумевающе на него смотрели. — Хотел у вас спросить, что будет на экзамене по Заклинанию, вдруг Флитвик вам проболтался? А то я совсем запутался в теориях.        Пока Люпин, как настоящий актер, отыгрывал роль забывчивого студента, Сириус проползал под столами, держа в руках заветную банку. Настигнув когтевранский стол, он вытряхнул липучку в берет Эвелин и также незаметно уполз к красному Джеймсу, сдерживающему смех из последних сил.        — Римус, мы, честно говоря, в такой же темноте, как и ты, — с лёгкой досадой в голосе ответила ему Марисса, поправляя перекинутую через плечо сумку. — И, знаешь, задавать такие вопросы как-то… не очень честно. Мы же не спрашиваем у тебя, что будет на экзамене по Трансфигурации, хотя ваша декан — профессор МакГонагалл. Так что, прости, но мы вынуждены тебя покинуть. У нас ещё дела.       На ходу натянув на затылок берет, Ив попрощалась с Люпином, который как-то странно, с сожалением, посмотрел на нее, и направилась к друзьям.       — Довольны? — обратился юноша к смеющимся на весь паб мальчишкам, как только дверь за Гилмор закрылась.

***

      Полночь уже вползла в коридоры Хогвартса, словно чёрная кошка, заворачивая древний замок в вязкое, бархатное молчание. В башне Когтеврана девчонки третьего курса, как по невидимой команде, разбрелись по кроватям с балдахинами, переоделись в фланелевые пижамы и, укутавшись в тёплые одеяла, начали лениво переговариваться в темноте. Воздух пах лавандой, старой бумагой и тем особенным запахом спящего камня, который бывает только в замках, стоящих на вершине горы.       В спальне было уютно и тихо: лишь редкие смешки, шелест простыней да сонное бурчание из-под подушки, когда кто-то слишком сильно ворочался. Портреты на стенах тоже спали, их фигуры застыли в рамках, словно картины в галерее.Но вдруг эту мирную тишину разорвал сдавленный, яростный крик, полный одновременно ужаса и отчаяния. Звук был таким пронзительным, будто кто-то наступил хвосту кнезлу. В ту же секунду в ванной вспыхнул свет, заливая плитку холодным белым сиянием, и с приглушённым топотом туда вбежала Марисса. На голове у неё были тканевые бигуди, которые на бегу начали спадать, словно перезревшие фрукты с ветки.       — Что такое? — прошептала она, протирая глаза. — Ив, ты таракана увидела? Или паука?       — Хуже, — выдавила Эвелин, сначала попыталась хихикнуть, но это хихиканье вмиг захлебнулось в рыдании. Слезы брызнули из глаз, как из проколотого пузыря. Она сидела на краешке ванны, с дрожащими руками, запутавшимися в спутанных прядях, испачканных зеленой тягучей слизью. — Что с этим делать?       Марисса, оторопев, подалась вперёд. Свет отразился в каплях жидкости, стекавших по затылку подруги на полотенце. Волосы слиплись, завязались в жирные узлы, и в этой зелёной массе кто-то намеренно и зло подложил нечто, что теперь врастало в кудри, словно плющ в кирпичную кладку.       — Это что… это что такое?! — выдохнула она, прикрывая рот рукой. — Как это вообще у тебя в волосах оказалось?       — Не знаю! — почти закричала Эвелин, вскакивая. — Оно не вымывается! Оно не распутывается! Оно всё только хуже делает!       Она снова потянула за волосы, и слипшиеся пряди тянулись за пальцами, как мокрые верёвки. С каждым рывком они путались сильнее, образуя один сплошной колтун. Слезы, без остановки катившиеся по щекам, смешивались с зелёной липкой массой, превращая всё в одно сплошное месиво.       — Быстро! — скомандовала Марисса, хватая Эвелин за руку. — К мадам Помфри! Сейчас же!       Не одеваясь, в пижамах и тапочках, они бегом пересекли коридор. Замок спал, в окнах только отражался лунный свет, но для них ночь превратилась в погоню за последним шансом. Шансом спасти волосы.       Когда они влетели в больничное крыло, мадам Помфри, появившаяся в ночной рубашке с кружевным воротом и забавным кружевным чепчиком, прижала руки к груди. Увидев Эвелин, она на секунду застыла, будто увидела страшный сон наяву.       — Мерлин милосердный… — прошептала она, доставая палочку из складок халата. — Это… кто это с тобой сделал, дитя?        — Не знаю… я… — Эвелин не могла говорить, только всхлипывала, крепче сжимая пряди, будто от этого могла остановить разрушение. — Пожалуйста… спасите их…       Помфри повела её к зеркалу, нежно приобняв за плечи.       — Придётся резать, — сказала она с горечью, доставая из кармана огромные серебряные ножницы, которые сами собой щёлкнули в воздухе.       Эвелин застыла, как статуя. Все мышцы тела напряглись. А потом — резкий всхлип, полный внутреннего протеста.       — Нет, подождите! Может, есть заклинание? Или зелье? Я подожду, хоть до утра… я не хочу… — голос её сорвался, она вцепилась в край стола, словно в последнюю надежду. — Только не это…       — Поверь, я бы с радостью, — мягко ответила целительница. — Но это липучка… проклятая или просто очень злая. Если оставить — запутается ещё глубже. Потом будет не больно — будет невыносимо.       Эвелин закрыла глаза, и молча кивнула. Слёзы капали прямо на пол.       Она никогда не любила свои кудри — пока не начала терять их. Они были непослушными, вечно пушились, попадали в глаза. Но теперь, когда каждая отрезанная прядь падала на пол, в сердце открывалась дыра. Ив прикусила губу, чтобы не закричать.       Кто-то хмыкал, кто-то удивленно таращился, кто-то перешептывался, тыкая пальцем в побагровевшую когтевранку.        — Снова как мальчишка, — единственную фразу разобрала целительница из её рыданий. Насупив брови, Ив водила ладонью по коротким волосам туда-сюда, словно не веря, что их больше нет. — Может, у вас залежалась какая-нибудь микстура на такие случаи или заклинание роста? Нет?       — К сожалению, это все, чем я могу тебе помочь. Ну ничего, отрастут. А того, кто это сделал, надо бы хорошенечко наказать…- немного подумав, мадам Помфри, скрылась за дверцей огромного шкафа, достающего до самого потолка, и сказала. — Хочешь, платочек красивый подарю, на первое время?       Обмотав вокруг ее головы синий платок, походивший больше на чалму, целительница внимательно пригляделась к Эвелин, устало глядевшую на свое отражение.        Погладив ее по плечам, как бы стараясь загладить вину за совершённое, она мягко спросила:        — Не нравится?        — Все хорошо, спасибо Вам больше, — промямлила себе под нос светловолосая, выкручиваясь из рук женщины, и в последний раз бросила ей натянутую улыбку. — Простите, что разбудили в такой час…       А за дверью, в темноте коридора, кто-то уже ждал, прячась в тени за статуей. Блэк не уходил спать. Он хотел увидеть — сам — во что вылился его дурацкий розыгрыш. Хотел узнать, кто был с Эвелин… но вместо ответа получил ком в горле, который трудно было проглотить. Он глядел на её силуэт, удаляющийся по тускло освещённому коридору, и снова ощутил, что пошутил неудачно. Нет, неудачно — жестоко.       А волосы… волосы лежали на полу, как немое напоминание, что даже самые безобидные шутки могут оставить след.       Бессонная ночь оставила на лице Мариссы печать тяжёлого недосыпа — потускневшие глаза, бледные щёки, подёрнутые серым, и легкое подрагивание рук, старательно удерживающих перо. На прорицании, в душной башне, пропахшей ладаном и пыльными травами, она сидела прямо перед хрустальным шаром, едва сдерживая клевки носом по стеклянной поверхности.       Эвелин же вовсе не сражалась с усталостью. Обложившись мягкими подушками, которые она стащила с соседних стульев, она полулежала, прикрыв глаза синим платком, скрывающим последствия вчерашней «шутки» Сириуса. Она тихо досматривала остаток сна, словно в этой комнате не витали ни потусторонние предсказания, ни тяжёлое присутствие профессора Пифии, чьи многочисленные шали шуршали даже тогда, когда она стояла неподвижно.       — Юные леди! — раздался внезапно пронзительный голос, прерывая вязкое молчание, нарушаемое лишь тиканьем каких-то невидимых часов. Обе девочки вздрогнули так, будто их ударили током, и чуть не рухнули со стульев. Профессор Пифия, окутанная своими шелестящими накидками, словно кокон, стояла перед ними, раздуваясь от возмущения. Её очки, увеличивающие глаза до размеров чайных блюдец, сверкнули в полумраке. — Вы перепутали спальню с моим кабинетом?! Это школа магии, а не пансион для сонных сов!       — Простите, профессор, — пробормотала Марисса, торопливо моргая и пытаясь стереть следы слюны с угла рта. — Это… это случайно. Вы себе не представляете, что с нами было ночью… Была чрезвычайная ситуация…        — Минус двадцать очков Когтеврану! — не унималась Пифия, потрясая пальцами, усыпанными кольцами с крупными камнями, которые звенели при каждом движении. Её глаза горели лихорадочным блеском, а ожерелья из бусин и ключей звенели, словно поддерживая её гнев музыкальным сопровождением. — Вы оскверняете храм Прорицания своим невежественным присутствием! Как вы только смеете храпеть в присутствии Туманов Будущего?       — Если мы его оскверняем, — оборвала её Эвелин, медленно поднимаясь с подушек. Голос её был хриплым от сна, но твёрдым. Она поправила платок на голове, чувствуя под тканью короткую, неровную стрижку. — То, полагаю, для всех будет лучше, если мы уйдём. Начиная с сегодняшнего дня и заканчивая последующими годами, наше всевидящее око будет… затуманено при одном лишь виде Вас, профессор Пифия.       Она подошла к столу, аккуратно оставила раскрытый учебник, взяла за руку Мариссу — ту самую, все ещё не пришедшую в себя от сцены — и, не оборачиваясь, направилась к двери. Каблуки звонко отстукивали по дощатому полу, как барабаны. Позади них остался резкий вопль:       «Я не допущу вас обеих к завтрашнему экзамену!»        — Не бойся, прорвёмся и без её прорицания, — тихо сказала Эвелин, когда они спустились по винтовой лестнице. — Мне всё равно ничего не видно в этом шарике. Кроме собственной физиономии.       — Ив, нам это с рук так просто не сойдёт! — воскликнула Марисса, как только они скрылись за дверями Большого зала, пустующего в столь ранний час. Зал был огромным и холодным, свечи ещё не зажглись над столами. — Это первый год факультативных дисциплин. А мы его завалим из-за твоего ужасного поведения! Я не понимаю, как можно себя так отвратительно вести. Твоим воспитанием занимались с самых пелёнок, наверное, одни из самых лучших сиделок. У тебя в роду столько выдающихся волшебников и волшебниц, Гилморы всегда славились манерами, а что в итоге? Невоспитанная… оборванка…       Эвелин не ответила. Она молча подошла к гриффиндорскому столу, рухнула на скамью, положила лоб на прохладное дерево, пытаясь хотя бы немного притушить головную боль, пульсирующую от недосыпа и злобы. Пальцы пошарили в кармане юбки, нащупали смятую бумагу — письмо, полученное утром.       «Дорогая моя Эвелин,

Я знаю, что мое решение будет тебе не по душе, но ради тебя, и только тебя, я принимаю его. Какое-то время ты поживешь с бабушкой и дедушкой в поместье Гилморов. Для тебя и для нас всех будет так лучше. О тебе хорошенечко позаботятся там.

Я упустила момент, когда ты стала настолько взрослой. Понять мне тебя с каждым новым письмом все труднее и труднее. Думаю, миссис Гилмор и мистер Гилмор в этом деле будут лучше, чем я…Они знают, как обращаться с… особенными детьми.

Можешь не писать мне в ответ гневное письмо, все равно своего мнения не поменяю. Сейчас, в такое трудное время для нашей семьи, нам нужно больше набираться сил… Вдали друг от друга.

Если ты преодолеешь свою гордость, скажи Эдгару, что я его люблю и буду любить всегда…

      P.S. Мистер Фредерик будет ждать тебя на платформе в назначенное время. Не опаздывай.       С любовью, мама».        — Что там? — обеспокоилась Марисса, увидев осунувшееся лицо подруги, сжимающей в дрожащих руках письмо. — Все нормально? Это от миссис Гилмор?       — Да, — сухо ответила она, пряча записку обратно в карман. Обняв себя руками, Ив зашептала, закрывая глаза. — Все просто замечательно… Миссис Гилмор решила напомнить о себе. Видимо, наказание за мое ужасное поведение — это превращение в светскую даму в родовом поместье. Подальше от Хогвартса. Подальше от проблем.       — Ты… уезжаешь? — Марисса села рядом, растерянно, словно мир чуть-чуть накренился, и свеча на столе дрогнула, хотя сквозняка не было. — Куда? Насколько? Как же мы?       — Нет. Меня отправляют. Как посылку. Даже не спросив, хочу ли я!— Эвелин отвернулась, сжав зубы так, что скулы побелели. Голос стал жёстким, как камень. — Знаешь, Мар, я, может, и невоспитанный оборванец, но хотя бы чувствую себя живой. А там… в поместье… я стану тенью. И что самое страшное — они будут этому только рады. Там тихо. Там безопасно. Там никто не красит волосы в зелёный цвет и не присылает странных писем.       Марисса не знала, что сказать. Слова застряли в горле, как слишком большой кусок пирога. Она просто положила ладонь на ладонь подруги. Рука Эвелин была холодной. И в этот момент, среди гулкого зала, пустого и забытого, где эхо шагов разносилось под самым потолком, две девочки, одна — слишком гордая, другая — слишком правильная, молча сидели, вдыхая запах старого дерева, воска и неизвестного будущего, которое надвигалось быстрее, чем они ожидали.

***

      Платформа девять и три четверти гудела, как растревоженный улей, но Эвелин чувствовала себя невероятно одинокой в этой толпе. Паровоз уже ушёл, оставив после себя клубы белого пара, которые медленно растворялись под сводом вокзала Кингс-Кросс. Она тянула за собой пухлый чемодан из драконьей кожи, который то и дело норовил зацепиться колёсом за стык плит, и постоянно оглядывалась, высматривая в толпе провожающих знакомую седую голову. Вместо привычной мамы рядом стоял лишь холодный ветер, гуляющий по перрону.        — Юная леди, — раздался сзади неё мужской бас. Глубокий, бархатный, такой знакомый, что у Эвелин ёкнуло сердце. — Вы, кажется, кого-то ищите? Или потерялись?       Повернувшись, девушка встретилась взглядом с тёплыми глазами медового цвета, скрытыми за стёклами очков в золотой оправе.       — Дедушка!       Эвелин радостно бросилась в объятия пожилого мужчины, крепко прижавшего ее к себе.       — Твоя матушка написала, — начал он, отстраняясь и внимательно оглядывая её лицо, задержав взгляд на синем платке, скрывающем волосы. — Что Эдгар решил жить самостоятельно после окончания школы. Поэтому лето проведёт вдали от нас всех. Какой же он наглец! Три года не видеть собственных деда с бабушкой… В наше время за такое лишали наследства.       «Решил жить самостоятельно? Как глупая отмазка с твоей стороны, миссис Гилмор».       Сердце Эвелин забилось сильнее при упоминании брата, глазами она начала искать его кудрявую макушку, но было уже поздно. Эдгар, в компании Ванити, уходил с платформы, забывая про свои школьные годы и забывая про свою семью, которая все еще надеялась, что он одумается.       «Какой же ты наглец! — проводила его удаляющийся силуэт взглядом Ив. — Встретимся ли мы еще, Эдгар, или это все, наша последняя встреча?».        — Фредерика? — пытался достучаться до Эвелин дедушка. Когда она повернулась к нему, часто заморгав, постаралась не заплакать. — Трудный год был?       — Не то слово, — пригладила она свои непослушные, стриженные кудри. — Мне столько вам нужно рассказать, и всего лета не хватит!        Уже в комнате, разложив все вещи по шкафам, Ив заметила в кармане пиджака торчащую записку. Развернув ее, она узнала аккуратный почерк Мариссы с непонятными закорючками:       «Ты же не забыла, что этим летом — чемпионат мира по квиддичу? Мы обязаны все вместе собраться. Как только прочитаешь, напиши мне весточку. Не дай им запереть тебя в башне! М.».        Пробежав по тексту глазами, Ив устало села на кровать, прижимая к сердцу маленькую записку от подруги.

***

       Во всем стареньком доме старших Гилморов было тепло настолько, что окна оставляли нараспашку и днем, и ночью. Любимым местом здесь для Эвелин, безусловно, была библиотека. Все ее стены были сплошь уставлены книгами, были и картины, на которых изображены либо члены семьи, либо выдающиеся волшебники и волшебницы прошлого столетия, и статуи, и резные шкафчики ручной работы, и мягкие кресла, где частенько Фредерик Гилмор, дедушка Эвелин, засыпал, закрывшись скучной книгой, но самое лучшее — огромный открытый камин из черного камня, который в детстве запомнился больше всего: в его пламени иногда можно было увидеть фигуры танцующих огоньков.       — Наверное, именно в таком же возрасте, как ты сейчас, я попытался стать анимагом, — мистер Гилмор, сгорбившись, сидел в кресле у камина. Его трубка тихо тлела, выпуская кольца дыма, которые принимали форму маленьких дракончиков, прежде чем раствориться в воздухе.        За рассказами о его веселой молодости проходили вечера, а днем Фредерика, бабушка Эвелин, учила внучку, как быть настоящей леди: как держать спину, как пить чай, не издавая звуков, и как улыбаться тем, кто тебе неприятен.        — Тогда был один стимул: подглядывать за хорошенькими девушками, — прокашлявшись, он заметил. — Но бабушке лучше об этом не говорить.       — Но тогда у тебя ничего не получилось? — поправляя домашнее платье, вздохнула Эвелин. Она утопала в книжных горах, которые закрыли её от деда словно крепостной стеной. Под платком, скрывающим её короткую стрижку, голова слегка вспотела.       — Тогда нет...Процесс оказался...сложнее, чем описывают в учебниках...Но на следующий год я попробовал еще раз, и у меня получилось! — гордо говорил Фредерик, закручивая на палец свой седой ус. — Конечно, моим родителям пришлось хорошенько попудрить мозги, чтобы отмазать меня перед Министерством магии…Неофициальная регистрация, понимаешь ли. Но это уже другая история. Такая противная и замороченная, я сто раз пожалел, что не дождался совершеннолетия. А если вы, моя юная леди, решитесь тоже заняться этим делом, дам вам несколько советов. Во-первых, не говорить об этом при бабуле. Она считает это черной магией. Во-вторых, набраться терпения и, в-третьих, стараться, стараться и еще раз стараться. Это не то заклинание, которое можно выучить за ночь перед экзаменом.       — Я и не хотела, дедушка… — оправдывалась Ив, чувствуя, как краснеют ее уши.       — Предпоследняя стопка, четвертая книга слева, страница, если не ошибаюсь, шестьдесят шесть, — бросил старый мистер Гилмор, подмигивая внучке, прежде чем уйти из библиотеки. — Все-таки такие гены не должны кануть в лету. Приятного тебе чтения, смотри, не опоздай на урок танцев, а то бабуля превратиться в химеру…       Целую минуту, в полной тишине, Ив поглядывала на заветную книгу, стараясь перебороть в себе дикое желание.       «Я не хочу, я не хочу», — твердила она себе.       Не справившись с собственным голосом, что отговаривал от этой затеи, Ив вытащила книгу, перелистывая точно на страницу шестьдесят шесть.        «Чтобы стать анимагом, необходим талант как в трансфигурации, так и в зельях. Автор не берёт на себя ответственность за любые физические или умственные проблемы, которые могут появиться в результате следования этим инструкциям.

1. В течение целого месяца (от полнолуния до полнолуния) один лист мандрагоры нужно постоянно носить во рту. В течение этого времени лист нельзя глотать или вытаскивать изо рта. Если лист оказался вне рта, необходимо начать весь процесс заново.

2. Вытащите лист в полнолуние и поместите его, пропитанный вашей слюной, в небольшой хрустальный флакон, который освещается чистыми лучами луны (если в эту ночь облачно, вам придётся найти новый лист мандрагоры и начать весь процесс заново). В хрустальный флакон, освещённый луной, добавьте один ваш волос, серебряную чайную ложку росы, собранную в месте, которое не освещалось солнцем и не посещалось человеком в течение полных семи дней, и куколку мёртвой головы. Оставьте эту смесь в тихом тёмном месте и не смотрите на неё до следующей грозы.

3. Во время ожидания грозы на каждом рассвете и закате необходимо повторять следующую процедуру. Конец волшебной палочки необходимо поместить у сердца и повторять следующее заклинание: «Amato Animo Animato Animagus».

4. Ожидание грозы может занять недели, месяцы или даже годы. В течение этого времени хрустальный флакон должен оставаться полностью нетронутым и неосвещённым солнечным светом. Удержитесь от желания взглянуть на своё зелье до того, как придёт гроза. Если вы продолжите повторять своё заклинание на рассвете и закате, то придёт время, когда при прикосновении конца волшебной палочки к сердцу вы сможете почувствовать второе сердцебиение, иногда более сильное, чем первое, а иногда менее сильное. Заклинание должно быть произнесено без сбоя, каждый раз в верное время, без единого пропуска.

5. Как только в небе появится молния, немедленно идите к месту, где спрятан ваш хрустальный флакон. Если вы выполнили все предыдущие шаги без ошибок, то найдёте в нём глоток зелья кроваво-красного цвета.

6. Крайне важно сразу же перейти в большое, безопасное место, где ваше превращение не сможет никого потревожить или подвергнуть вас физической опасности. Направьте кончик вашей волшебной палочки к сердцу, произнесите заклинание «Amato Animo Animato Animagus» и затем выпейте зелье.

7. Если всё прошло правильно, вы почувствуете жгучую боль и интенсивное двойное сердцебиение. К вам на ум придёт форма существа, в которое вы вскоре превратитесь. Вы не должны проявлять какого-либо страха. Сейчас уже слишком поздно, чтобы избежать того изменения, которое вы желали.

8. Первое превращение обычно неприятное и страшное. Одежда и такие предметы, как очки или украшения, сольются с кожей и станут шерстью, чешуёй или рогами. Не сопротивляйтесь и не паникуйте, иначе животный разум может пересилить человеческий, и вы сможете совершить какой-нибудь глупый поступок, например, попробовать сбежать через окно или напасть на стену.

9. Когда ваше превращение завершено, вы должны почувствовать себя физически удобно. Настойчиво рекомендуется, чтобы вы сразу же подобрали свою волшебную палочку и спрятали её в надёжном месте, где вы сможете её найти, когда вернётесь к человеческому виду.

10. Чтобы вернуться к человеческому виду, визуализируйте себя в виде человека так чётко, насколько это возможно. Этого должно быть достаточно, но не паникуйте, если превращение не происходит сразу же. Продвинутые анимаги могут превращаться без палочки».

      — И что интересного ты прочла? — за ее спиной оказалась пожилая миссис Гилмор.       Это была высокая женщина с аристократической внешностью, которую не портили даже морщинки, скопившиеся на ее лице: высокий прямой лоб, нос с легкой горбинкой и большие темно-зеленые глаза, как у самой Эвелин. Ее темные волосы, в которых давно уже поселилась седина, были убраны в тугой пучок, скрывающийся за кремовым чепчиком с кружевами.        — «Анимаги», — прочитала она, зажав у глаза монокль. — Будешь пытаться?        — Нет, — засмеялась Эвелин, захлопывая книгу. — Просто балуюсь, не всегда же читать те романы, что ты мне дала. Иногда надо брать паузу…        — Правильно, — заметила Фредерика, присаживаясь рядом с внучкой. — Не надо брать пример со старого Фредерика… Его седое чудовище столько пакостей натворило в свое время… У нас еще урок танцев, если ты не забыла. Буду ждать тебя в гостиной.       Добравшись до просторной гостиной, где из граммофона играла опера, мистер Гилмор, переодевшийся в свой лучший парадный костюм, ждал дам, покуривая трубку.        — Фредерик, как Вам не стыдно при дамах курить? — шуточно одернула его женщина, проходя мимо супруга и садясь на высокий стул рядом с аппаратом. — Настоящая маггловская дрянь! Эвелин, помнишь все?       Часто закивав, Ив выпрямилась, становясь напротив мужчины.        Фредерика постучала палочкой по граммофону, и мелодия сменилась вальсом.       — Начинайте! — миссис Гилмор взмахнула еще раз, и в комнате зажглись свечи.       Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…        Дед с внучкой закружились по всему залу. Переставляя ноги, Ив смотрела через плечо мистера Гилмора, как на лице бабушки расцветала улыбка, делая ее лицо еще прекраснее.       Музыка стихла, и запыхавшиеся пара упала на стулья.       — Давно я так не танцевал, — сказал мужчина, смотря на свою жену. — Не хотите ли Вы одарить меня одним танцем? — наклонившись к ее руке, оставил легкий поцелуй.        — Эвелин, — позвала ее бабушка. — Учись, как надо отказывать назойливым поклонникам, — аккуратно вытащив из плена мужских ладоней руку, Фредерика, отводя взгляд, произнесла. — Прошу простить меня, но я пообещала первый танец другому.       — Если Вы того желаете… — пробормотал он сквозь зубы, потянувшись за трубкой.       — Теперь моя душа будет спокойна, отправляя тебя в высшее общество, — миссис Гилмор встала со своего места, останавливаясь около внучки и поглаживая ее по голове, наклонилась к ней. — Сразишь наповал какого-нибудь аристократа, придешь к нам, к своим старикам, а на пальчике — бриллиант.        Мистер Гилмор, подслушивающий женский разговор, резко повернулся, выпуская из носа клубы едкого дыма.       — А сейчас есть ли у нашей юной леди, кто на примете? Никогда не поверю, что в Хогвартсе не осталось настоящих аристократов.        — Из кого только выбирать, — задрав ногу на ногу, младшая Гилмор сгорбилась. Немного поморщившись, смотря, как бабушка недовольно покачала головой на ее маленькую выходку, продолжила говорить. — Блэки, Поттеры, Розье, Эйвери, Нотты — какое разнообразие! Один лучше другого! Все как на подбор...       — А я слышала, что внуки Арктуруса Блэка настоящие красавцы…ты же с одним из них учишься? — бабушка прищурилась. — Сириус, кажется? Он же у них старший?        — Никакой он не красавец, — раскрасневшись, фыркнула Ив, еще больше сгорбившись. — Смазливый, не более. Он даже не симпатичный, так… ничего хорошего…Высокомерный и глупый.        — Я так же говорила про твоего деда. Ох, как он мне не нравился в школьные года. А на смотринах тем более, я тогда в слезах выбежала из старого поместья Гилморов. Думала, вообще сбегу от маменьки с папенькой, — прошептала Фредерика на ухо внучке. — Не делай поспешных выводов, вдруг все окажется по-другому. Мальчики созревают позже. Иногда к седьмому курсу.        Фредерик с хрустом в коленях встал с удобного стула и, постучав палочкой по граммофону, обратился к Ив:       — А сейчас, моя юная леди, покажите, как развлекается нынешняя молодежь…       И музыка заиграла вновь, но веселенькая, забойная. Вприпрыжку оказавшись в центре комнаты, Ив, не замечая, как застежки неудобного платья врезались ей под ребра, начала танцевать.       — Это не ваш вальс, — обратилась она к деду, держа его за руки, чтобы тот хоть как-то начал энергичнее двигаться. — Плечами, плечами! Вот так!       Движения Эвелин резки и быстры, она то кружится, то останавливается, изгибая причудливо руки и ноги.       — Какой кошмар, — тихо, себе под нос, смеялась миссис Гилмор, любуясь, как внучка и муж прыгали по залу. — Только бы в свете такого не вытворила.

***

      С самого утра спальню Эвелин охватил настоящий вихрь — не просто беспорядок, а шумный, хаотичный парад, где скрип половиц сливался с шелестом парчи, хлопками зачарованных простыней и звонким цоканьем домовичьих пяток. Казалось, комната жила своей, совершенно безумной жизнью, и Эвелин в этой жизни играла главную — но совершенно нежеланную — роль.       Она стояла в центре, как жертва древнего ритуала. Босая, в тонкой ночной сорочке, прилипшей к коленям от сырости, с волосами, спутанными за ночь, и глазами, всё ещё полными сна. Не двигаясь, она моргала, не в силах понять, начался ли день или это просто продолжение какого-то особенно язвительного кошмара.       — Стоять ровно, мисс, не дышать! — пискнула одна из старушечьих домових, маленькое сморщенное существо с большими глазами, размером с чайные блюдца. Она всовывала под ноги Эвелин крохотный коврик, который тут же попытался укусить её за лодыжку. — Чтобы пыль не пристала к подолу!       Режиссёр этого утреннего спектакля, миссис Фредерика Гилмор, стояла у распахнутого окна в драматичной позе: в одной руке — длинный маггловский мундштук с тонкой струйкой едкого дыма, в другой — бокал, в котором определённо плескалось не утреннее молоко.       — Ну и мерзость, — фыркнула она, выпуская кольцо дыма в пасмурное утро, где над вересковыми пустошами висели тяжёлые тучи. — Альруна, Альвгьерд, Айобин. Немедленно приведите девочку в порядок, пока я не сожгла весь этот фарс дотла. Волосы — в узел, чтобы ни одна прядь не смела выбиться. Корсет — потуже, осанка должна быть прямой, как палочка из боярышника. Юбки — пышнее. И чтоб всё по моде сезона. Не хочу, чтобы на нас смотрели как на маггловских выскочек.       Домовики, троица мелких, дрожащих существ в наволочках с гербом Гилморов, закивали головами так энергично, что их уши захлопали, как крылья бабочек. Эвелин даже не успела опомниться, как её начали крутить, вертеть, защипывать и пинать по кругу, как тесто на домашнем празднике, которое забыли смазать маслом.       — Работы многовато, — хмыкнула Альруна, хлопая девочку по щиколоткам волшебной щёткой, которая оставляла после себя ощущение покалывания. — Худоба-то какая. Ноги — как палочки для размешивания зелий. Такое и сватать стыдно. Ни одного здорового ребёнка не выносит.       — Несомненно, — отозвалась Альвгьерд с лестницы, установленной у трюмо. Она втискивала в волосы густую мазь, пахнущую душной смесью роз, лаванды и кошачьего раздражения. — Зато лицо правильное. Гилморы всегда славились профилями.       — И как такое недоразумение родилось у таких красивых родителей… — причитала Айобин, бегая вокруг и помешивая пудру в баночке, которая сама собой подпрыгивала. — Каким младший наследник был красавцем в молодости… а женушка его… А это… — она критически осмотрела Эвелин. — Лицо тёмное, загорелое, как у маггловской девки с пляжа! Пудры побольше, слой толщиной в дюйм. Румяна — персиковые, чтобы скрыть бледность души. Губы… м-м, пусть будут малиновые. И венок — пусть будет венок. Боярышник колючий. По моде.       — Все запасы мои используйте, — отстранённо сказала миссис Гилмор, сбивая пепел с подоконника прямо на дорогой ковёр, где он прожёг маленькую дырочку. — Хочу, чтобы к моему возвращению она была готова. И чтобы ни слова. Ни. Одного. Возражения не принимаются.       Работа закипела. Альвгьерд методично выдёргивала из головы каждый непокорный локон, как будто мстила за всю свою многовековую службу. Айобин лупила по лицу пуховкой с такой силой, что Эвелин начинала терять ориентацию в пространстве. Нос запершило от пудры, рот пересох.       — Держитесь за стол, мисс, — предупредила Альруна, которая тем временем рывками тянула шнуровку корсета.       — Зачем мне за стол… — Эвелин недосказала. Воздух резко выдавило из груди. — А-а-а-а! — выдохнула она с надрывом, хватаясь за край туалетного столика, где лежали флаконы с зельями красоты. — Вы что творите?! Меня сейчас пополам перетянет! Рёбра трещат!       — Потерпите, пожалуйста, — пролепетала домовик, сжав губы. — Таков крой, модный, шёл из Парижа, от мадам Малкин…для особых случаев...       — Верните его обратно, — сипло выдохнула Эвелин, хватаясь за спинку стула, чтобы не упасть.       Эвелин могла бы поспорить с этим Парижем, но не было сил — ни физических, ни моральных. Через минуту в комнату вбежал ещё один домовик, неся платье, как священную реликвию. Девушку развернули, на неё начали натягивать подъюбники, юбки, что-то ещё, тёплое и слишком шелестящее. Наконец, само платье — тяжёлое, душное, цвета приторно-сладкой розы, с рукавами-фонарями и длинным шлейфом, который тянулся по полу, как петля.       Эвелин подошла к отражению и... замерла. В зеркале на неё смотрело странное существо. Лицо было расплющено пудрой, щёки горели от румян, губы сияли искусственным малиновым. Венок из боярышника торчал в волосах как шипастая корона. Платье делало её похожей на фарфоровую куклу, забытую в шкафу какого-нибудь музея старинной моды.       — Я похожа на гоблина, наряженного в скатерть… — пробормотала она.       — Ах! — вскрикнули эльфы, в ужасе от оскорбления их труда. Айобин даже затопала ножками. — Зовите хозяйку! Немедленно!       Платье, как выяснилось, некогда принадлежало бабушке Фредерике — в ту эпоху, когда та была молода, беспечна и не испытывала необходимости дышать. Узкий корсет стягивал рёбра с такой яростью, будто хотел выдавить из Эвелин душу через ноздри. Юбки шуршали при каждом шаге, словно змея, карабкающаяся на дерево, а венок из засушенных цветов впивался в кожу.       Но хуже всего были туфли. Маленькие, с крошечными каблуками и носами, будто заточенными на фабрике пыток. Они уже натёрли ступни до крови, и каждый шаг отзывался уколами, словно по подошвам ползали дюжины фей с иголками.       Эвелин проклинала всё — и этот балахон, и бабушкину сентиментальность, и себя, за то, что не отказалась раньше. Вокруг неё танцевали девушки в лёгких, почти прозрачных нарядах, которые переливались на солнце, как волны в пруду. Их платья плыли по воздуху, не мешая движениям, а волосы — заплетённые, но живые, не как её, напудренные и залитые фиксирующим зельем до состояния гипса.       Проходящие мимо волшебницы сдержанно хихикали. Некоторые — вовсе открыто. Их взгляды скользили по ней, как лезвие по льду: быстро, холодно, и всегда с насмешкой.       Она старалась не замечать. Держала лицо, как учила бабушка. Но внутри всё кипело. И ей, к стыду своему, представлялось, как чьи-то платья вспыхивают от её злости, как перья на шляпах сгорают в резком всполохе огня, и как в этом хаосе она — единственная — стоит гордо, с дымящимися кудрями, но свободная.       Церемония ещё не началась, а ей уже хотелось убежать.       И тут прямо перед ней выросла фигура в безупречном голубом костюме.       — Прочь уныние, пора веселиться! — с фальшивой жизнерадостностью произнёс парень. Эвелин сразу узнала Уилла Бирна — слишком самодовольная улыбка, слишком беззаботно приподнятая бровь, слишком дорогой запах одеколона. Он поклонился по всем правилам этикета и, коснувшись губами её руки, заметно сдерживал смех. — Вы великолепны, мисс Гилмор. Честно говоря, я даже не сразу вас узнал… под этой тонной пудры. Вы выглядите как портрет, который случайно ожил.       Он хихикнул, прикрывая рот рукой, как будто это могло замаскировать ехидство.       — Мистер Бирн, — с лёгкой усмешкой откликнулась она, прижав к лицу веер из павлиньих перьев. — Домовики старались. Честно, если бы знала, что из меня сделают манекен для магазина исторической моды, сама бы себе сшила платье из наволочки. Хотя бы дышать можно.       — В твоём стиле, — хмыкнул Уилл, поправляя манжеты. — А я не думал, что ты появишься. Не твой масштаб. Ты же больше про книги, чем про балы.       — Бабушка настояла. Семья, кровь, традиции… — она раздражённо повела плечами, и корсет опасно хрустнул — А для меня всё это спектакль с облупленными декорациями. И билеты здесь невозвратные.        — На этом строится всё общество волшебников-аристократов, — в разговор вмешался третий голос. Сириус Блэк вышел из-за колонны, лениво зевая. Его изумрудная мантия, казалось, сама была недовольна выбором владельца. — Вы сегодня выглядите...потрясающе, мисс Гилмор. Хоть раз в жизни — как настоящая девушка. А не как тот мальчишка с метлой.       Он ушёл, оставив за собой след ментолового парфюма и густой смех. Эвелин покраснела, до ушей, стиснув веер так, что косточки затрещали.        — Все настолько плохо? — поправляя рукава платья, начала девушка, забыв про этикет. — Индюк самовлюбленный. Пусть радуется, что вне Хогвартса нельзя колдовать без разрешения Министерства. Превратила бы его в неповоротливого хомяка! — она направила веер в удаляющуюся фигуру Блэка, представляя, как тот обрастает серой шерстью, уменьшается втрое и начинает пищать.        — Если тебе так не нравится твоё платье, — юноша старался игнорировать все ругательства подруги, хотя уголок его рта дёрнулся. — Можешь надеть мою праздничную мантию, я её в доме оставил. Только без обид: твоя спина хрустит как пергамент, который забыли смазать маслом.       — Спасибо, — Ив отмахнулась от друга. — Ничего уже не хочу. Просто побыстрее бы эта...церемония прошла.       — Время усаживаться! — пропела какая-то старушка, проходя мимо молодежи. — Я для кого это говорю? А ну, руки в ноги и ушли рассаживаться. Мистер Малфой не любит ждать.       — Пошли быстрее, пока чья-то бабуля не превратила нас в слизней, — прошептал Уилл.       Заняв свои места: Уилл — со своей семьей, Ив — со своей, чуть поодаль от Блэков, что сидели, как огромное изумрудное пятно, вокруг белых роз, все принялись ждать начало церемонии.       — Смотри и запоминай всё то, что я тебе сейчас скажу, — наклонившись к уху внучки, тихо произнесла Фредерика, пряча их обеих за большим кружевным веером. Её голос был тихим, но острым, как скальпель. — По правую руку от Вальбурги Блэк её два сына: Сириус и Регулус, их ты знаешь. По левую руку — Орион Блэк, её муж. Потом Друэлла и Сигнус, родители Нарциссы, Беллатрисы и Андромеды. И их старшая дочь Беллатриса, та, что во всём чёрном, словно уже вдова. Где-то ещё гуляет её муж, Родольфус Лестрейндж.       Эвелин не ответила. В голове гудело, а в сердце — росло упрямое желание сбежать. Но глаза её неотрывно смотрели вперёд.       — А где же еще одна сестра?       — Андромеда больше не относится к семейству Блэков, всем это известно, — голос бабушки стал ледяным. — Пару лет назад ужасный скандал разнёсся по всей магической Британии. Она сбежала с магглорождённым. Вышла за него замуж. И больше никто ничего о ней не знает. Она мертва для нас.        — Они отказались от собственной дочери?       — Таковы законы… Она знатно подпортила им кровь.       Нагретый солнцем шатер наполнили трепетные предвкушения, негромкий говорок сидевших в нем людей, время от времени шипящих на развеселившуюся молодежь стариков и тяжелых взглядов, переглядывающихся между собой семеек. Эвелин, сгорбилась, как только ей позволял корсет, и мечтала испариться.       — А нельзя уйти отсюда? — прошептала она, смотря с мольбой на миссис Гилмор. Но ее просьба утонула в общем вздохе, вырвавшемся у всех гостей, когда в проходе появилась Нарцисса.       Запомнилась Блэк, как настоящая леди, что с самого детства все умела и все знала, но в этой утонченной девушке скрывалась настоящая сила. Она плавно прошла мимо гостей в пышном белом платье, обшитом бриллиантами, сверкающими на солнце. Даже Уилл, отрицающий в свое время ее красоту, замер, не отводя взгляда от будущий миссис Малфой.       Сам Люциус, ожидающий невесту, выглядел не так впечатляюще. Что-то неприятное было в его слащавом лице и блондинистых, почти белых, волосах, спадающих на широкие плечи.       — Люциус Абраксас Малфой, берёте ли вы Нарциссу Блэк в жены, чтобы любить и чтить, пока смерть не разлучит вас, и магическая клятва не скрепит союз?       Вокруг воцарилась мёртвая тишина.       — Мы точно на свадьбе? — хмуря брови, зашептала Эвелин. — Это звучит как судебное заседание.       — К сожалению, или к счастью, да, — зевнул Фредерик. — Это ещё не самая плохая клятва. Бывают и кровные.       — Я беру, — голос Люциуса прозвучал уверенно.        — В таком случае я объявляю вас соединёнными узами до скончания ваших дней, — и все присутствующие монотонно захлопали. Звук был сухим, как удары палочек по столу.       — Мерлиновы панталоны, — ругалась себе под нос Ив. — И ради этого стоило столько мучиться? Ради того, чтобы смотреть, как два павлина заключают торговый договор?       Фредерика несильно ударила внучку веером по плечу:       — Еще раз я услышу от тебя бранные слова…       — Ну-ну, голубка моя, — попытался успокоить ее мистер Гилмор. — Не стоит при гостях отчитывать ребенка. Мы же не Блэки. Мы позволяем себе немного жизни.       — Хорошее же ты выбрал сравнение… Я уж лучше сама буду мучиться от Круциатуса, чем на своих детях его применять…        — Леди и джентльмены, — провозгласил тощий маг с зеленоватым лицом. — Прошу всех встать!       Все встали. Эвелин, расправляя складки помявшегося платья, старалась держать улыбку на лице, чтобы не опозорить родственников. И без того она сегодня отличилась из-за своего длинного языка.        Зеленолицый взмахнул палочкой, и стулья, на которых сидели гости, грациозно взвились в воздух, матерчатые стены шатра исчезли — теперь все стояли под навесом, державшимся на золотистых столбах, и прекрасный, залитый солнечным светом сад обступил гостей со всех сторон. А следом из центра шатра пролилось жидкое золото, образовав посверкивающий танцевальный настил, висевшие в воздухе стулья расставились вокруг маленьких, накрытых белыми скатертями столов, приплывших вместе со стульями на землю, а на сцену вышли музыканты в черных костюмах.       — Не забывай, ещё танцы, — с мягкой, почти лукавой улыбкой напомнила Фредерика, наблюдая, как лицо её внучки мгновенно потемнело, словно небо перед бурей. — С каждым, кто пригласит — будь мила, доброжелательна. Улыбайся. И, ради Мерлина, выпрями спину, а то будто мешок картошки несёшь. Ты представляешь семью Гилмор.       Эвелин, вжав плечи, как будто сама спина услышала упрёк, присела за столик. Сделала это ловко, почти театрально — в нужный момент, прикрывшись складками скатерти, ловко стянула туфли, как врага с осаждённого бастиона. Её лицо, несмотря на пудру, излучало усталость.       — А если никто не пригласит, я ведь могу просто… отдохнуть? — шепнула она, растягивая губы в призрачной улыбке. — Честно, бабуля, я это уже предсказала… в зеркальном шаре. Видела: я, одна, в углу, как мебель, и у всех танцы-танцы…       В этот момент оркестр взял первую ноту. Скрипки и виолончели всплелись в лёгкий, торжественный вальс. Все взгляды обратились к паре, вышедшей в центр: Люциус с его идеально зализанными волосами, и Нарцисса — ослепительно-белая, как ледяная роза. Они закружились, скользя по мрамору так, будто и правда были созданы не для земли.       — Удачи тебе, Ив, — раздался голос за спиной, и на острое плечо лёг дружеский хлопок. Уилл, сияя как новенький галеон, обогнул её и уже через мгновение стоял перед рыжеволосой девицей в лазурной мантии. Поклонился. Взял за руку. Танец начался.       Эвелин прищурилась.       — Ну и катись, предатель, — пробормотала себе под нос, осматривая ближайшие столики, где напудренные девушки жеманно вздыхали, пряча взгляд, стоило лишь к ним приблизиться кавалеру. Она стянула перчатки — пусть дышат руки. В груди шевелилась досада, похожая на колючее растение.       Пары стекались на паркет, подхватываемые ритмом, как листья — течением. Эвелин сидела. Один вальс прошёл. Второй. Улыбки вокруг становились шире, смех — звонче, а в ней что-то сжималось, как будто этот корсет вгрызался не только в талию, но и в душу.       Она перевела взгляд на Уилла — он все танцевал с той самой рыженькой. Девчушка посмеивалась, глядя на него снизу вверх, а лазурная мантия плавно кружилась вокруг их ног. Всё это выглядело так… легко. Не как её платье. Не как её вечер.       Музыка сменилась, пары начали перетасовку. Эвелин снова осталась одна.       — Не желаете потанцевать? — раздался где-то сбоку сипловатый голос. Рядом оказался плотный мужчина в возрасте, с красным лицом и редеющей шевелюрой. На его мантии блестели ордена, которые выглядели слишком тяжёлыми для такого праздника. Он слегка поклонился, протянув ей руку, покрытую волосами.       Ив чуть не подпрыгнула.       — Н-нет, — запнулась она. Все уроки миссис Гилмор, все отрепетированные реверансы и правила общения с кавалерами вмиг испарились, как зелье на сильном огне. — То есть… спасибо, но… я не танцую. Сегодня. Или… — она поискала слова, будто они спрятались где-то под столом вместе с туфлями. — Я бы с радостью, но не с вами. То есть вы… вы просто найдите кого-то, кто вам больше… подойдёт. По возрасту.       Мужчина нахмурился и, поджав губы, удалился, тяжело ступая.       Эвелин откинулась на спинку стула и прикрыла глаза.       Даже пройтись здесь было нельзя. Никаких уголков уединения, никаких балконов, где можно вдохнуть полной грудью. Только танцы. Или пустые разговоры с девушками, от которых пахло порошком и скукой.       "И всё ради чего?" — подумала она, с усилием удерживая на лице улыбку, за которой пряталась усталость, обида… и маленькая, тихая злость.       Вскочив с места, Ив не забыла прихватить с собой туфли — в кулаке, как трофеи. Босиком, не оборачиваясь на хихиканье за спиной, она вышла из шатра, оставляя позади музыку, духи и лицемерие.       Быстрее, дальше… От всего этого напудренного мира. От внимательного, сверлящего взгляда бабули, от смешков напыщенных красавиц, чьи платья стоили больше, чем весь дом Исаака. В укромное местечко…       Она быстро взбежала по широким мраморным ступеням, ведущим в главное поместье Малфоев. Босые пятки ступали по холодному, полированному камню легко, стремительно, почти гневно, оставляя на нём едва заметные следы. Входная гостиная, куда она ворвалась, встретила её прохладной тишиной и запахом воска. Высокие стены были украшены гирляндами из душистых белых роз — создавалось впечатление, будто весь этот каменный колосс пытался прикинуться райским садом, чтобы скрыть свою истинную, холодную сущность.       С шумом и без всякой грации она опустилась в глубокое бархатное кресло цвета тёмной сливы — словно с высоты упала стопка тяжёлых фолиантов. Длинное, изысканное платье тотчас дало о себе знать: корсет туго стянул рёбра, а множество слоёв нижних юбок внезапно показались невыносимо громоздкими. Туфли на каблуке, которые она так ненавидела, с глухим стуком рухнули на ковёр рядом с несуразным венком, вплетённым в её волосы — он жёг кожу на висках, будто раскалённый обруч.       Как же хотелось избавиться и от самого платья. Просто содрать его, как надоевшую маску, как змеиную кожу, которая больше не нужна.       «После такого номера бабушка, пожалуй, лично сотрёт меня в пыль, — мрачно подумала Ив и провела ладонью по лицу, чувствуя, как осыпается пудра. — Или превратит в жабу. Жабу в свадебном платье. Это было бы иронично».       — Мерлинова борода, — пробормотала она, заметив пустые запястья. — Я ещё и перчатки где-то обронила. Просто вечер катастроф. Сначала волосы, теперь это. Что дальше? Меня укусит праздничный торт?       — Не ты одна так думаешь, — раздался ленивый голос из затемнённого угла. Она вскинула голову — там, в тени, развалился в кресле Сириус в нелепой зелёной мантии, больше похожей на шутовскую.       — Про свадьбу, если не догадалась, — уточнил он с кривой ухмылкой, указывая подбородком в сторону шатра, откуда доносилась приглушённая музыка вальса. Звук был таким далёким, словно доносился из другого конца озера.       — Я тебя прекрасно поняла, — отрезала Ив, снова откидываясь в кресло и чувствуя, как бархат приятно холодит спину. — Но отсюда я никуда не уйду! Я тут сижу и буду сидеть дальше! — заявила она с вызовом, закатывая рукава платья. Её белые, тонкие руки, украшенные лишь парой простеньких нитяных фенечек, выглядели дерзко и неуместно в этой обстановке, но по-своему красиво. — Желательно без твоего общества. Найди другую комнату для своих размышлений. Уверена, в этом доме полно тайников для беглых наследников.       Блэк лишь рассмеялся и наклонился вперёд, лукаво взглянув на неё.       — Не беспокойся, мисс Гилмор. Мешать не стану. Только, пожалуйста, не начинай здесь раздеваться — вдруг кто-нибудь из домовиков или, что хуже, твоя почтенная бабушка зайдёт и подумает, что мы тут… уединились для приватной беседы. А репутация Блэков и так висит на волоске, не стоит добавлять сплетен о «непристойном поведении в гостиной Малфоев».       — Уединились? Я? С тобой? — фыркнула Ив, чувствуя, как щёки предательски теплеют. — Да никогда в жизни. Скорее я стану балериной!       — Тогда давайте просто насладимся тишиной... — предложил он, откидываясь назад и закрывая глаза.       - Так я тебе не мешаю?       — Ни капельки. Ты тише, чем портреты в этой комнате. А это достижение.       — А если я всё-таки сниму это дурацкое платье?       — Вот тогда и начнётся настоящее веселье, — усмехнулся он, и в его взгляде мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее азарт. — Но имей хоть чуточку совести перед моим неокрепшим разумом. Хотя… — он сделал паузу, раздумывая. — Можешь, конечно, встать на руки, запеть гимн «Хогвартс — любимый наш дом» на латыни или разбить эту хрустальную люстру. Всё сойдёт. Мы, как я понимаю, в одной лодке? Этот бал — сплошное, вымученное лицемерие для нас обоих.       Ив вздохнула, устало откидываясь на спинку кресла. Напряжение, которое держало её весь вечер, начало медленно отпускать, словно кто-то открыл кран.       — Увы, но в этом есть доля правды. Большая доля. Мои считают, что такие вечера укрепляют связи. Я считаю, что они укрепляют только желание сбежать в маггловский Лондон.       В комнате повисла хрупкая, но уже не такая напряжённая тишина. Её нарушало лишь далёкое эхо музыки и треск догорающих поленьев в камине. Сириус взглянул на её лакированные туфли, одиноко валявшиеся на ковре, потом снова на неё — на её сдвинутые брови, на размазавшуюся микстуру красоты под глазами, на упрямо сжатые губы. Наконец он сказал, и его голос прозвучал тише, серьёзнее:       — Слушай, Гилмор... прости меня.       Ив вскинула брови. Она почти физически ощутила, как в комнате на секунду стало тише.       «Сириус Блэк умеет извиняться? Это уже бал превращается в парад невозможностей».       — Простить тебя? — переспросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — За то, что ты неотёсанный, высокомерный идиот с манией величия? За то, что превратил мою голову в гнездо феникса?       — И за это тоже, — он усмехнулся, но улыбка была мягкой. — Но вообще… за волосы. В прошлом году. Я знаю, ты поняла, что это был я. Рем как-то проболтался, что видел тебя с Пасс в лазарете после… того случая. Это был… дурацкий, жестокий порыв. Да, я идиот. Тут, как говорится, без вариантов. Джеймс сказал, что это было перебор. Даже для нас.       — Я тоже была неправа, — тихо проговорила Ив, комкая юбку. — Всё это я начала…месть за месть. Так что извиниться должна была первой я.       — Брось, — отмахнулся он. — Краска смылась за три дня, если верить слухам. А волосы… — он запнулся, неожиданно смутившись, что было для него крайне нехарактерно. Он вдруг понизил голос до едва различимого шёпота, словно боялся, что стены имеют уши. — Волосы у тебя были красивые. Я помню, как ты выглядела на первом курсе. Клянусь Мерлиновыми кальсонами, я даже тогда, в самом начале, не мог иногда оторвать глаз, когда ты проходила мимо по коридору, вся такая… красивая. Как будто светишься изнутри.       Ив почувствовала, как сердце пропустило удар. Она засмеялась, чтобы скрыть смущение, и в её смехе не было и тени обиды.       — О, так я тебе нравилась? Мистер Блэк признаётся в симпатиях? Стоит ли мне ожидать сову от твоей матери с проклятием?       — Не «нравилась»! — тут же отмахнулся Сириус, и его уши слегка покраснели, что было заметно даже в полумраке. — Я просто сказал, что ты тогда была… очень красивая! Это констатация факта, а не признание! Не делай из этого проблему. Я просто… хотел, чтобы ты знала. Что мне жаль.       — Если ты дашь священную клятву больше никогда не лезть к моей голове с какими бы то ни было зельями или ножницами, — сказала Ив, и её улыбка стала шире, почти озорной, освещая комнату лучше камина. — То я обещаю, что к пятому курсу они снова отрастут до приличной длины. Может, я снова тебе понравлюсь? Как факт.       Сириус смотрел на неё, на эту странную, внезапно расцветшую улыбку на её обычно серьёзном лице, и что-то в его собственном выражении лица изменилось. Стало теплее.       — Танцевать хочешь? — вдруг спросил он, вставая и протягивая руку.       Ив посмотрела на неё, не зная, смеяться ей или смущаться.       — За перемирие, — добавил он серьёзнее. — И за то, что мы не сбежали. Пока что.       — Тут ни музыки, ни граммофона, — заметила она, хотя уже начала подниматься. Юбки зашуршали протестующе. — Как ты собрался танцевать? Вальс без музыки — это как зелье без огня. Бессмысленно.       — Не нужен он нам, — ответил Сириус, чуть приподняв бровь. — Музыка внутри. Или ты забыла уроки профессора Флитвика?       Она вложила ладонь в его — тёплую, уверенную. Его левая рука мягко опустилась на её талию.       — Мы что, правда будем танцевать вальс? — удивилась Ив, чувствуя, как холод пола перестаёт беспокоить босые ноги. — Учти: я не упущу возможности наступить тебе на ноги. Это будет месть за волосы.       — Согласно «Правилам этикета», которые моя мать читала мне перед сном вместо сказок, бал начинается с вальса… — прошептал он, делая первый шаг.       — А наш бал, на минуточку, уже заканчивается, — прищурилась она, глядя, как он улыбается.       — Для всех — да. Но для нас он только начинается.       И под сводами гостиной, где розы прятали стены, в тишине, полной несказанных слов, они начали танцевать. Без музыки. Без зрителей. Только двое, уставших от чужих ролей, нашедших передышку в этой комнате без звуков — в комнате, где начался их маленький, но важный бал.