Шалость не удалась, или Ещё одни Мародёры

***

      Во время большой перемены гриффиндорцы сошли с ума. Видимо, новость о рождественском бале настолько взбудоражила их разумы, что они решили нажиться и на этом.              Следующим уроком — трансфигурация профессора МакГонагалл. В конце коридора столпились возбужденные одноклассницы, и Эвелин на время отвлеклась от своих мрачных мыслей.       — Приглашения на бал, — на весь коридор кричал Питер, тряся в руках увесистую коробку, заполненную розовыми конвертиками. — Приглашения на бал. Девушки, погодите, счастливых конвертиков всего пять…              Проходя мимо сошедшей с ума толпы, Эвелин заметила:              — До рождественского бала еще больше месяца…              — А я была бы не прочь попытать удачу, — улыбнулась Марисса. Ее идеи с приглашением Сириуса с каждым днем становились все красочнее и красочнее.              — Оу, тогда мне точно надо добраться до мальчишек, — вытянув голову насколько могла, Ив пыталась найти хотя бы вечно смеющегося Исаака. Ведь где-то рядом он бродил…              Девушки все это время, бесконечно тянущийся час, толкались в коридоре, подпирали стенки.       Уходить никто из них не хотел, так как надеялись, что заветный конвертик окажется именно у них в руках. Но время шло, минутная стрелка часов на стене в коридоре медленно описывала круги на циферблате.       Еще никто с противным визгом не открыл свой конверт и не увидел заветного имечка. Коридор постепенно пустел, а девушки, как неприкаянные, слонялись по его углам. Время от времени, пока в коридоре не было посторонних, они сидели прямо на полу, подложив свои книжки и тетрадки.       А часы всё тикали…              Питер, как заколдованный оловянный солдатик, стоял и твердил одну и ту же фразу:              — Приглашение на бал. Не упустите свой шанс. Счастливых конвертиков всего лишь пять. Попытай удачу или превратись в курицу…       

***

            Розыгрыш, несомненно, удался.       За ужином Большой зал взрывался смехом, визгами и кудахтаньем. Девушки, получившие загадочные розовые конверты, открывали их с волнением в глазах, но вместо романтических признаний находили там пустую бумагу… и в следующее мгновение их постигала участь, достойная греческой трагедии: носы вытягивались в клювы, волосы превращались в перья, а головы съёживались до размеров тыкв. Они кудахтали, метались по залу, пытались что-то сказать — но вместо слов вылетало только птичье карканье.       — Ты же не собираешься превращаться в курицу? — схватившись за плечи Эвелин, серьезно спросил Исаак, разглядывая и без того крючковатый нос в россыпи веснушек.              — У меня даже этого конверта нет. Отвянь, — буркнула она и, вывернувшись из его рук, села обратно к столу.              В этот момент к ним подбежал Джеймс Поттер. Он сиял, будто только что выиграл Кубок Хогвартса в одиночку. Его волосы были ещё более взъерошенными, чем обычно, а очки съехали на кончик носа. В его руках блестели два последних конверта, испускающих лёгкое золотистое сияние. Он, преисполненный величием, протянул их Эвелин и Мариссе, словно вручая награды за храбрость.              — Последние, — предупредил он девушек. — Я даже обманывать вас не стану, подписанные конвертики у нас были… Только вот у кого они?              Сириус заливисто хохотал своим лающим смехом, давясь слезами. Питер как-то похрюкивающе хихикал. Римус беззвучно смеялся, понурив голову, будто за проявление эмоций ему назначат наказание.       Даже правильная Лили Эванс, и та хихикала и перебрасывалась репликами с Марлин МакКиннон, указывая на первокурсницу, у которой вместо волос вырос гребень.       — Я даже открывать его не собираюсь, — как только Джеймс повернулся к ним спиной, произнесла Ив, внимательно взглянула на конверт, который держала в руках.        Обилие блесток, казалось, обещало нечто совершенно безумное. Она знала, что в таких ситуациях лучше не испытывать судьбу. Вокруг стоял смех, шутки, а в воздухе витала атмосфера легкой паники, смешанной с восторгом.              — А может все-таки попытаем удачу? Мы ведь даже не знаем, что там? Вдруг и повезет?       — Я не хочу превращаться в курицу, — мрачно ответила Гилмор, совершенно не готовясь стать частью этой безумной игры. Её взгляд упал на Исаака, который делал вид, что очень заинтересован содержимым своей тарелки.       — А если ты не откроешь, то будет просто еще один месяц ожидания, — Марисса, не дождавшись ответа от подруги, распечатала конверт. — Да. Я так и знала, — радостно завизжала она на весь Большой зал. — Я иду на бал с Сириусом Блэком!              Ив, следом за подругой, решила открыть и свой конверт, превращение в курицу ее уже не так сильно пугало, после известия, с кем Марисса идет на бал, и внимательно изучила его содержимое.              Глаза расширились от удивления, когда она прочла имя своего партнера — Римус Люпин. Только вот пищать от радости и сообщать каждому, что было в ее конверте, она не стала. Пусть все думают, что сейчас Гилмор превратиться в курицу.              Сразу после ужина она направилась было к выходу, но что-то в происходящем не давало ей покоя. Слишком много смеха. Слишком показная радость. Слишком громкие мародёры.       Вернувшись в Большой зал, она застала их всё в той же компании. Смеялись, пародировали куриц, обливали друг друга соком тыквы, притворялись, будто не могут перестать кудахтать.       Но в этом смехе было что-то наигранное. Что-то… натянутое.              Нависнув, как громовая туча в ясный день, над компанией гриффиндорцев, девушка твердо сказала, оглядев каждого:              — Надо кое-что прояснить.              — Конечно, конечно, — подхватил Джеймс, хлопая Римуса по плечу так, что тот чуть не подавился. — Вот твой партнёр. Он отвечает за твой конверт. Мы тут ни при чём. Чистая случайность распределения.              — А нам, мисс Гилмор, — подхватил спектакль Сириус, вставая и отряхивая крошки с мантии. — Пора идти. Только передайте моей партнерше по танцам, чтобы не надевала зеленое, у меня на него аллергия.              — А моей партнерше, — проснулся Питер, которого уже за уши оттягивала из-за стола.              — У тебя нет партнерши, Хвост…              Как только за хохочущей троицей закрылись дубовые двери, Эвелин села напротив Римуса. Разговор обещал быть не простым.              — И как вы додумались до такого безобразия? — спросила она, кладя конверт на стол.              Юноша потёр переносицу и грустно улыбнулся.              — Я правда хотел пригласить тебя на бал. Не таким способом… Помнишь, в прошлый четверг я подходил к тебе в библиотеке?              — И?              И правда, в тот самый четверг Эвелин снова застряла в библиотеке, окружённая башнями учебников, свитков и чернильниц. Она корпела над эссе по обезоруживающим чарам — семидесятипятидюймовая каторга, конечно, не для неё, а для Исаака, который по какой-то причине считал, что «Гилмор пишет лучше».       "Конечно, пишу. Особенно, когда у кого-то лапы не из плеч", — мысленно фыркнула она, выводя аккуратный абзац о технике «Экспеллиармуса».       До окончания эссе не хватало буквально пары дюймов, когда напротив бесшумно сел Римус, склонив голову на бок, будто наблюдал за каким-то диковинным зверем. Он был весь какой-то довольный собой и, не теряя времени, начал:       — Погода сегодня такая... рождественская, да? Лёгкий морозец, леденцы с корицей в коридоре, новогодняя магия в воздухе…       — Люпин, — не отрывая взгляда от свитка, процедила Ив. — Ты сейчас серьёзно?       Он прищурился, продолжая как ни в чём не бывало, хотя пальцы нервно барабанили по столу:       — А этот ободок, который ты вчера носила… с засушенными васильками. Очень…необычный, в хорошем смысле. Сказочный. Тебе идет.       Эвелин резко отложила перо. Чернильная клякса осталась на последнем дюйме.       — Ты о чём вообще? — выдохнула она, сверкнув глазами. — Если ты просто пришёл поболтать, иди к Поттеру. Я занята!       Римус на мгновение замялся, будто собирался с духом, потом хмыкнул:       — Ну… я уже тогда подумывал пригласить тебя на рождественский бал. Но побоялся, что ты откажешь. Если скажу прямо.       Тишина между полками стала слишком плотной.       — Что? — Эвелин моргнула. — А Сириус? Он обычно за компанию идёт, ты ведь не один в этой игре, да? Вы же везде вместе.       — В этих конвертах было всего два имени, — пожал плечами Люпин.       Эвелин вскинула брови. Значит, её подозрения подтвердились. Интуиция не подвела. Джеймс в это точно не ввязался бы. А если Лили отказалась… его на празднике вообще не будет. Значит, остались только двое — Люпин и Блэк.       — Моё и Сириуса. Вот и всё, — подтвердил Римус, а затем добавил, заметив, как на лице Эвелин проступает легкое возмущение: — Но ты не волнуйся, я не из тех, кто строит планы на романтический вечер. Ты мне просто… нравишься. Как человек. Не как девушка. В смысле, ты красивая, но...нам просто будет приятно провести время.       — Лестно, — хмыкнула она. — А хоть танцевать-то умеешь? Вальс, например?       — Сама проверишь на балу, — его щеки слегка зарделись, но он не отводил взгляда. — Обещаю, будем позорно выглядеть вместе. Это как минимум — честно. Я наступлю тебе на ногу, ты наступишь мне. Квиты.       Улыбка появилась на её губах сама собой. Может, всё это и выглядело нелепо: конверты, курицы, — но всё же… что-то было в этом вечернем предложении правильное. Тёплое.       "На этот раз я не останусь одна".       И как будто в подтверждение её мыслей, дверь библиотеки внезапно распахнулась. Влетели трое: Поттер, Блэк и Петтигрю, как всегда, громкие и немного неуместные. Их голоса эхом ударились о своды потолка.       — Эвелин, — провозгласил Джеймс с театральной строгостью. — Лимит разговоров с Римусом на сегодня исчерпан. Он нужен нам живым.       — Прямо сейчас, — добавил Сириус, сдерживая смех. — Пока он не сболтнул ничего лишнего.       — Детское время закончилось, — щёлкнул пальцами Питер, будто завершал спектакль.       Эвелин не успела ничего ответить, только покачала головой, наблюдая, как Римуса утащили за громыхающие двери Большого зала.       И ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю она так и не задала ему ни одного вопроса.       Только чаще ловила себя на мысли:       "В какую игру они решили сыграть? И главное — зачем втягивают в неё меня?".              

***

              — Да от них проходу нет! — взорвался Джеймс, раскинувшись на своей кровати звездочкой. Балдахин из тёмно-красного бархата нависал над ним, словно небо перед грозой. Он закинул руки за голову и забавно барабанил пятками по потолку, то есть по днищу кровати Сириуса, устраиваясь поудобнее. Сверху посыпалась пыль, смешанная с обрывками пергамента и, кажется, засохшими лепестками каких-то цветов. — В зале — толпа! В коридоре — толпа! В кабинете Трансфигурации — тоже толпа! Даже на поле для квиддича они… как прилипли! Будто на них заклинание Прилипай-ко-мне наложили.       — Как тараканы, — лениво вставил Питер, высовываясь из-под одеяла, как сонная улитка. — Только тараканы хотя бы ползают быстро. А эти… стоят. И смотрят.       — Вот-вот! — подхватил Поттер. — — Я ж надеялся, что куриные перья их остудят! Думал, ну всё, после превращений они поймут намёк. А они будто этого и ждали. Кудахчут, щебечут, роются носами в конвертах, как будто мы золотые билеты в Хогсмид раздаём. Или приглашения на свидание с самим Мерлином.       Сверху послышался тихий смешок и скрип досок — Сириус соскользнул с верхней койки, приземлившись почти бесшумно, как кошка. Он быстро пригладил пижамную рубашку и лениво фыркнул:       — Просто ты бесишься, что они ко мне лезут, а не к тебе.       — Сириус, дружище, по-твоему, это повод для зависти? — Джеймс глянул на него с искренним ужасом, приподнявшись на локтях. Его волосы, как всегда, сопротивлялись любому закону гравитации и здравого смысла. — Эти девчонки смотрят на тебя так, будто ты — волшебное зеркало из сказки, которое покажет, кто следующей станет миссис Блэк. Только вот забывают, что у зеркала, бывает, плохое чувство юмора. И оно может разбиться. Вдребезги.       — Но ведь красивое зеркало, — фыркнул Сириус и шлёпнулся рядом с ним на кровать. Матрас жалобно скрипнул. — И отражает только правду. Которая, кстати, не всем нравится.       — Кстати, о красоте. — Джеймс перевернулся на бок, подпирая голову рукой. Его взгляд стал серьёзным, что случалось нечасто. — Ты же на бал идёшь с Пасс? До сих пор не понимаю, как ты в это вляпался. Уж извини, но она тебя прибьёт за один неудачный шаг. Распишет целый свиток с рекомендациями, как лучше одеться, чтобы вы гармонично друг с другом выглядели. Цвет галстука, высота каблука, угол наклона головы при поклоне… И если надо, придёт сюда, не дай Мерлин, и будет делать тебе праздничную причёску! Волосок к волоску! Серьёзно, Блэк, она тебе шею свернёт за криво завязанный галстук, а потом приклеит обратно заклинанием, чтобы не портить ансамбль.       — У меня были… свои причины, — пожал плечами Сириус, и в его голосе прозвучала тень той серьёзности, которую он обычно прятал за маской беззаботности. Он без предупреждения кинул подушку в Римуса, который делал вид, что читает. — Вот расскажи нам, Лунатик, как тебя угораздило пригласить на бал Гилмор? Это же как пригласить на танец ёжика — колюче, непредсказуемо и с риском для здоровья.       Люпин приподнял бровь над книгой «Тёмные силы: самооборона», как будто только что очнулся из полусна. Страницы шуршали тихо, словно шептались между собой.       — Я?.. Я вроде… не приглашал.       — Пригласил, пригласил, — Сириус скорчил лицо с угрозой в бровях и указал глазами: играй по сценарию, братец. Не подводи.       — А, да, точно, — кашлянул Римус, закрывая книгу и откладывая её на тумбочку, где уже лежала стопка таких же серьёзных фолиантов. — Конечно, пригласил. Она мне… ну, как бы… по росту подходит. И по характеру. Мы оба любим тишину.       — По росту?! — Джеймс заржал. — Ты хоть видел её рядом с собой? Она тебе в подмышку дышит! Без шуток, Люпин, если она наденет каблуки, её голова будет у тебя на уровне пуговицы мантии. Лучше бы ты с Пасс пошёл. По крайней мере, выглядите вместе… как взрослые люди.       — Спасибо, Джеймс, — сухо заметил Римус.       — Я не о внешности! Ну… не только. — Поттер почесал затылок. — Просто Пасс — она организованная, логичная, начисто лишена сумасшедшинки. Это тебе, Люпин. Спокойная гавань. А вот Эвелин — она такая… с характером. Как перец в супе — много не надо, но без него пресно. Подходит Сириусу даже внешне. Эти волосы, нос, взгляд, как у дементоров на выходном… Это комплимент, если что.       — Спасибо, Поттер, — лениво протянул Блэк, качая головой. — Рад, что ты занимаешься сводничеством не хуже, чем квиддичем. Удивительно плохо, но с энтузиазмом.       — Серьёзно, — не унимался Джеймс. — С тобой она бы смотрелась. Она может выдержать твой пафос и даже умудряется отвечать на него хуже, чем ты. Вы как два клинка, только один чуть короче.       — Она меня однажды назвала «причесанной тратой пространства», — ухмыльнулся Сириус.       — Римус, — повернулся Джеймс к Люпину, игнорируя этот момент откровенности. — А ты не хочешь поменяться? Пасс тебе больше подходит. Молчаливая, серьёзная, любит списки и моральные дилеммы. Ну идеально же. Как два учебника на одной полке.       — Я не шкафчик, чтобы меня менять, — буркнул Римус, но без злобы.       — Лучше с кем-то, чем одному, — вздохнул Питер и снова скрылся под одеялом до самых глаз. Только нос торчал. — Никто даже не хочет заговорить. Сразу: «Угу» — и отворачиваются. Может, Сириус, ты подойдешь к какой-нибудь одинокой девочке? Ради всех одиноких Питеров мира.       — А если они сбиваются в кучки, это ещё хуже, — буркнул Римус, пряча фолиант под подушку. Он откинулся к стене, прямо на свой старый маггловский плакат регбийной команды.       — Это заговор, я вам точно говорю! — оживился Петтигрю. — Если так пойдёт дальше, из женского населения останется только профессор Макгонагалл и миссис Норрис. А с ними, как ни крути, на бал не сходишь!       — Хотя Плакса Миртл тоже свободна, — напомнил Джеймс с лукавой ухмылкой, от которой у Сириуса дёрнулся глаз. — Но, увы, она безнадежно влюблена в Сириуса. С тех пор, как он случайно зашёл в туалет для девочек в прошлом году. Она до сих пор пишет ему стихи. На стенах.       — Тогда уж лучше танцевать в одиночку… — фыркнул Люпин.       — Или сразу утопиться в Чёрном озере, — мрачно буркнул Питер, отдёргивая полог кровати и отворачиваясь к стене, словно мир его окончательно предал.       Разговор стих. Только доносилось тихое шуршание одеяла и негромкое, почти невесомое:       — Никто меня не понимает...

***

      Хогвартс постепенно превращался в праздничную сказку. Коридоры украшали колючие гирлянды остролиста, как будто замок сам укутывался в еловой шарф. Свет пробивался сквозь прорези старинных доспехов, играя бликами на стенах. А в Большом зале уже сияли, переливаясь золотыми звездами, двенадцать громадных ёлок — все до одной роскошные, будто сошли с обложки волшебного журнала. По коридорам расплывались запахи ванили, корицы и жареного мяса. А где-то за поворотом пряталась озорная омела — ловушка для тех, кто неосмотрительно шел поодиночке.       — Профессор МакГонагалл велела сдать список до вечера, — строго напомнила Марлин, протягивая пергамент. На нем витиевато переплетались чужие фамилии, как нервные чернильные лозы.       — А если у меня нет пары? — Питер Петтигрю завозился на месте, как мышонок на горячем котле. Он теребил край мантии, и его глаза бегали по залу в поисках спасения. — Я не хочу идти один! Все будут смотреть… шептаться…       — Ты за месяц не нашёл пару? — вскинула брови Маккиннон, взмахнув светлым хвостом. — Тут уже даже совы бы успели найти себе пару на бал.       — Напиши хоть кого-нибудь, — пожал плечами Джеймс, не глядя ставя на пергамент размашистую подпись, от которой чернила почти потекли. — Вдруг Мерлин сжалится.       Он шустро свернул список, протянул его обратно и, довольный собой, потянулся за куском жаркого.       — Всё будет тип-топ! Я решу все ваши романтические проблемы, господа Мародёры!       — Вот и начинается, — простонал Римус, зарывая лицо в ладони. — Если ты за нас взялся, значит, нам конец.       — Какой конец? — подмигнул ему Джеймс. — Завтра ты танцуешь с милой когтевранкой… не отлынивай, капитуляция отменяется.       Тем временем за столом Когтеврана происходило нечто подобное, только с чуть меньшей бравадой, но с не меньшим волнением.       Исаак мрачно бормотал под нос торжественную речь, сверяясь с подсказками, исписанными на руке. Его локоть чуть не касался тарелки с рагу, в котором плавал ленивый горошек. Эвелин и Уильям переглядывались, с трудом скрывая улыбки. Лу и Марисса, как водится, где-то носились, ускользнув от репетиций.       — Ну сколько можно? — Ив ткнула Берда локтем в бок, чуть не смахнув его перо. — Ты сам себе жизнь портишь. Подойди да поговори, вместо этой рыцарской поэмы. Ты же не на турнире выступаешь.       За гриффиндорским столом тем временем начиналось шоу. Девчонки словно сговорились и окружили мародёров плотным кольцом. Поттер уже что-то весело втирал группе пятикурсниц, Римус скромно кивал кому-то через стол, а Сириус… сидел, не обращая ни малейшего внимания на девичьи взгляды и руки, тянущиеся к его вечно растрёпанным кудрям.       Бал требовал героизма. И нервы сдавали даже у стойких.       — Ты отказалась, вот и страдай теперь, — проворчал Исаак, глядя на Эвелин. В его голосе звучала скрытая упрёк, тонкий, как лезвие. — «О, наипрекраснейшая дама, не окажете ли вы честь…», — снова начал он, но Уилл, выучивший текст наизусть, стал подыгрывать, повторяя басом, чем вызвал у друга лишь раздражение. — Хватит! — рявкнул Берд и сбежал на другой край скамьи, уши у него покраснели почти до самой мочки. Он схватил кубок и сделал большой глоток, будто пытаясь запить свой стыд.       — Что ты злишься? — усмехнулся Уильям, наклоняясь ближе. — Я всего лишь показываю, как не надо.       — Легко вам говорить, у вас всё легко, — выпалил Исаак, и в его голосе прорвалась настоящая боль. — Уилл, ты же видишь, как на тебя смотрят. А я кто? Мне разве что альбом "ABBA" раздавать, чтобы кто-то согласился. Я не Блэк. У меня нет этого… лоска.       Слова будто повисли в воздухе, тяжёлые и липкие. Даже Эвелин немного посерьёзнела. Она отложила вилку. Шум за столами сливался в один гул — кто-то смеялся, кто-то обсуждал наряды, кто-то, наверняка, уже строил планы на танцы и поцелуи под омелой.       А Берд сидел один, словно в стороне от этого света, в собственном маленьком мире неуверенности.Исаак посмотрел на свою ладонь с записками. Чернила совсем расплылись. Слова стали нечитаемыми. Как и его планы.       — Хватит. Я иду.       Он направился к столу Пуффендуя. Его глаза всё ещё полны тревоги, но теперь — с толикой решимости.       — Вот он, герой вечера, — хмыкнул Уилл, провожая его взглядом. — Эвелин, повернись. Такое не каждый день случается.       — Только если, чтобы потом дразнить его этим, — засмеялась Ив, обернувшись и подперев щёку рукой. — Один-один, мистер Берд. Игра продолжается.       Она смотрела ему вслед. На его сутулую спину, на растрёпанные волосы, на руку, сжатую в кулак. Он был смешным. Неуклюжим. Надоедливым.       И самым надёжным другом, который у неё был.       — Надеюсь, она не укусит его, — пробормотал Уилл, возвращаясь к своему пирогу.       — Не укусит, — тихо сказала Эвелин. — Это же Исаак.       Но она не добавила: «А я всё равно буду смотреть». Потому что где-то там, за гриффиндорским столом, Сириус Блэк наконец поднял голову. И его взгляд случайно встретился с её взглядом. На одно мгновение. Прежде чем он снова отвернулся к окну, где туман над лесом стал чуть гуще.       Бал ещё не начался. Но игра уже шла. И ставки были выше, чем просто танцы.

***

      Исаак вцепился в потрескавшуюся раковину, опустив голову так низко, что лоб почти касался холодной керамики. В заброшенном туалете третьего этажа было зябко и сыро. Где-то за перегородкой первой кабинки едва слышно всхлипывала Плакса Миртл, чьё унылое утешение капало в уши, как вода из неисправного крана.       — Я тоже никогда не ходила на Рождественский бал… — протянула она печально.       — Потому что все смеются, — хрипло выдохнул Исаак, сжав зубы. Его плечи мелко подрагивали, то ли от холода, то ли от того, что внутри уже нечему было держать форму. — Особенно она. Эвелин. Она смотрит, как я заикаюсь, краснею…как я пытаюсь сказать что-то умное, а получается смешное... и ей, похоже, весело. А я… я выкладываюсь. До последней капли.       Миртл молчала, зависнув над умывальником. Она перестала всхлипывать, словно давая ему возможность не оборваться, выговорить всё, что копилось месяцами, возможно, годами. В её больших, грустных глазах появилось что-то похожее на понимание. Она ведь знала, каково это — быть невидимой.       — А что ты для неё делаешь? — наконец спросила она, мягко. — Кроме того, что смешишь?       — Всё! — выкрикнул он, и голос его эхом отразился от кафельных плиток. Он ударил кулаком по бортику раковины. Звук был глухим, болезненным. — Всё, что могу! Я всегда рядом. Я ждал под дверью больничного крыла три часа, когда она валялась там после своей первой игры, после того бладжера. Я таскал ей сладости, зная, какие она любит. «Шоколадные лягушки», но только тех, у кого карточки с Мерлином, потому что она коллекционирует их тайком. Я слушал, когда она говорила о тактике полёта, даже если это было скучнее, чем лекция по истории магии. Я смеялся над её шутками, даже если они были несмешными, потому что её смех того стоил. Я вытирал ей слёзы, когда она плакала из-за оценок, из-за брата, из-за погоды. Я сижу рядом на уроках не потому, что хочу списать домашку по Зельеварению, хотя признаю, это плюс. Я сижу там просто… просто чтобы быть ближе. Чтобы дышать с ней одним воздухом. Чтобы чувствовать запах её волос — они пахнут яблоками и старой бумагой. Я дерусь, спорю, кривляюсь, веду себя как придурок, лишь бы она смотрела на меня хоть чуть дольше обычного. Чтобы её зелёные глаза остановились на мне. И что в итоге? «Просто друг». Шут. Заплатка. Мальчик на побегушках. Запасная метла, когда основная сломалась.       Он затаил дыхание, как будто только что пробежал марафон. Но слова продолжали рваться наружу.       — Никто не видит её так, как вижу я. Никто, — его голос дрогнул, переходя на шёпот. — У неё есть крошечная родинка у левого глаза — словно соринка, почти невидимая, если не присмотреться. А глаза — не просто зелёные. Они светло-оливковые, с янтарной прожилкой, которая появляется только при свете ламп в библиотеке, когда вечер. Когда она говорит что-то убедительное, у неё дёргается кончик носа. Вот так, — Исаак продемонстрировал, и его собственный нос смешно сморщился. — Веснушки у неё не тускнеют даже зимой, они как звёзды на карте. А губы… у неё губы в форме перевёрнутого сердечка. Когда она улыбается по-настоящему, она прикусывает язык. А когда думает над сложной задачей — чешет нос пером, пока не чихнёт. И этот чих — для неё как знак, будто идея сработает. Она боится игры со Слизерином — потому что до сих пор помнит, как её унесли на носилках. Она ненавидит тараканьи гроздья, говорит, что они выглядят мерзко, но всё равно ест их, когда я приношу, чтобы не обидеть меня. Не любит зиму, красный цвет, романы про любовь, ящериц и чай с бергамотом. А летучие шипучки любит только потому, что это были любимые конфеты её брата, Эдгара. Она любит гадать, хоть делает вид, что не верит в Пифию. Любит шептаться с Мариссой до отбоя, любит какао с двойным зефиром, любит учиться… И она любит нас. Всех. Друзей. Но не меня. Не так. Не как… не как парня.       Он замолчал, закрыв глаза. В темноте век картинки были ярче. Эвелин, смеющаяся над его шуткой. Эвелин, спящая в библиотеке, положив голову на книгу. Эвелин, смотрящая на Сириуса.       Он снова заговорил — тише, с хрипотцой, словно горло пересохло:       — А теперь она идёт на бал с этим Люпином — и он… он нормальный. Хороший. Умный, сдержанный. Он заботливый, у них много общего, и он умеет слушать. А она с ним — спокойная, светлая, уравновешенная. Всё логично. Всё правильно. Вот только….       Он сделал шаг назад и сел на подоконник, вытянув ноги и уставившись в темное окно, за которым медленно сыпался первый, почти неощутимый снег.       — Вот только она не смотрит на него так, как смотрит на Сириуса.       Плакса Миртл замолкла. Даже она знала, что это важные слова.       — Ты не представляешь, как это — видеть это каждый день. Эти взгляды, короткие, быстрые, но такие живые. Как будто кто-то включает свет. Как она к нему поворачивается, когда смеётся, даже если он не шутил. Как следит за ним в толпе, думая, что никто не заметит. А я… я вижу всё. Потому что я всегда смотрю только на неё.       — Может, ты ошибаешься, Исаак, — сказала она тихо. — Может, она и правда видит всё это. Просто… молчит. Потому что боится, как и ты. Или потому что ты стал для неё чем-то настолько близким, что она не знает, как иначе.       Исаак вытер глаза рукавом мантии и устало опустился на краешек старого подоконника.       — Но я не хочу быть просто «близким». Не хочу быть тенью. Я хочу, чтобы она смотрела на меня так же, как смотрит на… ну, не знаю. На кого угодно, только не как на мебель. Мне больно. С каждым днём всё больнее. Как будто внутри растет кактус.       Он замолчал, как будто внутри что-то оборвалось. И лишь спустя мгновение прошептал:       — Как ей это сказать? Как выложить всё, не испугав её? Не разрушив даже того малого, что у нас есть?       Миртл задумчиво качнула головой, словно прокручивая в уме всё, что он только что сказал.       — Просто скажи. Как мне сейчас...Будь собой. Даже если она не ответит тем же… ты хотя бы не останешься в этой пустоте. Невыносимее — только молчание.       Наступила тишина. Паутина в углу колыхнулась от сквозняка.       Исаак медленно поднялся, глядя в треснувшее зеркало перед собой. Лицо было бледным, уставшим, но в глазах снова появилось что-то — не надежда, нет, но решимость.       — Ладно, — сказал он, глубоко вдохнув. — Я попробую. Скажу ей.       Миртл слабо улыбнулась, скрываясь обратно в свою кабинку.       — Удачи, Исаак. Только... будь готов ко всему.       

***

      Четверокурсники толпились по краям украшенного зала, будто кто-то провёл на полу невидимую черту, которую никто не решался пересечь. Девушки жались к одной стене, юноши — к противоположной. Между ними зияло пустое пространство, такое большое и гнетущее, как бездна между двумя мирами. Никто не знал, что делать со своими руками.       Кто-то прятал их в карманы, кто-то держал скрещёнными, а кто-то просто теребил рукава или пуговицы мантии.       — Честно говоря, — прошептала Марисса, склонившись к подруге так близко, что их плечи соприкоснулись. — Я скорее съем ящик сырых слизняков, чем поверю, что кто-то добровольно пошёл с Снейпом на бал.       Она покосилась на угрюмого слизеринца, стоявшего у старинного граммофона, будто гипнотизируя его взглядом. Лицо у Снейпа было, как всегда, каменное; губы — в тонкую, напряжённую линию, а глаза излучали смесь раздражения и презрения, как будто музыка была личным оскорблением. Рядом Филч, подвывая себе под нос, возился с пластинкой, которая скрипела и щёлкала, словно пытаясь сбежать с проигрывателя.       — А Исаак… он вообще в своём уме? — продолжила Марисса, закатив глаза так, что было видно только белки. — Сказать, что ты пойдешь на бал со Снейпом? Это же надо было так пошутить… Это даже не смешно, это жестоко.       — Репетиция обязательна для всех, — вмешалась громким шепотом Берта Джоркинс, появившаяся как по волшебству. Её длинный нос, казалось, первым влезал в чужие разговоры, даже раньше, чем рот. — Или вы думаете, что вы особенные?       Марисса вспыхнула, как сухой порох, поднесённый к огню. Щёки залило горячей волной, ворот рубашки внезапно показался тугим, душным. Она резко отвернулась, сделав вид, что её внезапно заинтересовала трещина в паркете.       — Я просто… — пробормотала она, но замолчала, решив, что лучше не отвечать. Слишком много глаз, слишком много ушей. В зале становилось душно от напряжения.       Когда наконец пластинка перестала скрипеть, и шум стих, в центр неспешно вышла профессор МакГонагалл. Она двигалась так, как будто управляла оркестром, не поднимая палочки. Каждый шаг — строго выверен, каждый взгляд — холоден и точен.       — В канун Рождества мы будем отмечать праздник в Большом Зале, — начала она, её голос звучал в тишине, как удары маятника. — И вести себя мы будем… как воспитанные, взрослые люди.       Она остановилась, смерив взглядом группу учеников, где кто-то хихикнул.       — Я повторю, — чётко сказала она, повысив голос, — как воспитанные. Люди.       В заднем ряду Питер с трудом сглотнул, расправляя плечи. Он только что проиграл Джеймсу конфету, из-за которой теперь ощущал подступающую тошноту. Конфета оказалась рвотной. Он прижал ладони ко рту, но не успел — побледнев, как пергамент, он развернулся и вылетел из зала. За ним тянулись обеспокоенные и, конечно же, весело-удивлённые взгляды.       — Минус десять очков с Гриффиндора, — последовал грозный комментарий МакГонагалл, не оборачиваясь. Она даже бровью не повела.       Из львиного угла донёсся ропот. Джеймс, сдвинув очки с кончика носа, выпрямился, как будто хотел показать, что он, в отличие от некоторых, всё понял и готов слушать. Сириус зевнул, а Римус, заметно смущённый, просто кивнул себе под нос.       — Вы обязаны продемонстрировать лучшие манеры, — продолжила МакГонагалл. — Поверьте, Рождественский бал — это не просто праздник, это… танцы.       Этого было достаточно, чтобы вызвать новую волну беспокойства. Девушки нервно хихикали, то и дело переглядываясь. Парни поспешно отодвигали стулья назад, будто боялись, что танец — это заразно. Кто-то уронил палочку. Кто-то задел штору и запутался в ней.       — Тишина! — проговорила МакГонагалл. — Я буду следить за каждым движением. Каждый ваш шаг — под контролем. Вы не опозорите Хогвартс перед гостями. Мистер Бирн, подойдите.       Наступила тишина. Все обернулись к Уиллу, который выглядел так, будто его только что вытолкнули из поезда. Он встал медленно, словно надеялся, что профессор передумает, и, опустив голову, направился вперёд, под свист и хихиканье, особенно звонкое со стороны Исаака.       — Мистер Филч, включите музыку, — распорядилась МакГонагалл. — А вы, мистер Бирн, положите руку мне на талию. Ведите. Вы ведь умеете танцевать вальс?       — К-куда руку? — выдавил Уилл, глядя в пол, как будто надеялся найти там люк для бегства. Его лицо покрылось пятнами.       — На талию, мистер Бирн.       — К-куда? — переспросил он, словно оглох.       — На талию, — повторила она, выдерживая паузу после каждого слова.       Зал задрожал от сдержанного хохота. Кто-то даже присвистнул. Уилл вцепился в свой галстук, как в спасательный круг, и, зажмурившись, медленно потянул руку вперёд.       Бал еще даже не начался, а желание исчезнуть уже охватило половину зала.       Пара в центре зала двигалась осторожно, как будто по тонкому льду. Уилл, глядя куда угодно, только не на свою партнершу, проклинал все уроки этикета, которые мать заставляла его посещать в детстве. Танец напоминал нечто среднее между построением и полевым испытанием — он делал шаг, МакГонагалл делала шаг, они чуть не наступали друг другу на ноги, и всё это происходило под пристальными взглядами десятков подростков, которым было одинаково неловко и весело.       Некоторые из собравшихся переглядывались, пряча хихиканье за ладонями, другие — наблюдали с растущим недоумением, будто не могли поверить, что профессор действительно танцует. Без особой грации, без флирта, без намёка на романтику — но всё же. Это зрелище само по себе казалось каким-то магическим нарушением правил вселенной.       Где-то сбоку Джеймс, Римус и Сириус уже давились от смеха, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.       — Только не забудь, — прошептал Сириус, давясь от сдерживаемого хохота. — Не применить магию и случайно не телепортироваться в какую-нибудь галактику. Сегодня твоя партнёрша, мистер Люпин, сама Эвелин Гилмор…Береги ноги.       — Если ты сейчас не заткнёшься, я лично вышвырну тебя из окна, — процедил Римус, не отрывая взгляда от Уилла, который всё ещё двигался как человек, случайно оказавшийся в кадре исторического фильма.       — Ну… тогда сразу к Пасс в объятия, — поддел его Сириус.       Не успели они договорить, как голос профессора МакГонагалл разрезал зал:       — А теперь мальчики приглашают девочек. Без исключений. — она звонко хлопнула в ладоши. — Это учебная репетиция. Вперёд!       Но никто не двинулся. Девушки уставились в пол, скромно разглаживая складки на юбках. Юноши притворялись, будто в зале внезапно появилось что-то крайне интересное на полу — трещинка, пылинка, собственные ботинки.       И только один осмелился. Моно — долговязый, нескладный, но явно уставший от паузы — шагнул вперёд и направился через зал, как герой. Он остановился перед Джо Роун, кивнул, как джентльмен в старом романе, и протянул руку. Девушка поколебалась, но всё же вложила в неё свою. Они заскользили к центру, и Моно буквально сиял от гордости.       Это послужило сигналом. Воздух зашевелился. Пары начали собираться. Кто-то двигался уверенно, кто-то — будто шёл к плахе. Девушки, набравшись смелости, теперь сами предлагали руку, а самые смелые даже окружали одного парня сразу, словно на танцевальном поле начался турнир.       — Девушки, — пропел Сириус, резко вскинув голову и вращая взглядом так, чтобы ни одна не почувствовала себя обделённой. — Я тут для всех. Прошу, давайте без драк. Я один, а вас много.       — Это нечестно!       — Да, выбери одну уже!       — Сложный выбор… — драматично выдохнул Сириус, пряча довольную ухмылку.       Тем временем, рядом с Эвелин появился Римус. Он молча протянул руку, и в его жесте была сдержанная вежливость, чуть прикрытая неуверенность.       — Эм… танцы, — пробормотала Эвелин, озираясь, словно надеялась сбежать незаметно. Всё внутри сжалось: вальс был последним, чем ей хотелось сейчас заниматься. Особенно в этих тесных туфельках.       Тем не менее, через пару мгновений они уже двигались по кругу. Обувь скользила по полу так ловко, что никто бы и не подумал, какую боль она ей доставляла. Эвелин, несмотря на невидимую гримасу боли, продолжала улыбаться, как будто ничего не происходит.       — Ненавижу вальс, — призналась она с видом человека, готового к тому, что в ответ услышит целую тираду.       Но вместо этого Римус неожиданно рассмеялся — не громко, но искренне.       — Хорошо, что я научился танцевать буквально на днях, — сказал он, стараясь не наступить на её ногу.       — На днях? — переспросила Эвелин, приподняв бровь. — А с кем же ты репетировал?       — С Сириусом. Он был ужасной партнёршей. Слишком высокий. И плечи, как у квиддичного чемпиона.       Эвелин прыснула со смеху, забыв на мгновение, где находится. Несколько пар недовольно шикнули.       — Итак… шаг, ещё шаг… — бормотал Римус, направляя её осторожно, будто они шли по хрустящему стеклу. — Главное — не смотреть в пол и не наступать на ноги.       — Легко тебе говорить, — прошептала Эвелин, чувствуя, как её ладонь в его руке становится влажной от волнения. — Я и то, и другое делаю виртуозно.       Он усмехнулся, но ничего не ответил. Ему самому всё ещё было неловко, но он держался. Танцевал сдержанно, без излишних движений, зато с искренним старанием. А Эвелин хоть и старалась сохранять хладнокровие, но её дрожащие, тёплые ладони выдавали волнение сильнее любых слов.       Сириус, конечно, преувеличивал, описывая танцевальные навыки друга как «катастрофу». Но и до уровня чемпиона Люпину было далековато.       Зато танец, как ни странно, получался… почти приятным.              Сириус стоял у стены, мрачно уставившись в пол, как будто в каменном узоре можно было разглядеть ответы на все вопросы жизни. Его когда-то восторженные поклонницы теперь кружились с другими, а он, оставленный наедине с самим собой, выглядел неожиданно потерянным. Поджав губы и заложив руки за спину, он молча наблюдал за танцами, изредка отмахиваясь от прядей волос, падавших на глаза.       Рядом с ним внезапно появился Джеймс, на удивление целый и почти невредимый после короткой, но бурной отповеди от Лили, которая до сих пор бросала на него испепеляющие взгляды с другого конца зала.       — Что, великий Сириус Орион Блэк остался один? — усмехнулся Поттер, хлопнув друга по плечу. — Неужели никто не захотел рискнуть? Или ты всех уже отпугнул?       — Отстань, — буркнул Сириус, не меняя позы. — Эти девчонки вообще не умеют веселиться. Всё влюбленные глазки да смущённые вздохи.       — Ах, не умеют веселиться? — раздался у них за спиной насмешливый голос, в котором уже звенела задорная мелодия ссоры. — Да ты просто понятия не имеешь, как с ними общаться, Блэк.       Сириус обернулся и едва заметно выпрямился. Перед ним стояла Марлин МакКиннон — светловолосая, с лёгкой небрежностью в образе, вечно насмешливая, и, как всегда, абсолютно не склонная к реверансам. Она стояла, скрестив руки на груди, и явно наслаждалась неловкостью, которую вызвала.       — И как же, по-твоему, с ними надо общаться? — бросил Сириус с вызовом, в котором, впрочем, больше было любопытства, чем раздражения.       Марлин прищурилась и с лукавой улыбкой шагнула мимо него, к Джеймсу. Тот не успел даже сообразить, что происходит, как она уже потянула его за рукав.       — Потанцуешь со мной, мистер Поттер?       — Э-э… конечно… — Джеймс с трудом сообразил, где у него руки и ноги, и, краснея, позволил Марлин увлечь себя в центр зала.       Сириус остался у стены, провожая их взглядом. Он и не заметил, как на его лице появилась искренняя, незащищённая улыбка.       «Вот это она умеет веселиться…» — мелькнуло у него. И неожиданно его взгляд упал на Мариссу Пасс, что стояла у окна, будто оказалась на балу случайно и надеялась, что никто этого не заметит.       «А почему бы и нет?» — безрассудная мысль вспыхнула в голове и тут же потянула его с места.       Подойдя к девушке, он слегка поклонился, сделав своё лицо нарочито торжественным:       — Марисса Пасс, окажете мне честь потанцевать?       Тем временем, неподалёку, Римус и Эвелин тоже продолжали танец. Он держал её чуть осторожнее, чем было принято, словно боялся потревожить. Эвелин же, вопреки своим страхам, всё ещё улыбалась. Хоть туфли продолжали мучить ноги, она не позволяла себе ни вздоха — слишком уж увлекательно было наблюдать за его сосредоточенным лицом, за тем, как он аккуратно считал шаги про себя.       — А ты и правда не наступаешь на ноги, — наконец произнесла она удивлённо.       — Я же говорю, тренировался, — сдержанно кивнул он. — Я умею быть терпеливым. Особенно если это кого-то радует.       Эвелин замерла буквально на полшага. Она подняла глаза, встретившись с его взглядом. В нём не было ни насмешки, ни игры. Только честность. Простая и потому немного пугающая.       — Ты сейчас пытаешься флиртовать? — спросила она, дрогнув.       — Возможно. Это тоже уроки от Сириуса, — признался Римус. — Но, кажется, у меня выходит неловко.       — Нет, — покачала она головой, и её пальцы чуть крепче сжали его плечо. — Выходит очень… мило.       Почти одновременно они отвернулись, сделав вид, что полностью сосредоточены на танце. И всё же между ними что-то изменилось — как будто в ту самую минуту, пока их ладони соприкасались, воздух стал немного теплее.       Уилл всё ещё кружился с МакГонагалл, выглядя так, будто переживает собственную трагедию в четырёх актах. Профессор была сосредоточена, а Уилл — на грани обморока. Окружающие старались не комментировать, хотя и не всем это удавалось.       Особенно откровенные замечания неслись от группы юношей, сгрудившихся ближе к стене.       Лу стоял в одиночестве, по виду — абсолютно непоколебим. Возможно, он бы и сбежал отсюда первым, но зелёные глаза МакГонагалл не оставляли ему ни шанса. Он замер и ждал, когда наконец можно будет сбежать без последствий.       — Ну и дрянь, — рядом с ним материализовался запыхавшийся Исаак, вытирая потные ладони о брюки. Лицо его было красным, глаза бегали. — Она вообще не умеет танцевать.       — Фини Роуз? — уточнил Лу, пряча смешок в воротнике.       — Она самая. А ещё от неё пахнет сыром. Серьёзно, как будто я танцевал с бутербродом.       — Очаровательно, — Лу едва сдерживал хохот, плечи его тряслись. — Уже жалеешь, что не пригласил Иви?       Исаак скосил глаза в сторону Эвелин, танцевавшей с Римусом. Она смеялась чему-то, её мантия кружилась в такт вальсу, и выглядела она беззаботно, как будто была в своей стихии.       — Возможно… — Исаак вздохнул. — Да, я жалею. Доволен?       — Очень, — фыркнул Лу, довольный тем, что его друг наконец-то осознаёт очевидное. — А мне теперь есть чем тебя подкалывать целую неделю.       — Только неделю? — Исаак покосился на него исподлобья. — Думаю, ты растянешь это на месяц.       — А ты и дальше мучайся в компании Фини Роуз, — добил его Лу, явно наслаждаясь каждым словом. — А мы пока понаблюдаем, как твоя несостоявшаяся партнёрша весело кружится в чужих объятиях.       Исаак что-то пробормотал сквозь зубы, но, кажется, у него не было даже сил на достойный ответ. Весь зал, наполненный смехом, музыкой и притворной грацией подростков, кружился мимо, оставляя каждого наедине с его маленькими поражениями и странными надеждами.              

***

      В ванной комнате пахло чем-то пряным и тревожным — на белоснежной тумбе, рядом с умывальником, дымились два крохотных флакончика: оборотное зелье. Их содержимое поблёскивало вязким янтарём, лениво перекатываясь внутри.       Сириус сидел прямо на холодной плитке, поджав ноги и уставившись на флакон так, будто тот мог в любой момент выстрелить. Его волосы были растрепаны, мантия съехала на одно плечо. Он машинально крутил кольцо на мизинце — старую, потёртую штуку с гербом Блэков, которую упрямо не снимал, даже не принимая семейные уставы. Привычка.       — Ты правда собираешься это сделать? — голос Римуса звучал ровно, но в нём угадывалась тень тревоги. Он стоял у зеркала, застёгивая тёмно-зелёную мантию, и в отражении виднелось лицо, привычно хмурое и задумчивое, но в этот раз с едва заметной усталостью. — Мы ещё можем сказать, что заболели. Драконья оспа, эпидемия, или что-нибудь. Никто не полезет проверять. Или просто пойти так, как есть. Лично мне, если честно, очень даже понравилось танцевать с Эвелин… в прошлый раз.       Сириус поднял взгляд, хмыкнул и закатил глаза:       — Римус Джон Люпин, человек, который однажды съел зубочистку на спор, вдруг решил побояться школьного бала? Какая жалость.       — Я предложил, когда думал, что ты шутишь, — буркнул Римус, шагнув ближе. Его шаги по холодной плитке звучали мягко, но решительно. Он взял один из флаконов, всмотрелся в густую, переливающуюся жидкость. — Всё равно это безумие. Что ты собираешься делать в моём теле, Блэк? Цитировать «Историю Хогвартса» с видом старого профессора? Или пялиться в стены и считать пятна?       — Не недооценивай моё актёрское мастерство, — хмыкнул Сириус. — Я даже могу фыркать при слове «поход в Хогсмид». Смотри: «Хм, это необоснованное нарушение порядка, Сириус». Получилось?       — Почти, — сухо ответил Римус, но в уголке губ мелькнула улыбка.       Марисса не догадается, — твердил он себе. — Слепа, как под мороком. Сириус может танцевать на голове, говорить нелепости, — и она всё равно будет смотреть на него, будто он звезда.       Но вот Эвелин...       Эвелин не такая.       Она смотрит внимательно. Глубоко. Под кожу. Она поймёт. Если Сириус сделает хоть один неверный жест — Эвелин расколет всё.       И что тогда?       — До следующего наказания, — буркнул Римус. — Если нас поймают, Флитвик посадит нас на бесконечную чистку метел. Его любимиц обхитрили, как пятилетних несмышленышей!       Сириус встал, вытянул руку с флаконом:       — Обратного пути нет. По рукам?       — По головам, скорее. — Римус вздохнул, коснулся его ладони. — Да начнется представление!       Они выпили одновременно. Жидкость оказалась невыносимой — горячей, вяжущей, на вкус как подгоревшая капуста с примесью меди. Губы свело, язык задрался в нёбо, в животе вспыхнуло нечто ледяное и резко потемнело в глазах. Сириус выругался сквозь стиснутые зубы. Римус согнулся пополам, пытаясь не закричать.       Всё внутри вдруг стало чужим. Тело вытянулось, будто его растягивали, кости заболели, кожа начала менять фактуру. Волосы удлинились у одного, укоротились у другого. Всё — всё — перевернулось.       Прошло полминуты. Потом — тишина. Только капли воды в раковине.       — Ух ты, — выдохнул Сириус, теперь в теле Люпина, — у тебя правда… такие уставшие глаза. Как ты вообще живёшь с этим лицом?       — А у тебя… слишком самодовольная челюсть, — отозвался Римус, пробуя голос Сириуса. — Чувствую, как хочется сказать что-нибудь глупое. Хочется дать по лбу. Себе. Тебе. Кому угодно.       — Добро пожаловать в мой мир, — усмехнулся Блэк и поправил чужую мантию. — О, Мерлин. Ты и ходишь по-другому. Прямо как будто извиняешься перед полом.       Они стояли в тишине, глядя друг на друга, словно в кривое зеркало.       — Ладно, — Римус вздохнул. — Значит, я — весёлый, слегка дерзкий и самоуверенный.       — Только слегка? Обидно, — фыркнул Сириус. — А ты — молчаливый, задумчивый и немного неловкий. Умный до занудства. Главное — не забудь, что ты не должен флиртовать со всеми подряд, это мой образ.       — Это ты не забудь, что ты не обязан цитировать все книги мира одновременно и обсуждать фазу луны каждые пять минут.       Они переглянулись. И засмеялись — по-настоящему, с облегчением.       — Если нас раскроют, — сказал Сириус, всё ещё усмехаясь, — мы скажем, что...       — ...что сбежали от фанаток, — подхватил Римус.       — Или что под зельем были на самом деле Питер и Джеймс.       — Да они и без зелья — как будто чужими жизнями живут.       Они двинулись к выходу. В коридоре уже звучали первые аккорды рождественского бала. Там их ждали гирлянды, свет, музыка, девчонки в платьях и — хаос, который они сами устроили.       — Но если Эвелин нас раскроет — это будешь ты виноват.       — Конечно, — беззаботно ответил Сириус. — Я всегда виноват, когда ты не можешь держать лицо.

***

      — До сих пор не верю… — протянула Марисса с мечтательной улыбкой, аккуратно вплетая атласные ленты небесного цвета в косы Эвелин. — Я иду на бал с Сириусом Блэком. Представляешь? Сам Сириус Блэк!       Эвелин не ответила. Сидя, сжав колени в объятиях, она молча уткнулась лбом в тонкую ткань нижнего платья, будто пыталась спрятаться от всего происходящего. Настроения у нее не было совершенно.       — Ив? Ты меня слушаешь? — Марисса легонько дёрнула её за косу.       — Да, — тихо отозвалась Эвелин, поднимая голову. — С Сириусом. Это… здорово.       Марисса, не замечая фальши в её голосе, торжественно затянула последний бантик и отползла, чтобы оценить результат. Ленты легли плавно — как две струи воды, спускающиеся по спине подруги. Тяжёлые шторы балдахина были сомкнуты так плотно, что в их укромный уголок не пробивался ни один луч вечернего света. Под подушками и пледами, среди разбросанных украшений и флаконов с духами, царила тёплая, почти заговорщическая атмосфера девичьей тайны.       — Готово! — гордо сообщила Марисса, похлопав Эвелин по плечу. Потом поднялась, зашуршав юбками, и выпорхнула из импровизированного укрытия. — Жаль, мамины жемчужные бусы слишком короткие... Но я все равно надену их. Они приносят удачу! Бабушка говорит, что жемчуг защищает от сглаза на балах.       Марисса крутанулась перед зеркалом, подхватывая подол и восхищённо разглядывая рюши на корсете, который, впрочем, явно затягивали с энтузиазмом — каждый вдох ей давался с трудом, и лицо порозовело не только от предвкушения бала, но и от банальной нехватки воздуха.       — Выглядишь как принцесса, — автоматически сказала Эвелин, но голос её звучал плоско.       Она вытянула руку, нащупала ткань занавеса, отодвинула его чуть-чуть — и уставилась в закрытое окно. За стеклом падали медленные, тяжёлые хлопья снега, оседая на башнях Хогвартса. В груди у неё росло ощущение, будто она не идёт на бал, а отправляется в глушь собственного кошмара.       Она не понимала, как выбрать помаду, не знала, подходит ли ей жемчуг, и отчаянно хотела обратно в свою уютную, тёмную спальню без музыки и людей.       — Лови! — взволнованно воскликнула Марисса, внезапно вернувшись и встряхнув её платье. Воздушная ткань, прошитая мелкими серебристыми нитями, легла на колени Эвелин. — Одевайся! Или ты собираешься танцевать в панталонах?       — Может, и собираюсь, — пробормотала Ив, не сдвинувшись с места. — В панталонах удобнее бегать.       Но тут в дверь постучали. Три быстрых удара.       — Все одеты? — раздался приглушённый, почти виноватый голос Лу.       — Почти! — отозвалась Марисса, кивнула Эвелин, чтобы та спряталась за занавес, и сама стремительно поправила волосы. — Чего тебе, Луиз? Ты сейчас должен прихорашиваться у себя вообще-то!       Дверь приоткрылась — и в комнату, будто порыв ветра, влетел Лу Труа. Но не тот Лу, которого они знали, а… совершенно другой. В подвенечном, без преувеличения, пышном платье из белого тюля и кружева, с намазанным пудрой до меловой белизны лицом, с огненно-красными щеками и губами цвета созревшего граната. На голове красовался парик с локонами, которые явно были заколдованы, чтобы подпрыгивать в такт его движениям.       — Та-дам! — торжественно возвестил он, делая реверанс, едва не теряя равновесие на высоких каблуках. — Принцесса Шарлотта-Луиза де Труа готова к выходу. Enchanté, дамы.       — Ты… ты в чулках? — пролепетала Марисса, не веря глазам. Она даже забыла прикрыть рот рукой, что было невиданной оплошностью.       — С рюшами, заметь, — Лу гордо задрал юбку, демонстрируя кружевной край колготок и туфли, которые явно были трансфигурированы из его обычных ботинок. — И, между прочим, я ещё и танцую.       Он с шумом зацокал каблуками, отчаянно пытаясь отбить чечётку на старом паркете. Юбки подпрыгивали, помада размазывалась, и в какой-то момент из рукава вывалилась припрятанная гигиеническая помада, покатилась по полу и остановилась у ног Мариссы.       — Лу, ты чокнутый, — хохотала Мар, уже сидя на полу, прикрывая лицо руками, чтобы не испортить макияж от слёз смеха. — Ты же не успеешь переодеться до бала!       — А я и не собирался оставаться в этом безобразии, — гордо произнёс Лу, выпрямляясь и игнорируя звон колокольчиков, которые внезапно появились в его локонах. — Я уже готов. Просто хочу проверить, выдержат ли каблуки танец с моей очаровательной партнершей. Она сказала, что не любит быть ниже парня… Я пошёл навстречу.       — Вот, дамы, перед вами ярчайший пример того, как не следует выглядеть на балу, — с преувеличенной строгостью заявила Марисса, указав на Лу. — Поэтому, прошу тебя, сотри это безобразие с лица, ради Мерлина. А если тебе не хватает румянца, Иви с радостью тебя пощипает.       Из-за занавеса осторожно показалась голова Эвелин. Увидев то, что происходило в комнате, она удивлённо моргнула, а затем, не сказав ни слова, вылезла наружу в одном нижнем платье и встала, глядя на Лу.       — Кто ты вообще? — серьезно спросила она, взяв его лицо в ладони, будто пытаясь убедиться, что оно настоящее.       — Ах, мадмуазель, как вам не стыдно… — Лу драматично закатил глаза и прошелестел надтреснутым голосом. — Неужели вы не узнали меня? Это же я — ваш преданный Шарль-Луиз де Труа!       — Лу? — переспросила Эвелин, хихикнув и отступив на шаг. — Ты выглядишь как Пивз… только в платье и парике.       — Пивз? — Лу надулся, затем театрально подмигнул и бросил флиртующий взгляд в воздух. — Ну не каждый может с таким шиком перевоплощаться.       — Так, хватит балагана, — вмешалась Марисса, направляясь к шкафу. — Надо тебя срочно привести в порядок до начала бала. В конце концов, даже тебе нужно выглядеть как человек.       — Или, может, это тебя надо привести в порядок, красавица? — съехидничал Лу, окинув взглядом пышное, явно избыточное платье Мариссы. — Что это вообще? Наряд в стиле "свадебный тортик"? Ты же не замуж собираешься, а танцевать.       — Свадебный торт?! — возмущённо воскликнула Марисса, глядя на себя в зеркало. — Это мне говорит человек в парике времён Французской революции?!       — Сейчас покажу класс, — сказал Лу, отстраняя Эвелин, стоявшую рядом, всё ещё с раскрытым ртом.       Он достал волшебную палочку прямо из декольте — откуда-то из складок кружева — и дважды щёлкнул ею по макушке. В тот же миг платье исчезло, растворившись в воздухе как дым, уступив место элегантному темно-синему фраку, который сидел на нём безупречно. Парик исчез, губы стали обычного цвета. Только туфли остались на каблуках, но и они начали медленно трансформироваться обратно в ботинки.       — Вот так работают настоящие волшебники, — с поклоном объявил он и гордо вышел из комнаты, не оборачиваясь. — Встретимся в зале. И не опаздывайте. Первую кадриль я не буду ждать.       — Что это вообще было? — только сейчас, словно очнувшись, пробормотала Эвелин, глядя на закрывшуюся дверь.       — Не знаю. Но если он увидел тебя в пижаме, считай, и весь Хогвартс теперь должен это увидеть, — сдавленно рассмеялась Марисса и вскочила, приводя в порядок свои юбки. — Давай, живо, переодевайся. Я помогу через минуту. И никаких мыслей о побеге. Я буду следить.       Эвелин надела приготовленное платье. Оно оказалось чуть великоватым — голубой шелк с кружевными вставками свободно болтался на талии. Марисса ловко вооружилась серебряными булавками и начала поддевать ткань, стараясь не уколоть подругу, делая вырез аккуратным, а силуэт — выразительным.       — Готово. Теперь ты — само изящество, — прокомментировала она. — Люпину стоит быть на чеку. С такой красоткой легко уведут прямо с танцпола. Может, даже Саламандер…       Но Ив не стала дослушивать. Она уже вышла из комнаты, хлопнув дверью, оставив подругу стоять перед зеркалом и задумчиво прищуриваться к своей паучьей туши.

***

      Марисса, с трудом удерживая в руках пышные, как облака, слои розовой юбки, покачивалась, стоя на месте. На губах — дрожащая обида, в глазах — почти детская растерянность. Шелковистые ленты платья цеплялись за её запястья, словно не хотели отпускать, путаясь и мешая сделать хоть шаг вперёд. Пышная юбка состояла из не менее чем десятка слоёв, и каждый из них цеплялся за ноги, спутывался, мешал идти. В руках у неё дрожала маленькая сумочка в форме бутона розы.       Рядом стоял Лу, одной рукой придерживая подругу за плечи — иначе Пасс попросту бы завалилась на бок под тяжестью своего торжественного наряда. На его лице всё ещё оставались бледные следы от недавно смытой микстуры красоты: то ли тон, то ли румяна, то ли нечто более волшебное — теперь оно вызывало не столько восхищение, сколько приступы бесконечного чихания.       — Я… я же видела его! — выдохнула Мар с дрожью в голосе, как будто её дыхание с трудом пробивалось сквозь корсет. Глаза её были влажными, ресницы, усыпанные блёстками, дрожали. — Он только что был здесь! Если он не придёт… если он меня бросил... С кем я буду танцевать?! С тобой?       — А что, почему бы и нет? — Лу поднял бровь, притворно оскорблённый, хотя в уголках его глаз плясали искорки. — Я даже репетировал у зеркала. Вальс, полька, галоп… Я всё-таки не из абы какой семьи, Марисса.       — А я не хочу с тобой! — вспыхнула она и резко топнула ногой. Звонкий щелчок каблука отразился от стен. — Меня уже один раз выставили посмешищем, хватит! Ещё один такой вечер — и я сожгу этот дурацкий подол!       Слёзы готовы были скатиться по её щекам. Лу, вздохнув, достал из кармана мантии платок и протянул ей, не произнеся ни слова.       — Иви тоже ждёт Люпина, — мягко сказал он, чтобы отвлечь, кивнув в сторону лестницы. — Наверное, просто задерживаются…       Словно в подтверждение — раздался голос МакГонагалл:       — Всем приготовиться!       Профессор появилась в коридоре с царственной осанкой. На ней была строгая мантия из красной шотландки, а тулью её шляпы украшал устрашающе комичный венок из чертополоха.       Следом за ней бежал профессор Флитвик, ловко обходя студентов и расчесывая в прыжке свою седую бороду, в которой застряли несколько золотых бусинок.       Секунду спустя Эвелин подошла к ним — прямая, как струна. Её глаза метнулись от Мариссы к пустым ступеням лестницы, затем к часам, и, наконец, задержались на лице Лу.       — Снова плачет по Блэку? — спросила она сдержанно, поправляя рукав платья.       — Не мешай, — буркнул Лу, убирая платок обратно в карман. — У неё нервы. Ты же знаешь, как она относится к этому балу.       — Да я вижу. — Эвелин шагнула ближе и тихо, почти шепотом, обратилась к Мариссе. — Послушай меня. Я знаю, ты влюблена. И очень... Но ты должна быть осторожной. Смотреть внимательнее. Не всё, что кажется идеальным — на самом деле таким является. Особенно сегодня.       Марисса нахмурилась, растирая тушь под глазами:       — Что ты имеешь в виду? Ты пугаешь меня, Иви.       Но ответ пришёл сам собой.       — Прошу прощения за опоздание, — раздался низкий, почти глухой голос перед Мариссой.       Она вздрогнула и подняла глаза. Перед ней стоял Сириус Блэк — не тот, которого привыкли видеть в шумных коридорах Хогвартса, а словно вырезанный из старинной волшебной гравюры: строгий, собранный, чужой. Изумрудная мантия сидела на нём безупречно, волосы были зачесаны назад, как у старших Блэков на семейных портретах, а глаза… глаза были настороженными, как у охотника в чужом лесу.       — Ты… пришёл, — выдохнула Марисса.       Сириус молча подал руку. Его пальцы были холодными, но уверенными. Она вложила свою ладонь в его локоть, и он повёл её прочь, бросая взгляды по сторонам, будто чего-то искал. Или кого-то.       Марисса резко выпрямилась. Эвелин ощутила, как в ней что-то щёлкнуло. Это не был тот Сириус, которого она знала — не тот, что смеялся громче всех, нарушал правила, бросал скабрезные реплики за обедом и смахивал волосы с глаз с ленивой грацией. Этот — был зажат, словно скованный внутри.       И тогда в дверях появился Люпин. Ветер в волосах, улыбка до ушей, галстук криво завязан, щека в меловом пятне. Он шагал так, будто только что спрыгнул с мётлы в свободном падении и был этим весьма доволен.       — Успел, — прошептал он Эвелин с облегчением, почти смеясь. — Видела бы ты, как я бежал — как в последний раз в жизни! Обиделась? — склонился к её лицу, глаза хитро блестели       — Нет, — прошептала она, еле слышно. — Вовсе нет…       — Ах, ври дальше, — хмыкнул он и легко ущипнул её за щёку. — Такая прелесть, когда ты сердишься.       Эвелин вздрогнула от прикосновения. Оно было тёплым, знакомым, но в голове крутилась странная мысль: что-то во всём этом казалось поддельным. Словно праздник был разыгран по чужому сценарию.       Поток нарядных студентов уже вливался в зал. На секунду показалось, что дверь дышит — от жара, от восторга, от толпы.       Большой зал сиял так, что перехватывало дыхание. Потолок был усыпан звёздами, как в ясную рождественскую ночь, под сводами висели гирлянды из омелы и плюща. Стены покрылись инеем, будто мороз оставил на них кружевные узоры. Вместо длинных столов — сотни круглых, накрытых скатертями с золотым шитьём. На каждом — светящиеся фонарики, излучавшие мягкий янтарный свет.       Эвелин прошла змейкой между столами, стараясь не наступить на подол, и наконец опустилась на стул, чуть ли не обмякнув от облегчения. Перед ней стояла пустая золотая тарелка и лежало меню с виньетками, украшенными еловыми ветками. Она подняла его, но руки слегка дрожали.       — Свиные отбивные, — спокойно произнёс Дамблдор, не поднимая головы. И — словно по мановению волшебной палочки — отбивные материализовались прямо на его тарелке.               Все сразу поняли, как это работает, и начали вслух заказывать еду. Исаак, сидевший рядом с Эв, заметил, что она всё ещё ничего не выбрала, и, не дожидаясь просьбы, заказал ей двойную порцию гуся и тарелку сосисок с клюквой.       — Ешь, — тихо сказал он. — Ты бледная.       — Говорят, Дамблдор пригласил "Иствикских ведьм", — раздался голос Сириуса, сидящего по правую руку от Мариссы. Он говорил тихо, как будто опасался, что его кто-то подслушает.       Его лицо оставалось бледным. Он всё ещё не ел. Только водил взглядом по залу, будто высматривал угрозу. Вся его поза будто говорила: не трогайте меня.       «Он заболел? Или… что-то не так…»       — Это ж потрясно! — громко отозвался Люпин, болтая с кем-то на другом конце стола. — Настоящие Иствикские ведьмы! Хогвартс, как обычно, жжёт! Кто-нибудь видел их волынку? Говорят, она сама играет, если её пощекотать.       Эвелин в упор смотрела на обоих. Сердце стучало странно — гулко. Это были их лица, их голоса… но поведение — словно зеркала переставили наоборот.       — Блэк, — позвала она резко.       Вилка упала с лязгом. Обернулись оба. Но только Люпин быстро отвёл взгляд, улыбаясь слишком широко. Сириус же замер, словно пойманный на месте преступления.       — Тебе идёт зелёный, — голос её был холодным, как декабрьский воздух. — Аллергия прошла? Или ты просто решил сменить имидж ради бала?       — Спасибо, — прошептал Сириус, не глядя на неё. Ответ сухой, неискренний. Слишком вежливый для него.       Марисса рядом нервно поправила юбки. Лу молча потянулся к блюду с десертом и подал Эвелин шоколадный пудинг.       — Ты выглядишь как параноик, — сказал он ей на ухо, хмыкнув. — Расслабься. Сейчас начнутся танцы… А если не поможет — за столом семикурсников вроде бы кто-то пронёс огневиски.       — А ты откуда знаешь?       Он хитро подмигнул, подвинул к ней стакан с тёплым яблочным соком и провёл рукой перед её лицом, вдыхая аромат.       — Иногда достаточно яблока, чтобы изгнать змея сомнений. Или просто нужно подождать, пока зелье закончит действовать.       После ужина Дамблдор неспешно поднялся со своего места. Его седые волосы мягко мерцали в свете свечей, а глаза, сверкающие за полумесяцем очков, озорно заблестели.       — Ну что ж, мои дорогие, — торжественно проговорил он, — самое время размять ноги.       Он слегка взмахнул волшебной палочкой — и длинные столы, гремя ножками о каменный пол, плавно поплыли к стенам, освобождая центр зала. В тот же миг вдоль правой стены выросла сцена: сначала опоры, затем пол, и наконец, как будто проросшие из воздуха, на ней появились музыкальные инструменты — барабаны, гитары, лютня, виолончель, а в самом центре, как королева бала, стояла волынка.       — "Иствикские ведьмы"? — с надеждой протянул Уильям, с сожалением поглядывая на недоеденный кусочек клюквенного пирога, который цепко держал на вилке.       На сцену вышел профессор Флитвик в черном сюртуке с серебряными пуговицами, театрально прочистил горло и, сделав глубокий поклон, пригласил на сцену целый ансамбль ведьм и волшебников в остроконечных шляпах. Музыканты сразу же заняли свои места, подстроили инструменты, а в зале погасли фонарики, оставив только мягкое мерцание волшебных огоньков над сценой.       Студенты, сдерживая волнение, начали подниматься со своих мест.       — Пойдём, — прошептал кто-то у плеча Эв.       Римус. Его глаза были чуть уставшими, но в них плясала улыбка — настоящая, мягкая. Он протянул руку, и она вложила в неё свою.       — Обязательная программа, — подмигнул он. — Один танец, и я не виноват.       Музыка заиграла — медленный, вкрадчивый вальс, и их шаги, как будто сами собой, вплелись в ритм. Тела синхронно двигались, и, казалось, что пол исчез под ногами — они будто скользили по воздуху, не касаясь земли.       — Ты снова с кем-то репетировал? — спросила Эвелин после пары кругов, внимательно вглядываясь в его лицо. — Поэтому и не пришел на репетицию на прошлой неделе? Или ты просто решил удивить меня своим внезапным талантом?       Он не ответил сразу. Казалось, он смотрит сквозь неё, как в сон, как в мираж. Глаза его были мягкими, но странно расфокусированными, и лишь через пару секунд он словно вернулся в реальность.       — Прости, что? — переспросил он, моргнув.       — Я спросила, с кем ты ещё репетировал? — повторила она, не отводя взгляда. — Ты танцуешь слишком хорошо для одной нашей тренировки. И ты...сегодня какой-то другой.       Люпин слегка улыбнулся, но это была улыбка, за которой что-то пряталось — усталость, задумчивость, возможно, тревога.       — Люди меняются, Эвелин, — сказал он тихо. — Особенно под Рождество.       По соседству кружился Исаак с миниатюрной девушкой, настолько низкой, что он едва мог смотреть ей в лицо. Его брови были слегка нахмурены, будто он мысленно просчитывал шаги. По другую сторону зала, смеясь и шепча друг другу что-то на ухо, танцевали Уильям и Марлин.       Наконец, музыка стихла, последняя тянущаяся нота волынки растеклась по залу, словно вздох. Эвелин облегчённо выдохнула и, не дожидаясь реверанса, аккуратно выскользнула из рук партнёра. Голова гудела. Она ощущала, как сомнения, как капли воска, медленно капают в её сознание.       Римус стоял, опустив руки. Казалось, он хотел что-то сказать, но не решался.       — Эвелин… — начал он, почесывая затылок. — Только не злись, ладно? Я ненадолго отлучусь. Но как только появятся Иствикские ведьмы — я сразу вернусь. Обещаю. Мне нужно… проверить кое-что.       — Конечно, — ответила она с мягкой улыбкой. Но внутри у неё плясала маленькая радостная полька. Это был шанс. Время, чтобы, наконец, выяснить, что происходит на самом деле. Почему Сириус молчит, а Римус смеётся. Почему мир вдруг стал перевёрнутым.       — Тогда, — сказал он, наклоняясь. — Не скучайте, мисс Гилмор...       Он легко поцеловал ей руку, и исчез в толпе, растворился, будто в дымке.       Зал был душным, как всегда бывает в местах, наполненных магией и музыкой. В танцевальной суматохе Эвелин протиснулась между пар, петляя сквозь шёлковые юбки и мантии, пока не добралась до их стола. Там, в одиночестве, с ленивым видом и ложкой в шоколадном пудинге, сидел Лу.       — Сбежал? — не поднимая глаз, спросил он, заметив её издалека.       — Примерно так, — отозвалась Эв, плюхаясь на стул рядом и запрокидывая ногу на ногу. Подол платья пришлось придерживать, чтобы он не задрался, а под ним — башмачки с высоким каблуком неприятно натирали пальцы, словно внутри них прятались маленькие камешки. — Кажется, у него есть неотложные дела... Или он просто понял, что ошибся с партнершей. Сделаешь благое дело? Преврати их в кеды. Пока я не скисла от боли и не упала в обморок прям тут.       Лу со вздохом полез в карман мантии и, порывшись там среди мятных конфет и старых свитков, достал волшебную палочку из боярышника. Один лёгкий взмах — и туфли исчезли в облачке серебряных искр, а на их месте появились удобные, разношенные кеды, которые выглядели подозрительно новыми для трансфигурации.       — Вот так лучше, — пробормотала Эвелин, потягивая второй стакан яблочного сока. Горло горело от жажды.       Лу облизывал ложку, будто сосредоточенно размышлял над вкусом шоколада, затем произнёс неохотно:       — Только скажи мне честно… Ты ведь не планируешь ничего серьёзного с Люпином?       Она замерла, сжимая стакан в пальцах. В голове эхом звучал поцелуй в руку. И этот странный, слишком отстранённый взгляд.              — Римусом? — повторила она, глядя куда-то в бок, избегая прямого взгляда Лу. — Ну давай будем честными… он не тот человек, с которым я бы стала заводить отношения. Да и не нужны они мне! Мне сейчас даже драконий грипп кажется более привлекательной перспективой.       В её голосе прозвучала лёгкая насмешка, но за ней явно пряталась усталость. Не раздражение — скорее горькая ирония. Она обвела взглядом зал, наполненный музыкой и светом, — всё казалось слишком ярким, слишком живым, слишком чужим.       — Может быть… — медленно проговорил Лу, откладывая ложку и глядя на неё внимательнее. — Но ты будто стараешься закрыть какую-то дыру внутри... хоть чем-то заполнить тишину. Со стороны это видно. Ты похожа на человека, который пытается убежать от собственной тени.       Эвелин резко отвела взгляд. Сердце стукнуло где-то в горле.       — Думаю, мне стоит немного потанцевать. Одной, — глухо произнесла она, поднимаясь.       Как будто только в танце можно было избавиться от чувства, что тебя всё больше и больше прижимает к стенке, лишая воздуха.       Музыка сменилась — задорный ритм уступил место плавной, томной мелодии. Парочки вновь вышли на площадку, и каждый шаг их был как воск, растекающийся по полу. Воздух наполнился шелестом тканей, вздохами, шепотками, ароматами духов.       Сердце колотилось беспорядочно, но не от нежности — от тревоги. Она не могла понять, что именно её так терзает: раскаяние, обида или стыд. Мысли сыпались, как бисер, рассыпавшийся на пол: какие-то из них блестели, другие прятались в темноте. Всё смешалось. Она знала — сегодня она кому-то лгала. Может, себе?       И в этот миг мимо прошла Марисса.       Она словно ступала не по земле, а по невидимой дорожке из лунного света. Её юбки мягко шуршали, не цепляясь за пол, а лаская его. Завитки волос покачивались в ритме музыки, а серьги в её ушах позванивали, как колокольчики фей. Шея была открыта, изящная, светлая — как у фарфоровой куклы, со вкусом выставленная напоказ. Улыбка на лице Мариссы была лёгкой, почти рассеянной, и взгляд её плавал, не задерживаясь ни на ком, будто весь мир вокруг был ей просто красивой декорацией.       Позади неё, как случайный тень, шёл Сириус. Он сутулился, несуразный, как потерянный силуэт прошлого. Его взгляд был пуст, движения — вялы. Даже пышная мантия не могла скрыть, как странно он смотрелся в этом параде живых.       Эвелин смотрела на них, как на отражение другой жизни. Марисса была будто соткана из света и изящества, её ничто не тревожило. Она шла легко, словно родилась для этого бала. Внутри Эвелин что-то болезненно сжалось. Зависть? Нет. Она бы не смогла быть Мариссой, даже если бы захотела. Но что-то в этой противоположности резануло.       — Тебе не кажется это всё… странным? — выдохнула она, и её голос прозвучал хрупко, как льдинка в бокале.       — Где-то минут пятнадцать назад Исаак подошёл ко мне с тем же вопросом, — откликнулся Лу, не сразу, будто соображал, стоит ли говорить. — Он до сих пор не может поверить, что ты пошла с Люпином, а не с ним.       "Я и сама не верю", — чуть не сказала она, но проглотила это, как горькое зелье.       Юбка всё время цеплялась за ноги, пряди волос выскальзывали из укладки, щиколотки болели от туфель, но всё это уже не имело значения. Боль во внешнем мире казалась даже спасением — телесной перегрузкой, которая могла перекрыть внутреннее смятение.       Она чувствовала себя не на своём месте. Как будто всё это — чужой сон, в который она по ошибке вошла.       И в тот момент, когда она попыталась сделать шаг назад — выйти из зала, сделать глоток воздуха — она увидела Люка. Саламандер стоял как изваяние. Высокий, собранный, с ледяным выражением лица. Его взгляд упал на неё, и в нём читалось: "Ты не такая, как хочешь казаться". Это был упрёк, скользкий, тяжёлый. И всё внутри снова всколыхнулось.       — Ты идёшь? — прошептал Лу, глядя на неё с сочувствием. — Или хочешь, чтобы он сам подошёл?       Эвелин кивнула, словно в трансе. Шагнула навстречу Люку. Платье мешало идти, сердце будто мешало дышать. Но она сделала этот шаг.       А вдалеке Марисса уже смеялась, кружась в чьих-то руках, как одуванчик на весеннем ветру. Для неё этот вечер был сказкой. Для Эвелин — испытанием.       Он подошёл молча. Ни улыбки, ни мягкого жеста, ни робкой вежливости. Только взгляд — холодный, выверенный. И когда Люк протянул руку, чтобы пригласить Эвелин на танец, она вдруг поняла: выбора у неё нет. Не потому что боялась. А потому что внутри неё уже всё кипело — нужно было, наконец, расставить точки.       Она вложила ладонь в его, и прикосновение его кожи будто обожгло. Твёрдая, сухая, слишком напряжённая. Ни намёка на ту нежность, которую она ожидала от танца.       — Я рад, что ты согласилась, — сказал он, едва положив руку ей на талию. В голосе — натянутое достоинство, за которым пряталась недобрая усмешка. — Может, теперь и ты скажешь хоть что-то? Или будешь молчать всю ночь, как немая русалка?       Эвелин почувствовала, как горло сдавило, будто что-то невидимое сжало его изнутри. В голове всё ещё звучал смех Мариссы, её перезвон серёжек, лёгкое покачивание юбок, нежные волосы, спадающие на плечи. Та была в своём мире — в мечте. А Эвелин словно стояла босиком посреди битого стекла.       — Например? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — По этикету во время танцев не разговаривают...Это может сбить с ритма.       — Например: почему наше милое общение так быстро закончилось? — перебил он, и его пальцы чуть крепче сжали её талию.       Она вздрогнула, но не остановилась. Плавно двигалась в ритме, как учили на репетициях. Только теперь танец напоминал сдержанный бой. Без оружия. Но с кровью под кожей.       — Потому что я больше не хочу играть, — тихо ответила она, избегая его взгляда. — Я не хочу, чтобы меня запомнили как лгунью. Бабушка поговорила с твоим отцом. Всё улажено. Больше наша семья ничего не должна вашей.       Он молчал. Несколько шагов прошли в тишине. Музыка текла, обволакивая зал, пары кружились — красиво, сказочно. Где-то рядом смеялась Марисса, а рядом с ней — кто-то, кто смотрел на неё так, как Люк никогда не смотрел на Эвелин. С восхищением.       — Не хочешь, чтобы все увидели твоё настоящее лицо? — наконец сказал он, тихо, почти ласково. Но в голосе его сквозило что-то хищное. — Думаешь, ты всегда останешься доброй и милой? Думаешь, маска защитит тебя? Если душа гнилая — никакое кружево не скроет запаха.       Она попыталась вырваться, шагнула назад, но он, будто не заметив, продолжал вести её по кругу.       — Пора перестать прятаться за спиной бабушки, — добавил он. — Посмотри на себя. Прислушайся ко мне, я тебе доброго желаю.       Эвелин с трудом сдерживала дрожь. Всё внутри кричало. Он говорил слова, которые ранили глубже, чем крик. Его голос был спокойным, выверенным — как нож, вонзающийся без эмоций.       — Ты совсем не знаешь меня, — выдохнула она, и слёзы закипели где-то в груди. — Не знаешь, что я пережила. И не имеешь права судить.       — Я знаю достаточно. Вы, Гилморы, все одинаковые, — процедил он, чуть приблизившись. — Отражение грехов, повторяемое из поколения в поколение. Один в один.       И тогда всё разом померкло. Яркие мантии, шелест платьев, звон бокалов — исчезли. Перед глазами плясали лишь размытые краски, как от слёз, застилающих взгляд. Словно туман налился в зрачки.       Музыка затихала, но Эвелин не слышала её. Она только чувствовала — как в груди поднимается ураган. Обиду, стыд, бессилие. И что-то ещё — что невозможно назвать. Всё вместе.       — Ты плачешь от стыда... или от обиды? — прошептал он, и тогда она подняла на него взгляд.       Этот взгляд был последним. Как пощёчина. Как признание. Как конец.       Люк отпустил её руку с небрежностью, будто наконец избавился от чего-то неприятного. Затем, с отвращением поморщившись, он вытер пальцы о её юбку, как будто касался чего-то грязного, заражённого. Эвелин не сказала ни слова — просто онемела от унижения, от горечи и от слишком позднего осознания, с кем танцевала.       Она рванула прочь, не глядя по сторонам, врезаясь в пары, сбивая чей-то ритм, под глухой ропот возмущённых танцующих. Всё внутри неё рвалось наружу — горло жгло, глаза застилал туман, и сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. Она не чувствовала ни туфель, впивающихся в ноги, ни тяжести платья — только желание сбежать, выбраться на воздух, очиститься от этого зла.       Парадные двери распахнулись перед ней словно спасение, и залитый лунным светом сад встретил её шелестом листвы. Среди розовых кустов порхали крошечные феи — они двигались легко, едва касаясь лепестков, как капли света. Где-то плескалась вода — тихо, будто мир вокруг жил своей сказочной жизнью, не ведая боли. Но в душе Эвелин всё гудело, как после удара.       Сад был полон — на скамейках сидели ученики, уставшие от танцев и суеты. В тенистых уголках тихо всхлипывали девушки, пряча лица и размазывая по щекам румяна и тушь. Эвелин сама потянулась к щеке — кончиками пальцев осторожно стёрла солёные дорожки слёз, надеясь, что никто не заметит, как с ней что-то не так.       И тут — голос. Тихий, тёплый, настоящий.       — Я скоро вернусь, подожди меня здесь… — прошептал кто-то рядом, и она узнала Уилла. Он появился почти незаметно, как будто чувствовал, где она. Его голос прозвучал как спасение, как тепло у камина после промозглого ветра.       — Что случилось, сапсанчик? — спросил он нежно, присаживаясь рядом. — Тебя кто-то обидел? Скажи мне, и я найду его.       Она попыталась ответить. Но голос предал её. Вместо слов — только всхлип. Слёзы снова побежали, и она судорожно уткнулась в его плечо.       — Ох, Мерлин… — Уилл осторожно обнял её, будто опасаясь сломать. — Давай присядем, всё расскажешь.       Они устроились на резной скамейке, полускрытой в тени деревьев. Воздух пах розами и влажной землёй. Ив медленно отдышалась — рядом с ним было легче дышать. Спокойнее.       — Этот бал… — прошептала она. — Должен был быть волшебным. А стал… чем-то ужасным...кошмарным Я чувствую себя… как будто по мне прошлись.       — Расскажи с начала. Я ничего не понимаю, — мягко сказал он, глядя ей в глаза.       — Люк Саламандер, — выдохнула она. Имя само застревало в горле. — Он сказал… всё, что думал. Без прикрас. Без пощады. Он сказал, что моя душа гнилая.       — Он тебе что-то сделал? — Уилл напрягся, его голос стал резче.       — Нет, просто… сказал правду. Или, может, не правду — но он в неё верит. А я теперь… — она запнулась. — Я не хочу быть такой, какой он меня видит. Не хочу носить маску. Но я и не уверена, что без неё вообще что-то останется.       Он молчал. И только потом, сдерживая гнев, сказал:       — Он не знает, кто ты. А я знаю. Все мы знаем...И знаю, что ты лучше любого из них. Без масок. Ты — Эвелин. И этого достаточно.       Эвелин посмотрела на него. Его карие глаза были полны тепла. И в этот момент она ощутила: она не одна. Она никогда не была одна — просто забыла об этом.       — Марлин ждёт тебя, — сказала она с натянутой улыбкой. — Возвращайся. А я… мне нужно немного побыть одной.       — Эв… — он попытался удержать её, но она уже встала, мягко выскользнув из его объятий.       Прошла по аллее, ещё немного — и снова оказалась у крыльца. Лунный свет серебрил каменные ступени, и она, сев на верхнюю, прижалась виском к прохладному мраморному столбу. Теперь здесь было тихо. Почти безлюдно. Даже музыка, доносившаяся из зала, звучала как-то приглушённо.       Она сидела, стараясь спрятаться от всех. Мир за дверьми зала продолжал вращаться в карусели света и звуков: музыка звенела, каблуки стучали, кто-то смеялся, кто-то кричал от восторга — но всё это казалось далеким и чужим. Эвелин сжалась на каменных ступенях, кутаясь в собственные мысли, как в плащ. Её руки были сцеплены в замок, пальцы побелели от напряжения.       Она чувствовала себя раздавленной. Изнутри.       И вдруг — лёгкое, почти невесомое прикосновение к плечу.       — Эй, — послышался хрипловатый голос.       Она обернулась — и на сердце повис ком. Перед ней стоял… Римус?       Но нет. Что-то было не так.       Растрепанные волосы, съехавшая мантия, мятая рубашка с пятнами. Весь вид говорил: «Я только что сбежал от беды». Но в глазах — ясность. Римус никогда не смотрел так прямо. Так нагло. Так... по-блэковски.       — Увидел тебя и понял — кому-то нужно вытащить тебя из этого жалкого самосожаления, — сказал он, усаживаясь рядом на холодный камень ступени. Голос звучал лениво, с лукавой тягой к провокации. — Кстати… «Иствикские ведьмы» уже греют волынки. Пропустишь всё веселье. А зря — они, кажется, умеют жечь. Слышал, одна из них случайно подпалила бороду Флитвику.       Он усмехнулся. Легко, чуть надменно. Как будто уже наполовину знал, что она скажет. И всё равно — в этой усмешке была усталость. Не настоящая усталость — актёрская. Привычная, драматичная.       Эвелин ощутила, как под кожей зашевелилось беспокойство.       — Как мило с твоей стороны, Римус, — произнесла она с ледяной вежливостью, которую обычно берегла для особо неприятных слизеринцев. — Но, увы, я не в настроении. Да и помощь мне ни к чему. Я вполне способна жалеть себя сама, без посторонней помощи.       Он хмыкнул, будто ждал этого ответа.       — Тогда отчего ты сидишь тут одна, будто проклятая? — Римус — нет, не Римус, — уселся ближе. — Неужели бал оказался настолько убогим? Или твой кавалер забыл, с кем пришёл? Может, он решил, что танцевать с книжным червяком слишком рискованно?       Эвелин отпрянула. Голос. Интонация. Невозмутимость. И это презрительное снисхождение — всё слишком… Сириус. Но ведь перед ней был Римус. Или?       Кусочки пазла начали складываться. Зелёная мантия Сириуса, которую он ненавидел, потому что она напоминала ему о семье. Тихий Римус, который вдруг стал душой компании. Танец...       Она прищурилась. Сердце застучало громче, кровь прилила к щекам. Внутренний голос шепнул: Они что-то затеяли. Опять!              — Где сейчас Сириус? — спросила она, вкладывая в вопрос сталь.       Он чуть моргнул. Мгновение — и собрался.       — В зале, — сказал он, и, чёрт побери, сказал точно, как должен был сказать Римус, если бы его спросили о друге. — Ты же слышала, как он хотел попасть на «Иствикских ведьм». Он там, как и планировал. С Мариссой.       Но это не убедило. Теперь она знала, что искать. Не просто ложь — а обмен. Мысль ударила, как ледяная волна. Дышать стало тяжело.       — Да, — медленно сказала она. — Сириус в зале. Танцует с Мариссой. Весь вечер. С самодовольной улыбкой. В зелёной мантии, которую ненавидит. Потому что это цвет Слизерина...       Она повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза.       — Только вот… в твоём обличье, Сириус.       Имя прозвучало, как проклятье. Он замер — а потом, почти с облегчением, усмехнулся. Плечи расслабились, будто тяжёлый груз спал с него.       — Умница, — сказал он, уже без театра. — Догадалась, мисс Гилмор. Не каждый так быстро соображает. Даже Джеймс еще не разгадал наш план.       — Превосходно, — прошипела она, вскакивая на ноги. — Значит, это был ты. Всё это время.       Он встал, но не успел выпрямиться — её кулак врезался ему в плечо с такой силой, что он пошатнулся.       — Оу! Лини! — воскликнул он, хватаясь за плечо. — Это что, по-настоящему?! Я же не слизеринец, чтоб бить девушек в ответ! Это нарушение правил дуэли!       — А у тебя с мозгами всё в порядке?! — она кипела. — Как вам с Люпином в голову вообще пришло такое провернуть?       — Эй, мы никого не хотели дурить… — начал он, подняв ладони в примирительном жесте.       — Да ладно?! — она шагнула к нему, кулак сжался. — А что, если Марисса решила бы поцеловать Сириуса? Или они уже целуются? Ты думал об этом, гений? Ты думаешь, каково ей будет узнать, что она танцевала с ним, а не с тобой? А мне каково знать, что я танцевала с тобой, думая, что это Римус?       Он замолчал. На лице впервые появилось нечто, похожее на вину. Но поздно.       — Это был глупый порыв. Люпин сказал, что хочет на один вечер почувствовать себя раскрепощённым. Я — наоборот. Хотел узнать, как это — когда никто не ждёт от тебя идиотского фокуса. Мы подумали, что это безвредно. Одним вечером.