Шалость не удалась, или Ещё одни Мародёры

***

      — Клянусь, Блэк, если ты сейчас не скажешь правду, я оторву тебе все волосы на голове. По одному, — Эвелин стиснула зубы так крепко, что скулы заныли. — А потом сделаю куклу вуду и истыкаю ее полностью иглами!       Она стояла прямо перед ним, руки по бокам, пальцы дрожали от сдерживаемой ярости. За спиной — колонна, холодная и липкая от ночного тумана. Шёлк её платья шуршал, словно листья на ветру. Она чувствовала, как ткань липнет к влажной коже. Мурашки взбежали вверх по позвоночнику, но Эвелин не шелохнулась.       — Говори по-хорошему, зачем? Я не поверю в твои сентиментальные россказни...       Перед ней стоял Римус Люпин. Но это был не Римус.       Он склонил голову на бок — лукаво, дерзко. И в этом движении, в этом изгибе бровей, в полуулыбке, было слишком много Сириуса.       — Хочешь, напомню тебе, как нелепо выглядел тот венок из засохших вьюнков, что ты притащила на свадьбу Малфоя? Или как ты с пафосом запускала туфли в гостинной и намеревалась раздеться догола...       Эвелин вспыхнула. Лицо горело от злости. И стыда.       — Достаточно, — процедила она, по щекам побежали горячие капли, — верю. Только ты мог помнить ТАКОЕ. И что? Будешь шантажировать меня за молчание? Да мне все равно! Хоть статью в Пророк напиши...       Но он не остановился. Смеялся — свободно, нагло, звонко. Смех его был как пламя: разгорающийся, живой.       — Блэк, — начала она, но её голос захлебнулся в шуме.       Зал позади пульсировал музыкой «Иствикских ведьм». Сквозь стены пробивался бешеный ритм, в который вплетались крики, смех, звон бокалов. В воздухе висел запах огневиски, фруктов, духов и горячего воска от парящих в воздухе свечей.       — Из-за тебя я даже потанцевать не могу нормально! — взорвалась она, резко махнув рукой.       — А кто тебя держит, мисс Гилмор? — он лениво потянулся. — Возвращайся к балу. Перекинь пару слов с Мариссой. Посмотри, как та улыбается мне. Очаровательно, кстати.       — Не остри, — прошипела Эвелин. — Ты играешь на грани, Блэк. Если кто-нибудь узнает, всё обернётся скандалом. Нас отчислят. Тебя — первым.       Он прижал руку к груди, будто от потрясения.       — Ты волнуешься за меня? Как трогательно. Очаровательная мисс Гилмор, наконец, признаёт: моё обаяние невозможно игнорировать.       — Я тебя вшивым котом выгоню из Хогвартса, если ты не заткнёшься.       Он засмеялся. А потом — замер.       Что-то изменилось. Чуть заметное дрожание пробежало по его чертам. Кожа на лице будто дрогнула, разошлась рябью — на долю секунды проявилось нечто чужое. Эвелин вцепилась взглядом: глаза.       Свет потускнел, словно мир затаил дыхание. И на миг, в зыбком свете от заклинаний, лицо Римуса поплыло.       Её сердце стукнуло раз — громко. Второй раз — сильнее.       Контуры лица исказились, стали резче. Скулы — острее. Волосы — темнее, гуще. Морщинки у глаз исчезли. Черты вытянулись, словно маска сползала. Лоб — выше, нос — прямее, губы — насмешливее. Веки моргнули, и всё стало на свои места. Перед ней стоял Сириус Блэк. Настоящий. Без прикрытия.       — Вот ты и пойман, — выдохнула она.       Он выпрямился. Лицо — живое, дерзкое, ничуть не раскаявшееся.       — Ну, всё равно недолго оставалось, — фыркнул он, обмахивая себя полой мантии. — Проклятые чары — нестабильны, если испытываешь сильные эмоции. А я, знаешь ли, в твоём обществе всегда немного на взводе.       — О, чувства, — Эвелин издала смешок. — Надеюсь, ты почувствуешь мой кулак, когда я отправлю его тебе в плечо.       — Эв…       — Зачем ты это сделал? — голос стал тише. Гораздо опаснее. — Зачем вы с Люпином вообще начали этот дурацкий спектакль?       Он вдруг стал серьёзным. Улыбка исчезла, глаза потемнели.       — Надеюсь, — сказала она, в голосе дрожали тёмные ноты, — ты хоть немного сожалеешь. Потому что если нет…       Она медленно подняла руку и положила на его грудь — будто собираясь оттолкнуть. Или пробить защиту.       — Я заставлю тебя пожалеть. Так сильно, что ты забудешь, как произносится собственное имя.       Сириус моргнул.       — Уже забыл, — сказал он с искренностью, от которой на миг стало не по себе. — Ты слишком красива, когда злишься.       — Не играй со мной, Блэк.       — Не играю, — тихо ответил он. — Уже нет.       В этот момент из зала вышла Марисса. Локоны её мягко струились по плечам, в полумраке переливался золотом подол платья. В руке она держала руку "Сириуса" — его точную копию. Пара, смеясь, растворилась в темноте коридора.       — А вот и твоя правда, — выдохнула Эвелин, вскакивая. — Сама все узнаю!              Не дожидаясь реакции, она развернулась, подхватила шлейф и, едва касаясь ступенек, бросилась за ними. Не слышала — следует ли Блэк за ней. И, как оказалось, он не последовал. Он остался на лестнице, тихий, неподвижный, будто восковая фигура, наблюдающая с высоты за спектаклем, который сам же и начал.       Эвелин, прячась за арками, скользя мимо сонных студентов, следовала за золотистой головой Мариссы. Шорох её шагов тонул в шелесте камзолов и полуночных разговоров. Она ныряла под гобелены, замирала за старинными шкафами и словно тень скользила меж колонн. Над ней плыли обрывки смеха, огоньки свечей плясали на стенах, а воздух густел от вина, жаркого воска и приторных духов.       Смех Мариссы — тот самый, звонкий и яркий, будто натянутые серебряные струны, — вёл её, как заклинание, как проклятая песня сирены. За каждым поворотом он звучал ближе, отчётливее, пока не привёл её к тёмному углу коридора — к портрету лысого старика с крючковатым носом, который кто-то зачем-то закрыл тяжёлой бархатной тканью. Эвелин остановилась. Воздух здесь был затхлым, неподвижным, будто сам замер в ожидании развязки.       Сердце било в виски с таким остервенением, что, казалось, его мог услышать весь Хогвартс. Она опустилась в реверанс, на всякий случай — на тот случай, если портрет оживёт, зашевелится, потребует объяснений.              — Добрый вечер, — прошептала Эвелин. — Простите, если потревожу вас на миг...       Она выбрала позицию с умом. Из этой тени было видно лестницу в когтевранскую башню — и Мариссу с её кавалером. Девушка стояла под магическим светом, что исходил не столько от свечей, сколько от неё самой. Казалась нереальной, словно её выткали из золотых нитей, а не плоти. Глаза сияли — в них отражался весь бал, как в стеклянной сфере.       — Всё было т-а-а-а-ак чудесно! — протянула она, почти шепча. В голосе звучал восторг, искренний и трепетный. — Наверное, этот бал действительно стоил и обгоревших волос, и ног в кровь... Мне так повезло, правда. Впервые в жизни.       Её спутник — точная копия Сириуса — слегка ссутулился. Он будто съёжился от её слов, словно они причиняли ему странную боль.       — Я рад, что тебе понравилось, — произнёс он хрипловато, рывком проверяя карманы мантии. — Но знаешь… Если танцы причиняют тебе страдания — что-то здесь явно не так. Радость не должна быть в обмен на боль.       Словно два актёра на сцене, они продолжали диалог — трогательный, немного наивный, слишком откровенный для случайного слушателя. Эвелин затаила дыхание. Сейчас она могла бы выйти — открыть карты, разрушить маскарад. Но было в этой сцене что-то почти завораживающее. И чужое, и до боли знакомое.       — Странно слышать такое от тебя, ведь… — начала Марисса, но не закончила.       Тут, рядом с укрытием Эвелин, послышался шорох — и прежде чем она успела среагировать, чья-то теплая ладонь опустилась ей на голову, легко растрепав косы.       — Тише, мисс Гилмор, — раздался знакомый, ленивый голос. Хрипловатый, с характерной насмешкой. — Паника — удел мелюзги. А мы с тобой вроде как повзрослее. — Глаз с них не спускай, ладно?       — И что я по-твоему должна сделать? — прошипела она, стараясь не выдать дыхания. — Кинуться на них с воплями?       — О, пожалуйста. Только скажи, когда начинать аплодировать, — усмехнулся он, склонившись ближе. — Бросающаяся в бой мисс Гилмор — зрелище не для слабонервных.       Он хотел сказать ещё что-то, но вдруг воздух рядом словно дрогнул, и перед ними возник Пивз — кувыркаясь в воздухе и размахивая руками, как флагами.       — А кто это у нас тут шушукается? Один из Блэков и одна из Гилморов… романтика, интрига, за ширмой... как мило! — протянул он с ехидным хихиканьем.       — Прятались мы, Пивз, — буркнул Сириус, не удостоив того взглядом. — Но ты, как всегда, не вовремя. Даже для духа.       Призрак, растянувшись в саркастической улыбке, обвил юношу призрачными руками и прошептал:       — А ты, Сириус Блэк, как всегда — груб, горд и одинок. Надо было тебе выбирать даму повеселее. С формами. А не такую унылую кость, как наша Гилмор.       — Потому ты и один, — фыркнула Эвелин, даже не пытаясь прогнать его.       — О-о, вечер ещё не окончен! — театрально отозвался Пивз. — Под омелу меня ещё не затаскивали, в отличие от тебя, глупышка Гилмор...       И с этими словами он растворился, как дуновение ветра. А над их головами... она появилась. Без предупреждения, без звука. Омела.       Сначала веточка, потом целый венок, а за ним — целый потолок, затянутый светящейся паутиной белых ягод и зелёных листьев. Магия зала отозвалась на присутствие. Теперь, чтобы дойти до башни, им пришлось бы непрестанно идти под этим волшебным сводом. Вдвоём.       Эвелин подняла голову, затем взгляд медленно перевёлся на Мариссу и её спутника.       — Омела, — выдохнула та, запинаясь, будто потеряла нить собственных мыслей. Щёки её вспыхнули румянцем. — Прости... я не договорила. Просто... всё это так неожиданно. Я вовсе не из тех, кто зациклен на традициях… но… ну… ты же понимаешь… юноша должен делать первый шаг. Меня так учили. Да и тебя, думаю, тоже. Мы… мы с тобой так похожи. Как две половинки..              — Глупый Пивз! Глупый, глупый Пивз! — Эвелин зажмурилась и прижала ладони к лицу, будто могла таким образом стереть происходящее. — Не было бы его — не было бы и этой чертовой омелы! Попадётся он мне ещё раз — все уроки защиты вспомню до последнего заклинания…       — Пустяки, — с заметной неловкостью отозвался «Сириус». Он опустил голову, словно боялся встретиться взглядом с Мариссой. — Нашли повод выманивать поцелуи…       — А что, плохой повод? — Марисса, наоборот, сияла. Смущение, если и было, уже давно улетучилось. — Ну вдруг я влюбилась с первого взгляда? Омела — идеальный шанс дать понять, не сказав ни слова. Действия ведь красноречивее любых признаний.       «Прийти сюда было ошибкой…» — Эвелин прикусила губу. Всё внутри сжалось, будто вот-вот должно было что-то лопнуть. Она почти поднялась — в мыслях уже уводила подругу прочь, тащила за руку, прятала в спальне. Но что-то не давало ей двинуться. Что-то важное, неуловимое…       — Он просто чмокнет её в щёку, — пробормотал Сириус, лениво облокачиваясь на раму картины. — Люпин ещё мальчишка… о французских поцелуях даже не мечтает.       — А у тебя, значит, был опыт? — ядовито прошептала Эвелин.       Внутри же всё сжималось. Где-то на уровне груди и солнечного сплетения поселился тяжёлый, тянущий узел. Сердце било в этом узле, тревожно, отчаянно, как птица в клетке.       Старик в портрете, проснувшийся не вовремя, брезгливо скривился, но, к счастью, молчал. Похоже, и ему стало интересно.       — Если они и дальше будут так тянуть, нас всех ждёт конфуз.       — Под конфузом ты имеешь в виду что? Что Марисса поцелует кого-то не того? Или Пивз опять выскочит с идиотским салютом?       — Первое, — Сириус кивнул на двойника. — Ты что, не видишь?       Она пригляделась. И то, что сначала казалось слегка размытым, магически обработанным образом — теперь приобретало знакомые черты. Волосы у «Сириуса» становились светлее. Черты лица — тоньше, мягче. А по шее, на границе воротника, проступили светлые, почти серебристые линии — шрамы, которые она видела раньше.       Шрамы, которые все знали слишком хорошо.       — Нет… нет-нет-нет… — выдохнула она. Сердце забилось так сильно, что отдавало в висках. — Их нужно срочно разнять!       — Поздно, — хихикнул Сириус, касаясь макушки Гилмор. — Твоя подруга — не из робкого десятка.       И в самом деле. Внизу, под омелой, Марисса вдруг, как будто перестав слушать внутренние запреты, шагнула ближе. Глаза у неё были расширены — не страхом, нет, — каким-то неуклюжим, подростковым восторгом, перемешанным с головокружением. Она закусила губу, потянулась вперёд, руки сами обвились вокруг его шеи, неуверенно, с неловкостью, но горячо.       И поцеловала. Не в щёку. Не сдержанно. Не как благовоспитанная девочка с балов. А по-настоящему — с юношеской жадностью, с порывом, с неловкой дерзостью. С надеждой и страхом одновременно.       — Марисса… — простонала Эвелин, вжимая лицо в ладони. — Ты же из высшего общества… там так не делают…       Сириус хохотал. Ему явно нравилось это зрелище — и не только как театральная сцена. Было в его смехе что-то неожиданно тёплое.       — Простите! — вдруг воскликнул Римус — настоящий, без маски, без магии. Его голос надломился на втором слове. Он отпрянул от Мариссы, как от огня, глаза округлились, лицо пылало. — Я… я не знал, что это… то есть, я думал, вы… — он запнулся, как будто язык завязался в узел. Потом резко поклонился, так низко, что задел пол, и, окончательно потеряв самообладание, бросился прочь, сбивая с ног подставку с вазой.       Марисса осталась стоять одна, растерянная, с губами, к которым она медленно приложила пальцы. И смотрела вслед.       — Видимо, и мне пора, — выдохнул Сириус. Его взгляд задержался на Эвелин. Глаза — серьёзные, тёмные, без прежнего насмешливого блеска. Он заметил её ленту — синюю, атласную, что выскользнула из косы и теперь трепетала на волосах, как зимний лепесток.       Он коснулся её — осторожно, будто боялся спугнуть — и, не успев сам понять почему, наклонился. Его губы легко коснулись её щеки — мимолётно, как тень. Когда он выпрямился, в его ладони уже лежала голубая лента.       — С Рождеством, Эвелин, — прошептал он, прежде чем исчезнуть в темноте коридора.       Она осталась одна — среди шепота, затихающих голосов и обвивающих потолок побегов омелы. И только смех, раздавшийся где-то вдалеке, напоминал: всё это было на самом деле.

***

             Бархатная мантия с глухим шорохом рухнула на пол у самой двери. В проёме показался Люпин — высокий, худощавый, с вечно взъерошенными русыми волосами и уставшими глазами. Он вошёл в спальню, будто вывалился из другого мира — чужой, растерянный, бледный. Джеймс и Питер, до того лениво развалившиеся на своих кроватях, встрепенулись и сели, с жадным интересом глядя на друга.       Рем, не сказав ни слова, начал торопливо срывать с себя одежду, будто она была соткана из колючек. Рубашка, жилет, галстук — всё летело куда-то в сторону. Последний ботинок впечатался в кресло, где уже развалился Сириус, чёрноволосый, стройный и всегда эффектный, даже в полном беспорядке, — сейчас он хохотал, как безумец, откинув голову на спинку.       — Всё ЭТО было… — сдавленно выпалил Люпин и, словно оттолкнутый внутренней бурей, метнулся в ванную. — …огромной ошибкой! — завершил он уже оттуда, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась пыль.       Из-за двери слышались глухие удары — будто он метался в тесном пространстве, не находя себе места.       — Сириус, это… всё было неправильно. Весь твой план — как туман в Запретном лесу. Красиво, да, но смертельно. Мы утонем в этом, ты понимаешь?! Об этом узнают, обязательно! И когда узнают — нам крышка. Я не шучу.       — Что ты так на него взъелся? — Джеймс, в очках, с растрёпанной шевелюрой и искрами озорства в глазах, подошёл к двери ванной, прислонился ухом к дереву. — Филч поймал? МакГонагалл грозилась изъять палочку и заставить вязать носки?       — Было бы лучше, — донеслось в ответ, и голос его стал ниже, почти хриплым.       — Ага, «хуже»… — ухмыльнулся Сириус, потянувшись. — Поцеловался с девочкой и теперь трагедию разыгрывает. Мрак, Люпин, просто мрак.       Питер, побледнев, открыл рот и замер. Он даже не был уверен, дышит ли.       — Что?! Римус, ты… правда?       — Так тебя можно поздравить, — с усмешкой добавил Джеймс, приглядываясь в замочную скважину.       Люпин как раз вышел — растрепанный, разгорячённый, в одних брюках, и с таким лицом, будто прошёл сквозь ураган.       — Или это был поцелуй по принуждению?       — И как оно? Ну, честно? — не унимался Питер, сгорая от любопытства. — Ну расскажи… Римус?       Тот ничего не ответил. Молча рухнул на кровать, натянул на голову одеяло и надолго замер, оставив на поверхности только покрасневший нос.       Подушка была влажной — то ли от волос, то ли от того, что подступало к глазам. Всё зудело, чесалось, липло. Даже воздух раздражал, казалось, он шевелил кожу. Мысли метались, как разорванные письма на ветру.       — Да, мне понравилось! — наконец выдохнул он, голосом, в котором проступала горечь. — Но есть одно «но».       — И какое же? — Питер подался вперёд, будто готов был впитать каждое слово.       — Вы… часто целуетесь с девушкой, которая вам нравится… в облике Сириуса? — голос Рема дрогнул. Он перевернулся на другой бок, пряча лицо от всего мира, особенно от друзей. — Ну?       Наступила пауза. Даже Джеймс притих, будто впервые ощутил, что в этой шутке было больше, чем просто веселье.       — Ладно уж, — проговорил он, неожиданно серьёзно. — Рем сегодня и правда в лепёшку разбился. Пусть отдыхает. Изображать тебя, Блэк, — задача не из лёгких.       Сириус только тихо усмехнулся. Губы скривились, но глаза смотрели в пол. Не насмешливо. Словно он и сам чего-то не понял до конца. Чего-то… в себе.       — Или, может, — не удержался Джеймс, — ты тоже с кем-то целовался… в облике Римуса?       Сириус резко поднял голову. Их взгляды встретились. Но он не ответил. Только повернулся к окну, где в стекле отражалась лента, всё ещё сжатая в его ладони.       В комнате снова повисла тишина, только Питер судорожно шмыгал носом, не решаясь нарушить молчание, а Джеймс, слегка подавшись назад, с пониманием наблюдал за другом.       Сириус всё ещё сидел в кресле, свесив руки вдоль подлокотников, но пальцы его крепко сжимали ту самую голубую ленту. Узелок на одном из концов распустился, и ткань теперь казалась вовсе не праздничной — скорее, личной, почти интимной.       Он сам не понимал, зачем её взял. Просто потянул — и она осталась в ладони. Это было так легко. Слишком легко.       Он покосился в окно. Снежинки падали медленно, неторопливо, будто дразнили:        «Ты всё испортил. Ты снова всё испортил».       Сириус встал, подошёл к подоконнику и прислонился лбом к холодному стеклу. Лента осталась в кулаке, спрятанная, как тайна, которую он боялся выпустить наружу. Он вспомнил её взгляд — удивлённый, почти испуганный. Как она замерла, не зная, что сказать. Как её щека была горячей под его губами. Она пахла ромашкой и пергаментом. И ещё — надеждой. Той самой, которую он давно перестал чувствовать рядом с собой. И, чёрт возьми, почему именно она?       — Ты опять за своё, — пробормотал он себе под нос.       Позади него Джеймс уже храпел. Питер, похоже, тоже уснул — с раскрытым ртом и затухающим бормотанием. Только Люпин ворочался, тихо вздыхая в одеяле, как будто сражался с какими-то тенями в своих снах.       Сириус подошёл к своей тумбочке и, не раздумывая, открыл самый нижний ящик. Лента легла в уголок.       Он аккуратно закрыл ящик. Надёжно. Чтобы не было соблазна снова открыть.       Но внутри него уже поселилось другое — непреодолимое желание завтра увидеть её снова. Сказать… что-нибудь. Или ничего. Просто стоять рядом. Смотреть, как она поправляет отросшие волосы и тихо улыбается своим мыслям.       Сириус лежал на своей кровати, но сна не было. Совсем. Он чувствовал, как пальцы по-прежнему сжимаются в кулак, будто всё ещё держат ту проклятую голубую ленту. Хотя он её убрал. Точно убрал. Спрятал. Захлопнул ящик, будто замуровал в нём часть себя.       Он закинул руку за голову, вглядываясь в потолок. Где-то наверху — тьма, старые балки, звёзды. А где-то в нём самом — хаос. Такой, от которого хотелось выйти на улицу и бежать. Или выть. Или оба сразу.       Легкие шаги. Почти неслышные. Сириус не удивился, когда зашевелилась соседняя кровать, и сквозь тень проступил силуэт.       — Не спишь? — тихо спросил Римус, появившись у изножья его кровати. Голос у него был хриплый, ещё усталый, но в нём не было злости. Только то самое, что между друзьями бывает после бури — когда всё уже сказано, но хочется быть рядом.       — Ага. И ты тоже, значит, — Сириус чуть приподнялся, хлопнул ладонью по кровати. — Подымайся. Расскажешь без лишних ушей, как себя чувствуешь.       Люпин поднялся на второй ярус и сел, обхватив колени. Пижамная рубашка была мятая, волосы торчали в разные стороны — он выглядел так, словно прошёл сквозь ночь и только сейчас понял, что остался цел.       — Как ты думаешь… — начал он, и голос его дрожал чуть сильнее, чем того хотелось, — …если она смеялась после… это значит, что я всё испортил?       Сириус усмехнулся, но мягко.       — Думаю, это значит, что она жива. И что она тоже не поняла, что случилось. Потому что мы, Рем, — мы все, — впервые делали что-то по-настоящему.       — Я подумал, она смеётся надо мной, — признался Люпин. — Но потом… не знаю… будто это был не смех. А испуг. Или восторг. Или всё сразу. Как у меня.       — Белобрысая окутала твое сознание? — Сириус приподнял бровь. — Ты про неё?       — Марисса, — с лёгким стоном откликнулся Римус, и лицо у него залила тень. — Она… странная. Правильная. Но ее правильность - полнейшая неправильность. Всё делает слишком быстро. Говорит, не подумав. Обнимает, будто знает меня сто лет.       — Хуже не придумаешь, — хмыкнул Сириус.       На секунду повисло молчание. Но Люпин взглянул на него, боковым, пристальным взглядом. И вдруг — понял. Без слов. Без намёков. Просто увидел: в том, как Сириус говорил, как теребил угол простыни пальцами, как не мог спокойно смотреть ни на окно, ни на пол, — всё выдавало его.       — Тоже думаешь о ней? — спросил Люпин. — Эвелин.       Сириус тихо выдохнул. Без бравады. Без усмешки. Просто кивнул.       — И как ты это понял? — спросил он, почти с улыбкой. — Скажи честно, у меня на лице это написано?       — Когда ты вернулся, ты был... не собой. Тихий, как будто ходил по лезвию. И держал в руке ленту, будто она могла разрезать тебе сердце.       Сириус уткнулся лбом в колени и не смеялся. Просто сидел. А потом, тихо, произнёс:       — Я даже не знаю, что именно она сделала. Просто была рядом. Смотрела. Не отводила взгляд. А потом... я поцеловал её. В щёку. И это оказалось страшнее, чем если бы… ты понимаешь.       — Я понимаю, — ответил Римус. — Мне тоже стало страшно, когда я почувствовал чужой язык у себя во рту...а потом как-то приятно стало.       И они оба замолчали, как замолкают те, кто только что обнаружил у себя под кожей что-то слишком живое, чтобы говорить о нём вслух.       — Хочешь знать смешное? — вдруг сказал Сириус, откидываясь на подушку. — Я думал, я — тот самый. Без привязанностей, без глупостей. А теперь сижу, и думаю, в каком платье она будет на следующем балу. С ума, видимо, сошёл.       — Я представляю, как она смеётся, — ответил Римус, тоже ложась. — В голос. Без стеснения. И хочу быть рядом, когда она снова так сделает. Это нормально, да?       Сириус повернулся на бок, уставился в темноту.       — Если это ненормально, тогда пусть всё катится к троллям. Потому что я не хочу обратно. Не хочу снова быть собой...       Они замолчали. Больше ничего говорить не требовалось. Только дыхание ночи, хрустящий снег за окном и покой после неуклюжего, прекрасного бала.       Где-то внизу, в ящике, под аккуратно сложенными носками, покоилась голубая лента — и в ней была сохранена вся дрожь этого дня.       А в груди у обоих — зарождающееся чувство, опасное и светлое, как первое настоящее влюблённое "да", даже если оно ещё не было произнесено.

***

             На второй день Рождества Хогвартс будто выдохнул — устало, лениво, со сладким привкусом праздника. Все спали до полудня. В уютной тишине гостиной царила сонная вялость: ученики лениво развалились в креслах, зевали, перелистывали книги — не читая. После бала настроение у всех было каким-то… размазанным, как снег под утренним солнцем.       Эвелин спустилась последней. Волосы собраны кое-как, глаза припухшие — не от слёз, но от недосыпа и чего-то ещё, что она сама не спешила осознать. Сев в кресло у окна, она прижала к себе Афину. Кошка довольно урчала, растянувшись на её коленях, но Эв словно не замечала этого — взгляд её был устремлён в пустоту, где снова и снова прокручивалась вчерашняя сцена.       Лента. Чёртова голубая лента, которую он унес с собой, даже не объяснив зачем.       "Зачем он это сделал? Почему просто… ушёл?" — спрашивала она себя уже который раз. Она до сих пор не понимала, что это было. Просто дразнилка? Порыв? Или он — просто… идиот, которому ничего не стоит дернуть за ленточку и исчезнуть?       Чулок у камина по-прежнему был пуст. Ни конфет, ни безделушки.       Подруга, сидящая рядом, выглядела не менее странно. Марисса молчала — что само по себе уже повод для беспокойства. Обычно она первой начинала утренние сплетни, весело хихикала и отпускала колкости, но теперь только сидела, обнимая подушку, и задумчиво разглядывала огонь. Щёки её полыхали румянцем, и каждый её вздох будто был посвящён тому самому моменту под омелой.       — Ты точно в порядке? — шепнула ей Эвелин, чуть нахмурившись.       — Я? Конечно! С чего вообще такие вопросы? — Марисса улыбнулась, но неуверенно. — Просто... думаю.       — О чём?       — Неважно.       Её голос был тихим, почти мечтательным. Эвелин прищурилась. Хотелось, чтобы Марисса сама во всем призналась.       — Не заболела? — попыталась уточнить Эв. — Ты как будто не ты.       — Просто Рождество, — ответила та, уклончиво. — Заставляет задуматься.       — О чём?       — Эвелин, прекрати, — усмехнулась Марисса. — Ты сама не своя сегодня. Ночью хоть спала?       Вместо ответа Эвелин лишь пожала плечами. Не сказать, что спала. Не сказать, что бодрствовала. Ночь прошла в странной дымке — горячие щеки, то ли поцелуй, то ли наваждение… и лента. Лента, которая теперь лежала у Сириуса в прикроватной тумбочке, а не у неё в волосах.       И тут, как всегда не вовремя, в гостиную ввалился Исаак. С растрепанными волосами, в одном носке и с выражением лица, как будто только что сбежал со стадиона, где все утром в поте лица тренировался. Его глаза сразу зацепились за двух молчащих девушек.       — Ну вот вы где. Таинственные и молчаливые. Ушли почти самые первые с вашего долгожданного бала...признавайтесь, лакали огневиски со старшеками в саду?       — Это явно сценарий твоего вечера, — буркнула Эвелин, делая глоток остывшего какао.       — Так. Не надо...Что происходит? Почему вы сидите так, словно все накрылось медным тазом? Что я пропустил? — Исаак сел рядом, подозрительно вглядываясь в лица. — Что-то было, да? Эвелин, ты особенно подозрительна. Говори первая.       — У меня просто плохое настроение.       — Ага. И поэтому ты выглядишь так, будто тебя поцеловали и сразу убежали. О, погоди… тебя поцеловали и сразу убежали?       Эвелин поперхнулась. Она даже не успела придумать колкость.       — А ты, Марисса? — не унимался он. — Почему такая задумчивая? Или ты кого-то поцеловала и теперь мучаешься угрызениями?       — У тебя навязчивый синдром, Исаак, — произнесла она, не глядя на него.       — А у тебя уклончивый ответ. Значит, поцеловала.       — Исаак, — в голосе Эвелин прорезался холод. — Хватит.       — Ладно-ладно. Но я всё равно выясню. Рано или поздно.       Он театрально откинулся в кресло, и несколько секунд царила тишина. Марисса снова вздохнула — на этот раз легко, почти с улыбкой. А Эвелин посмотрела в окно и в сотый раз за утро мысленно повторила:       «Что бы это ни было, надеюсь, я не сделала глупость…»       — Я уже тысячу раз пожалел, что остался здесь на каникулы, — простонал Исаак, скатываясь на пол. — Это уже не отдых, а полное.... А где Уилл, кстати? Его не было в спальне ночью.       — Его вообще кто-нибудь видел со вчерашнего вечера? — отозвался Моно, появляясь у входа, отряхивая снежинки с плеча. Он неспешно прошёл к камину и сел на подлокотник кресла рядом с Эвелин, бросив короткий взгляд в сторону Мариссы.— Он вроде как после бала сразу сюда вбежал. Бледный, как мел. Такой вид, будто привидение увидел — или сам из тела вышел.       — Может, Лу опять угощал всех своим яблочным соком? — усмехнулась Эвелин, бросив многозначительный взгляд на Труа.       — Ты в курсе, что я его только тебе предлагал? — буркнул Лу, даже не поднимая головы от пергамента.       — Ну, тогда Уилла точно не стошнило от напитков, — тихо произнесла Марисса, немного побледнев.       — Что я только что услышал? Я услышал ревность из уст нашей очаровательной Мариссы Пасс? Смотри, вы с Иви не одни представительницы женского пола из его узкого окружения...Может, его стошнило от того, что он видел, как ты… — начал Исаак, но не успел договорить.       Дверь распахнулась с грохотом. На пороге стояла Софи — щеки пунцовые, снег с волос, куртка нараспашку, метла волочилась по полу, взгляд бешеный.       — Где она?! — заорала она так, что Исаак чуть не перекатился под диван. — Где эта предательница?!       Все резко замолчали. Даже Афина, свернувшаяся клубком у камина, подняла голову. Софи метнулась вглубь комнаты, взглядом выискивая Мариссу.       — Ты! — почти завизжала она, приближаясь. — Ты думала, что я не узнаю?! Что ты просто так вот — возьмешь и затащишь Сириуса, и никто не заметит? Ты думала, я слепая?!       Марисса резко встала, отшатнувшись. Эвелин тут же встала рядом, загородив подругу.       — Ты с ума сошла? — Гилмор почти прошипела, но держалась твёрдо. — Ты сейчас вообще о чём?       — Она с ним целовалась! — Софи уже кричала.       — Никто ничего не видел! — вскрикнула Марисса, лицо её побелело. — Откуда ты это взяла?!       — Я не идиотка, — прошипела Софи. — Он исчез, ты исчезла. А за завтраком он выглядел так, будто его током ударило, а ты — будто на облаке паришь! Думаешь, я не почувствовала?       — Софи, заткнись! — рявкнула Эвелин. — Даже если бы это было так — это не твоё дело!       — Ах, да?! — Софи шагнула ближе. — Он тебе не друг! Он мне нравится! Всегда нравился! Я писала его имя на пергаментах, делала ему подарки, даже на матчах специально поддавалась — а ты просто раз и влезла!       — Хватит! — Марисса отступила на шаг, голос сорвался. — Ты ничего не знаешь! Это не я была!       — НЕ ТЫ?! — Софи взвизгнула и рванулась вперёд, пытаясь вцепиться Мариссе в волосы. Эвелин, среагировав мгновенно, перехватила её за локоть и отшвырнула в сторону.       — Попробуй ещё раз — и я сломаю тебе нос! — прошипела она с такой злостью, что даже Исаак замер. — Поверь, без магии у меня это получается намного лучше...       Софи дышала тяжело, почти рыдая, глаза горели.       — Он не твой, Софи, — спокойно, но жестко добавила Эвелин. — И уж точно не вещь, чтобы его “уводить”.       Софи всхлипнула, вырвалась из хватки и кинулась к лестнице, всхлипывая и бросаясь проклятиями под нос. Метла, оставленная у двери, грохнулась на пол.       — Ходите теперь и оглядывайтесь!       Когда за ней захлопнулась дверь спальни, все снова замерли. Только потрескивание камина напоминало, что время не остановилось.       Марисса всё ещё стояла, словно вкопанная. Эвелин медленно обернулась к ней, взгляд — полный вопросов, но и боли.       — Ты… правда?       Марисса не ответила. Только закрыла лицо руками и села обратно, как будто подломились колени.       

***

             — Да, я с ним целовалась! Мы стояли под омелой — это всего лишь глупая традиция! — Марисса, почти захлёбываясь голосом, в который раз выкрикнула одни и те же слова. Она стояла у треснувшего зеркала в старом, заброшенном туалете, уставившись в своё отражение, будто надеялась в нём найти поддержку или оправдание.       Её светлые, почти белые, волосы были затянуты в высоко сидящий хвост, каждый выбившийся локон она яростно приглаживала, как будто этим могла вернуть себе контроль над ситуацией. Но всё тщетно: опухшие веки, красные глаза, запутавшийся взгляд. Лицо, обычно лучившееся живостью и кокетством, теперь выглядело бледным, будто вытянутым. На щеках – пересохшие следы слёз.       — Кто-то просто распустил этот идиотский слух, — прошептала она, поникнув. — А он… он сразу же убежал…       Из сливного бачка, как по расписанию, раздался плеск, и сквозь ледяную воду проступил полупрозрачный силуэт — Плакса Миртл.       — А теперь тебя все ненавидят? — её голос, скрипучий, дрожащий, раздался эхом от кафельных стен. — Приятно, правда? Почти как быть мной…       Запах плесени, зельевых испарений и чего-то подозрительно тухлого окутывал помещение. Каникулы в Хогвартсе, казалось, превратились в медленную пытку — особенно для двух девушек, решивших переждать скандал подальше от людских глаз. Иногда к ним наведывался Пивз. Его визиты редко несли что-то хорошее: то он напугает взрывом унитаза, то окатит зелёной слизью, то просто пролетит, распевая очередную песенку про «целующихся глупышей».       На другом конце комнаты, в углу, где кто-то когда-то поставил старую скамейку, колдовала Эвелин. Она сидела на корточках перед котлом, откуда поднимался густой, неприятный пар. Золотистые кудряшки были завязаны в низкий пучок, а глаза, обычно равнодушные, полыхали холодной решимостью. Длинные пальцы чётко отмеряли ингредиенты, записанные в исписанном старом дневнике, лежащем рядом. Зелье булькало, выплёвывая в воздух капли, пахнущие ржавчиной и мхом.       — Из нас двоих ненавидят только... — бросила она через плечо. — только Мариссу. И то — исключительно идиотские фанатки одного гриффиндорского индюка. А меня, конечно, за компанию. Как всегда. Хотя, честно, мне плевать на их куриные склоки. Я бы уточнила, что некоторые из них буквально стали курицами — хоть на что-то хорошее способна эта четверка       — Тебя есть за что ненавидеть, — срывающимся голосом прошептала Марисса, глядя в раковину. Плечи её дрожали, будто от холода. Или от признания.       Эвелин замерла. Медленно поднялась, стряхнув с мантии зельевой пепел. Подошла ближе, глядя на подругу свысока.       — Ну давай, расскажи. Чем же я испортила тебе жизнь?       Марисса теребила угол носового платка. Её губы задрожали, как у ребёнка на грани истерики.       — Ты дружишь со мной. Ты красивая. Даже очень... Умная. Веселая. Звезда квиддича... и я даже не преувеличиваю! А Сириус… ну, он за тобой наблюдает. Шутит, дергает. Все думают, что он влюблён в тебя. Может, и правда влюблён. А ты даже не замечаешь. Просто варишь свои зелья, бубнишь на него и всё.       В голосе Мариссы зазвучала не зависть — скорей отчаяние. Как будто она сама не понимала, чего именно хочет.       Эвелин вскинула бровь, сдавленно хмыкнув:       — О, то есть теперь я виновата, что не могу контролировать, кто в меня влюбляется? Хочешь — нарисую себе прыщи, обрублю волосы, надену плащ от старого привратника. Будет легче?       — Все хотят быть на твоем месте...от того и ненавидят...       Эвелин замерла. Марисса тоже. Они обе тяжело дышали, как после бега.       — А знаешь, что обидно? — Мар говорила уже тише, но как будто каждый её шёпот резал по живому. — Ты мой друг, но никогда не была рядом. Только тогда, когда тебе это удобно.       — А ты — только тогда, когда я тебе нужна. — Эвелин отвернулась, и её плечи дрогнули. — Знаешь, Марисса… может, ты права. Может, мы с тобой не друзья вовсе. Мы просто… были вместе рядом слишком долго.       Они замолчали. Плакса Миртл втянулась в трубу. В котле булькнуло. Марисса стояла, сжимая край раковины до побелевших костяшек. Эвелин неподвижно смотрела в мутное варево, словно пытаясь спрятать в нём свою ярость и боль.       И в этот момент дверь распахнулась.       — Хватит уже! Вас слышит весь этаж,— вбежал Исаак, весь мокрый от снега, лицо взволнованное. — Вы что, правда хотите порвать друг с другом из-за какого-то слуха? Из-за поцелуя? Вы с ума сошли?       Никто не ответил. Они даже не посмотрели в его сторону.       Он замолчал, впервые увидев, как глубоко всё зашло.       — …тогда я, наверное, пришёл поздно, — пробормотал он, медленно отпуская ручку двери.       Исаак, на секунду задержав дыхание, закрыл за собой дверь, но не вышел. Он просто стоял, молча, словно боясь дышать слишком громко. В помещении снова повисла тишина, тягучая, как старый мед.       Марисса резко развернулась и, не глядя ни на кого, подошла к одной из кабинок. Там же — её портфель, к которой она судорожно потянулась, будто хотела вырваться отсюда прочь. Но пальцы задрожали, и она не смогла ни расстегнуть застёжку, ни произнести ни слова.       — Я ненавижу это место, — прошептала она наконец, не оборачиваясь. — И тебя, и себя, и всех. Как можно было за одни каникулы разрушить всё?       Эвелин не ответила. Она медленно опустилась на пол рядом с котлом, обхватив колени руками. Внешне — камень, внутри — брызги кипящего зелья. Только её нижняя губа дрожала предательски.       Исаак тяжело вздохнул и сел рядом с ней. У него всегда было такое лицо — слегка усталое, с глазами, в которых будто хранились лишние наблюдения, о которых он никогда не говорил. И сегодня он выглядел особенно взрослым.       — Это ведь не про поцелуй, правда? — проговорил он негромко. — Это про всё, что вы держали в себе годами.       — Не вмешивайся, — отрезала Эвелин, не глядя на него. — Пусть она выговорится. Я послушаю и проглочу все...все, как и всегда.       — Не вмешиваться — это значит смотреть, как вы теряете друг друга. А мне не всё равно. Вы обе… вы же семья. Хоть и странная, — он усмехнулся грустно. — Вы всегда были центром нашей маленькой катастрофы. Без вас всё рассыплется.       Марисса вдруг залилась смехом — истеричным, до боли натянутым. Она наконец повернулась, и на лице её была растерянность, граничащая с безумием.       — Мы? Семья? С каких это пор? У семьи хотя бы есть привычка прощать. А у нас — нет. Мы только копим и ждём, когда можно укусить побольнее.       — Значит, выжили бы в стае волков, — пробормотал Исаак, всё ещё не отводя взгляда. — Но даже волки… иногда возвращаются.       Марисса хотела было что-то ответить, но дверь снова распахнулась. На пороге стоял Уилл. Руки в карманах, лицо — напряжённое. Он чуть нахмурился, увидев сцену: Ив на полу, Исаак рядом, Пасс у раковины с белым лицом.       — Мне показалось, вы застряли здесь слишком надолго, — сказал он, пристально глядя на Эвелин. — Весь замок уже переболтал, что вы тут устроили “женский заговор”. И ушастого втянули...       — Иди к гоблинам, Уилл, — выдохнула Эвелин. — Тебя тут еще не хватало.       — Меня, как раз тут и ни хватало. Еще часик - и наша дружная туалетная компания пополнится Луизом, — он шагнул вперёд, закрывая за собой дверь. — София там уже с ума сходит. Твое, Марисса, чучело она чуть не сожгла на лестнице. Кричала, что ты — змея, что ты “украла мечту всей её жизни”.       — Она старше нас, — вскинулась Марисса. — Зачем ей устраивать детские потасовки?       — Потому что мы — уже не дети, — перебил Уилл. — Потому что тут всё по-взрослому. Обиды, ссоры, страх — как у взрослых. Только мы ещё не научились выбирать, кого беречь.       Наступило долгое молчание. Только булькало зелье. Миртл спряталась, и даже Пивз не появлялся.       — Хотите совет? — продолжил Бирн, уже тише. — Или молча посидим?       Никто не ответил. Но никто и не попросил его уйти.       — Советы нам не нужны, — твёрдо, почти холодно сказала Эвелин, но голос у неё дрогнул. Она продолжала смотреть в одну точку, будто боялась, что стоит ей моргнуть — и из глаз вырвется всё, что накопилось за эти дни. А может, и месяцы.       — Конечно, — хмыкнул Уилл, — у вас же всё под контролем. Кричите друг на друга, как дикарки, прячетесь в заброшенных туалетах, и обвиняете всех, кроме себя.       — А ты чего хочешь? — зло выдохнула Ив, резко поднимаясь на ноги. — Чтобы мы сели, взялись за руки и поплакали? Или ты просто пришёл посмотреть на развалины?       — Я пришёл, потому что мне не плевать, — вдруг резко бросил он. — Потому что вы все мне чертовски важны! Даже когда вы бесите до дрожи. Даже когда ведёте себя как героини дешёвого романа. Хоть кто-то из вас может это понять?       — Да она просто завидует! — выкрикнула Эвелин, в упор глядя на Мариссу. В голосе — ни капли сомнений, только злость и горечь, с трудом удерживаемая в груди. — Завидует, потому что ее никто не замечал до этого бала!       — Ах, так? — вскинулась Марисса, её руки сжались в кулаки, а по щекам начали катиться горячие слёзы, которые она не могла остановить. — Зато тебя все боятся! Ты им просто рот затыкаешь своим взглядом! А я… я хотя бы нравлюсь! Не прячусь за остротами и книжками!       — Прекратите! — закричал Исаак, оказываясь между ними. — Вы что, совсем?! Сейчас волосы начнёте рвать?       Но было уже поздно. Эвелин резко рванула вперёд, и на секунду показалось, что она ударит Мариссу. Та, в свою очередь, не отступила. Напряжение можно было резать ножом.       Исаак встал между ними, раскинув руки.       — Хватит!       — Вы вообще слышите себя?! — заорал Уилл, с трудом удерживая себя от того, чтобы не стукнуть кулаком в ближайшую стену. — Мы что, враги теперь?       Обе девушки молчали. Эвелин с трясущимися руками и горящими глазами, Марисса — с растрёпанным хвостом и красным, умытым слезами лицом. Миртл испуганно юркнула в унитаз.       — Ты хоть понимаешь, как больно было видеть, как ты всё это терпишь? — выдохнула Ив, уже тише. Голос сорвался, и злость осела в груди тяжёлым камнем. — Я… я не хотела, чтобы тебя распинали, но и смотреть на это не могла. Всё было неправильно.       Марисса не ответила сразу. Она сжала губы, отвернулась, но затем выдохнула — и выдох был судорожным, отчаянным.       — Я просто хотела, чтобы хоть одна ночь в жизни была сказочной. Хоть одна. Без сплетен. Без зависти. Без... этой вечной борьбы.       Её плечи задрожали, она села на край раковины, закрыла лицо руками и заплакала. Эвелин стояла, не двигаясь, а потом… медленно подошла ближе. Всё внутри неё металось: гордость, вина, страх. Но она села рядом. Руки дрожали, когда она коснулась плеча подруги.       — Прости, — прошептала Ив. — Мне больно. Я злюсь. Но… я не хочу, чтобы мы так закончили.       — Вы обе идиотки, — хрипло сказал Исаак, опускаясь на пол. — Но, Мерлин, мои идиотки.       — Наши идиотки...как хорошо, что Лу не видит этого позора. Как хорошо, что я не вытащил его из библиотеки. Надеюсь, вы не будете обниматься через унитаз, — буркнул Уилл и вытер пот со лба. — А то, честно, не выдержу ещё одну истерику Миртл.       Это рассмешило их всех. Сначала тихо, неловко. А потом — с искренним облегчением. Как будто кто-то разрядил громоотвод над их головами.       — Мне жаль, — уже всхлипывая, пробормотала Марисса. — Я люблю вас… всех. Даже когда вы меня бесите.       — Мы тоже тебя любим, — прошептала Эвелин. — Даже когда ты творишь полную чушь.       И они обнялись. Настояще, искренне. Через слёзы, дрожащие пальцы и горькие остатки сказки, что не сбылась. Но зато осталась дружба.       — Ну всё, теперь можно и на ужин, — шмыгнул носом Исаак. — Или..       — В желудке, Исаак. Ужин уже у тебя в желудке, — выдал Уилл с таким серьёзным видом, что все снова рассмеялись.       И в этом смехе было что-то исцеляющее. Тёплое.