Шалость не удалась, или Ещё одни Мародёры

***

             — Марисса! Эвелин! — высокий, скрипучий голос Софи сорвался с порога Большого зала, разлетелся по холлу, будто неуместная мелодия, нарушающая хрупкое утро. — Подождите!       Софи шагала быстро, почти резала воздух своими движениями. Шарф, натянутый до самых глаз, ерзал по щеке, щекотал нос, но она его упрямо не поправляла. Только дергала плечами, словно отмахиваясь от чего-то невидимого. Ее шаги были резкими, как у человека, у которого слишком много сказать — и слишком мало времени на это.       Марисса напряглась. Она не сразу поняла, отчего в груди так болезненно сжалось, пока не услышала звук имени. Собственного имени из уст человека, который еще недавно сыпал ядом при каждом удобном случае.       — Не хочу с ней говорить, — глухо выдохнула она, не отводя взгляда от приближающейся фигуры. Пальцы судорожно вцепились в ладонь Эвелин. — Сначала за спиной грязь лила, теперь притворяется, будто мы друзья с детства… аж трясёт.       — Так трясись, — хмыкнула Ив, не спеша. — Или заклятие на нее наложи. Преврати в бабочку. Пусть порхает к своему Сириусу — ой, прошу прощения. Его имени мы не произносим вслух. Тьфу-тьфу!       Улыбка Мариссы вырвалась сама собой — сквозь усталость и злость. На мгновение. Потом лицо снова стало каменным.       Софи подошла вплотную. Ее глаза — уставшие, с темными кругами под веками — двигались быстро, взгляд метался от одной к другой. В ней не было той уверенной надменности, к которой привыкли девочки. Но и искреннего сожаления не было.       — Хотела... извиниться, — сказала Софи, обернувшись на входящих студентов и снова возвращаясь к ним. Голос звучал непривычно тихо. — Глупо это было. Бороться за мальчика, которого я толком и не знала. Какое-то наваждение на меня напало…За чьё внимание вы все почему-то решили соревноваться?       — Особенно когда он младше тебя, — пробормотала Эвелин. Насмешка вышла сама собой — усталая, чуть ядовитая, но без злобы.       Софи будто не услышала. Или сделала вид. Она аккуратно достала из сумки два подвесных медальона — темные, овальной формы, будто вырезанные из ржавого металла.             Потёртые шнурки, поцарапанная поверхность. Неуверенно, словно боялась, что откажутся, она протянула их вперед.       — Просто… я подумала, что это могло бы всё упростить. — она сглотнула. — Считайте это… знаком примирения. Внутри кое-что интересное. Они на удачу.       Марисса машинально взяла один, повернула в руках. Тяжёлый, странно холодный. В щёлочке виднелось что-то зелёное. Она поддела ногтем — и крышечка со щелчком открылась.       Лист. Внутри был лист базилика. Ярко-зелёный, как будто его сорвали минуту назад, не вянущий, слишком живой, чтобы быть настоящим.       — И этот… тоже, — пробормотала Марисса, проверяя второй медальон. — Такой же.       — Что это вообще значит? — Эвелин пристально смотрела на Софи, почти прожигала взглядом. — Ты же отличница по травологии? Базилик - символ мира?       Софи резко подняла голову. На мгновение, в ее взгляде мелькнуло что-то дикое — растерянность? Страх? Нет, скорее злоба, тусклая и накопившаяся. Но тут же исчезла, как будто она одернула внутреннюю занавеску.       Марисса тоже почувствовала это. Ее пальцы вновь сжались на медальоне. Чужая доброжелательность в ней звучала как фальшь. Но голос сорвался всё равно мягкий:       — Софи… если ты… если что-то случилось… — начала она неуверенно.       — Со мной всё в порядке, — резко оборвала та. Но замешкалась, на секунду. — Просто... надоело всё это. Зависть, слухи, враньё. Всё, что я сделала — не стоило того.       Она развернулась и пошла прочь, резко, почти сердито, не попрощавшись.       Они остались вдвоем. Утренний свет пробивался сквозь стекла, раскладываясь на полу жёлтыми квадратами. Воздух дрожал — то ли от только что проглоченной злости, то ли от странного послевкусия примирения, в которое пока никто не поверил до конца.       — Ты ей веришь? — тихо спросила Ив.       Марисса молча смотрела на медальон в руке. Потом ответила так же тихо:       — Я не знаю. Но базилик! – хихикнула беловолосая, как только сгорбленная фигура странной старшекурсницы скрылась за поворотом. - Она положила в них базилик! Траву для салата! Это какой-то тонкий намек? Что пора худеть после праздников?              - Больше думай, — выдохнула Эвелин, замотав головой. Медальон как медальон. Теперь это символ некого перемирия…- Софи увлекается травологией, хоть и проигнорировала мой вопрос. Гилберт ходит с ней на факультатив, говорит, она страшная заучка в этом плане…               Мозг устал уже искать подвохи во всем: в странно стоящем стуле, в мятой блузке, в желтом оттенке каши или в блеске заколки Мариссы. Просто хотелось верить, что подарок от всего сердца, и ничего плохого с ними в скором времени не произойдет.              На этом хорошее и закончилось.              — Мисс Пасс, повторяю в последний раз: достаточно щепотки клещевины, — с мягким, но настойчивым укором проговорил профессор Слизнорт, поправляя скользящую по лбу шапку. Его взгляд задержался на кулачке Мариссы, из которого прямо на стол осыпались жирные, блестящие семена, будто подслеповатые жуки.       — Я поняла Вас, профессор, — быстро кивнула когтевранка, пытаясь звучать собранно. Но голос ее предательски дрожал. Всё внутри было на грани.       Влажные ладони отряхнули излишки обратно в мешочек. Марисса бросила короткий взгляд на свой котел — вязкая, тягучая, как густой мед, масса внутри едва заметно шевелилась. Цвет определить было невозможно: она переливалась от болотного до почти угольно-черного, будто внутри томился старый гной. Маслянистые пузыри вздувались и лопались, издавая мерзкие чмокающие звуки.       Класс кипел как растревоженный улей: звенели гирьки, шелестели страницы учебников, хлопали створки шкафов. Каждый был занят делом. Кто-то сосредоточенно мешал настой, кто-то уговаривал соседа одолжить лишнюю меру корня лунного светоча. И почти у всех что-то получалось.       Почти у всех.       — А у тебя снова ничего? — буркнула с другого конца ряда Эвелин.       В голосе сквозила усталость и скрытая тревога. Она уже третью неделю жаловалась на «магическую несовместимость с зельями» — и действительно, её котел больше напоминал миску с овсянкой. Только Ив копировала движения Лу, сидящего впереди, настолько тщательно, что даже моргала одновременно с ним.       Марисса кивнула и отвернулась от подруги. Сердце ныло.       После унизительной истории на зимних каникулах , Эвелин настояла, чтобы Слизнорт не ставил её в пару со Сириусом. Тот воспринял это как личную пощёчину. С тех пор каждый урок сопровождался его колкостями, едкими подначками и зельеварительным саботажем. Она чувствовала, как он, сидя на другом конце кабинета, смотрит, ждет её ошибки. Её поражения.       — Щепотка, щепотка... — прошептала Марисса себе, бросая семена. — Нагревать, пока не станет коричневым. Не тёмным. Не светлым. Просто... коричневым...       Она чуть убавила пламя, но было уже поздно.       Масса в котле заворочалась, надулась и разом взорвалась с оглушительным всплеском, выплеснув чёрную слизь во все стороны. Клейкий эликсир обдал лицо и руки Мариссы. Что-то горячее врезалось в щеку, прижгло кожу.       — Мерлин... — выдохнула она, остолбенев. Запах был такой, будто кто-то поджарил носки тролля.       Но прежде чем испуг или стыд успели закипеть, её лицо исказилось в улыбке. Неестественной, широкой, до боли в скулах. Марисса вдруг захохотала — звонко, неостановимо. Хохот прорезал воздух, перекрывая даже бульканье зелья в соседних котлах. Она согнулась пополам, утирая слезы смеха.       — Вот вам и наглядный пример действия эйфорийного эликсира, — бодро хлопнул в ладоши Слизнорт. — Прошу соблюдать дистанцию. Питер, отойди, а то заразишься весельем!       Эвелин тихо вздохнула и подала подруге платок. Она не шутила, не смеялась. Только погладила подругу по плечу.       — Ты не одна. Если что, я рядом. Мой котёл вообще решил не работать. Думаю, он саботирует меня из чувства приличия. Либо гриффиндорский индюк его зачаровал…       Но смех не кончался. Даже когда её руки дрожали, даже когда слезы уже текли не от радости, а от бессилия. Она с трудом дышала, а в голове стучало:       «Это же провал. Снова. На глазах у всех. Даже слизеринцы смеются...»       Поздно вечером, когда урок закончился и остатки зелья были очищены с пола заклинаниями и руганью, последствия не ушли.       Мариссу не отпускало. Даже под одеялом, даже в темноте — она продолжала хихикать. Смех прорывался сквозь стиснутые зубы, как икота.       — Хватит уже, — устало бросила Эвелин. — Я больше не могу тебя слушать. У меня от твоего смеха голова болит.       — Не могу, — хихикнула Марисса, закатываясь в подушку. — Слизнорт... ты видела... как он на меня смотрел? Как на тушку дракона, которая вот-вот полыхнёт...       Ив закатила глаза. Потом встала, прошлась по комнате, и — сама не зная зачем — взяла гитару их общей соседки по комнате, та совсем ей не пользовалась. Села обратно и тихо, фальшиво затянула песню какой-то маггловской рок-группы. Она и не помнила названия. Но песня была о предательстве, о боли, о попытке начать всё сначала.       Смех Мариссы перешёл в всхлипы.       На следующий день неприятности продолжились, словно кто-то наложил на них проклятие.       Марисса проснулась с ощущением, будто в голове завёлся хор гномов, лупящих по кастрюлям. Подушка была сырой — то ли от слёз, то ли от заклинания-сушилки, которое прошлой ночью сработало не так, как ожидалось.       — Почему всё кажется липким? — простонала она, глядя на собственную ночную сорочку, которая будто срослась с телом.       — Потому что ты заснула на пузырящейся грелке, — ответила Ив, запутываясь в криво застёгнутой мантии. — И у тебя на лбу, кажется, ожог.       — Прекрасно. Просто волшебно, — буркнула Мар, вяло переворачиваясь. — Осталось только упасть в озеро.       — Перед этим надо до него добраться…       Позавтракать не удалось — тосты были чёрными, как уголь, тыквенный сок скис, а сидя за столом в Большом зале, Марисса чувствовала на себе все взгляды. Не враждебные, не дружелюбные — просто оценочные. Кто-то шептался, кто-то ухмылялся, кто-то делал вид, что не замечает. А один первокурсник прямо-таки ткнул в неё пальцем и шепнул:       — Это она, та, что подожгла котёл и смеялась, как сумасшедшая.       А потом — зелья. Опять зелья.       – Все слышали о гарпиях, – начал профессор Роспач, голосом, больше подходящим чтецу колыбельных, чем преподавателю Защиты от тёмных искусств. – Эти существа — полуженщины, полуптицы, охотницы за человеческими душами. Стихия ветра — так о них говорят. Они могут налететь внезапно... и исчезнуть, оставив после себя лишь смрад и страх.       Он делал паузы между предложениями, будто вздыхал не от усталости, а от глубокого разочарования в самой жизни. Его кожа — болотного цвета, рыхлая, влажная на вид — будто свидетельствовала о болезни, которую никто не смог бы вылечить, даже сам Мунго.       Эвелин зевнула, не прикрываясь. Он убаюкивал её похлеще сна о квиддиче и пирогах. Где-то в углу под потолком потрескивала магическая лампа, отбрасывая пляшущие тени на стены.       – Минус тридцать очков Когтеврану, – вдруг произнес Роспач. – Мисс Гилмор, будьте с нами телом, если уж дух ваш покидает занятия. Либо пересаживайтесь на первую парту!       Эвелин вздрогнула так, будто её ткнули палочкой в бок. Кто-то под партой пнул её по голени — возможно, Лу, возможно, Марисса. Учебник с грохотом свалился на пол, привлекая к себе взгляды всего класса.       – А теперь… – продолжал профессор, с ленивой усмешкой, — мисс Гилмор, наша всезнающая волшебница, засыпающая на уроках, видимо, от переполняющих ее знаний, продемонстрирует нам заклинание "Протего". Встаньте.       Холод в коленях, жар в груди. Глупо, ужасно глупо — и никуда не деться.       Эвелин медленно поднялась. Её пальцы дрожали, одежда казалась мокрой от пота, хотя в помещении было прохладно. Голова гудела, как заколдованный чайник.       — Протего, протего, просто скажи "Протего" и не свались с ног, — мысленно уговаривала себя она.       — Мы не будем нападать по-настоящему, – успокоил её профессор. – Я лишь слегка поддамся. Выберите заклинание, которое хотите отразить.       — Ф-филиппендо… — с трудом произнесла она. Губы пересохли, как пергамент, и слиплись.       Оранжевый луч вылетел из палочки профессора. В этот миг всё замедлилось: шум, дыхание, даже её собственные мысли.       — Протего! — выкрикнула Эвелин, вскинув палочку и прочертив в воздухе неровную линию.       Щит сработал — тускло, неуверенно, но луч отразился. Однако он не рассеялся — отлетел в сторону, угодив в зеркало, висевшее позади неё. Звон стекла. Отражённый импульс отскочил, будто от стенки, и попал ей в спину.       Эвелин взвизгнула, взлетев на полметра вверх и рухнув между парт.       Распластанная на полу, с растрёпанной мантией, она лежала, глядя в потолок, как персонаж трагикомической пьесы, поставленной в подземелье.       — Вот что бывает, когда на уроках спят, — протянул Роспач, поправляя мантию. — Минус тридцать очков Когтеврану.       – За что? – резко поднялся Лу. – Это же была учебная демонстрация! Ив старалась! Это несправедливо!       — За дерзость ещё минус тридцать, — лениво бросил Роспач. — Кто-нибудь ещё хочет потренироваться в упрямстве?       Класс замолчал. Ив села, поддерживая затылок рукой. Голова кружилась. Мир плыл перед глазами. Ей казалось, что если кто-то сейчас скажет ей хоть слово утешения — она разрыдается.       — Боевая ведьма из вас вышла бы никудышная, — произнес профессор с усмешкой, больше похожей на глоток болотной жижи.       «Из меня вообще никудышная вышла ведьма», — мысленно откликнулась Эвелин.       Марисса молча передала ей кусочек пергамента с запиской:       « Я обязательно спрошу у Пивза, может, он знает, как убрать жабу из преподавателей».       Эвелин тихо хихикнула. Она могла быть плохой ведьмой. Но по крайней мере не была одна.       Когда урок закончился, класс выплеснулся в коридор, как вода из разбитой чаши. Смех, жалобы, возмущённые шепоты Лу и раздражённое бормотание Мариссы сливались в привычный послесловие к любой встрече с профессором Роспачем.       Сириус шёл последним.       Он мог бы возглавить эту кавалькаду, как обычно — небрежный, лёгкий, держащийся так, будто весь замок создан только ради его удобства. Но сейчас он двигался медленно, неуклюже. Что-то в нём будто сбилось с ритма. Его взгляд — напряжённый, прищуренный, словно на прицеле, — неотрывно следовал за худенькой фигуркой Эвелин, ссутулившейся под тяжестью школьной сумки, как под грузом всех ошибок этого мира.       Она шла быстро, не оглядываясь. Почти на бегу. Волосы выбились из разноцветных заколок, палочка торчала из кармана, как забытый клинок. Она не сбежала бы, конечно — но очень хотела.       И он это знал.       — Эв, — негромко, но настойчиво окликнул он, свернув в боковой коридор. Голос звучал иначе, чем обычно — без иронии, без улыбки. — Подожди.       Она остановилась — но не повернулась.       Сириус подошёл ближе, засунув руки в карманы. Для храбрости, скорее всего. Он был хорош в драках, в проклятиях, в дерзких отповедях, но с настоящей болью — особенно чужой — у него всё получалось... неловко.       — Послушай, — начал он осторожно, как будто подходил к дикому зверю, — это было просто... подло. Он издевается, это видно. Он ненавидит учеников и получает удовольствие, когда выламывает их изнутри, как ржавыми щипцами.       Молчание. Только звук её дыхания. Угрюмо ровный, будто на счет.       — Ты же знаешь, ты не виновата, — продолжал Сириус, чувствуя, как внутри него закипает возмущение. — Он специально. Он всегда выискивает. Всегда бьёт по самым незащищённым.       Она повернулась — медленно, резко, как буря, сменившая ветер.       — Знаю? — прошипела она. — Ничего ты не знаешь, Сириус.       Он замер, не ожидая в её голосе такой хрупкой, сдержанной ярости. Не грома — натянутой, вибрирующей струны. Пузырь.       — Мне не нужны утешения. Не нужны слова. И уж тем более не нужно сочувствие от тебя.       — Но я просто хотел...       — А я — не хочу, — перебила Эвелин, и в её голосе щёлкнуло что-то резкое, как трещина в стекле. — Мне просто нужно... чтобы никто меня не трогал. Ни он. Ни ты. Никто.       Сириус шагнул было вперёд — и тут же отступил.       Он почувствовал, как ударяет в грудь не её слова, нет — её усталость. Как она трещит в воздухе, как статическое электричество. Она сжалась вся, как лист бумаги, который вот-вот сомнут в кулак.       — Иногда, — медленно сказала она, — я думаю, что проще стать действительно никудышной ведьмой. Перестать стараться. Просто быть тихой. Невидимой. Раствориться. Да чтоб ты наконец забыл о моем существовании! Чтоб не лез со своими идиотскими шутками ко мне! Чтоб твое смазливое лицо не маячило около меня! Понимаешь?       Сириус открыл рот, чтобы возразить — но слова застряли. Что бы он ни сказал, это будет звучать глупо. Поверхностно. Он видел это по её глазам. Они были сухими, и оттого ещё страшнее. В них не было слёз — только усталость и злость, застывшие, как лёд на подоконнике.       — Пожалуйста, — выдохнула она. — Просто…забудь.       И пошла прочь.       Он не пошёл за ней. Не потому, что не хотел. Потому что понял: это был бы не шаг — это была бы ошибка. А сейчас всё в ней кричало: «Не трогай. Не дыши. Не смей».       Сириус остался в пустом коридоре, прислонившись к холодной стене. Закрыл глаза.       Где-то внутри себя он всё ещё держал ту самую ленту, сложенную в ящике. Но она — она будто оборвала тонкую невидимую нить между ними.       

***

             Холл перед библиотекой был полон звуков, как водоворот в тихом омуте. Щелчки переплетающихся голосов, шелест мантий, стук учебников — всё звучало громче обычного для Мариссы. Возможно, потому что она почти не дышала.       Она шла быстро, почти бежала, уворачиваясь от студентов, глотая волнение. В груди было туго, как перед провалом. Где-то рядом — ощущение, будто она уже накосячила, а теперь опаздывает к разбору полётов.       Ив нигде не было. Ни на завтраке, ни в общей комнате. С самого утра — ни слова. Ни одного знака. Марисса искала её, стараясь не поддаваться панике, но внутри уже звенела пустота.       Наконец, она увидела Лу. Почти у самых дверей библиотеки — согбенный под горой книг, рассеянный, как всегда. Его шаги были как эхо мыслей, где главное — это не реальность, а что-то в его голове.       — Ты не… — голос сорвался. — Ты Ив не видел? — выдохнула она, хватаясь за его локоть.       Лу вздрогнул. Медленно повернулся, будто вынырнул из другой реальности. В его глазах была растерянность, привычная, но сегодня она будто резала по коже.       — Ага, — пробормотал он, продолжая проверять, не уронил ли что-то. Марисса отступила на шаг, но осталась рядом. Стена за спиной стала якорем — она прислонилась, чувствуя, как холодный камень пробирает сквозь мантию.       — «Ага» — это ты её видел, или «ага» — ты не видел? — слова вырвались быстрее, чем она хотела. Голос дрожал. — Лу, пожалуйста…       — Не видел. Но думаю, знаю, где она, — наконец, ответил он. Слегка нахмурился, выстраивая логическую цепочку в голове. — Квиддич. Финальная тренировка. Исаак сегодня с утра рвёт и мечет. У них игра на носу, ты же знаешь. Со Слизерином. Он с ума сходит.       — А Ив? — почти прошептала Марисса.       — Она там же. С плечом, которое еле держится. Я не удивлюсь, если на игре оно просто отвалится у нее... Помфри ей уже не помогает. Но она продолжает. Потому что… если уйдёт, то кто она тогда? Предатель?       Марисса опустила глаза. Ей стало душно. Как будто кто-то ткнул пальцем в её собственную слабость. У неё не было травм, но она всё равно падала. На глазах у всех.       — Я даже в библиотеку не могу теперь… — пробормотала она, почти не осознавая, что говорит. — Меня выгнали. Пинс сказала, что я мешаю.       Лу посмотрел на неё с лёгкой грустью.       — Тогда сходи в Хогсмид. Серьёзно. Погода такая, как будто зима бьётся за право остаться. Возьми Уилла. Он ходит мрачный третий день подряд. Побудьте где-то, где...ты ничего не разрушишь...       Марисса ничего не ответила. В груди стало пусто. И немного холодно. Как будто она уже знала, что всё идёт не туда, и никто не знает, как это остановить.       Снег хлестал по лицу, будто пытаясь содрать кожу. Метла вела себя, как дикая лошадь — скользила, вибрировала, сбрасывала.       Первое падение. Хруст снега под телом.       Второе. Метла рванулась в сторону, и Эвелин не удержалась — снова вниз. Щека об ледяную крошку. Сдавленный кашель.       Третье. И боль стала уже не вспышкой — фоном.              Эвелин уже не считала, сколько раз упала. Было больно. В ногах, в спине, в плечах. Но сильнее болело другое — взгляды. Те, кто когда-то кричал её имя, теперь молчали. И молчание било сильнее любых слов.       "Что с ней?"       "Почему она такая вялая?"       "Нам нужен ловец, а не это!"       Она бы не зацикливалась, если бы не их взгляды. Их разочарование. Исаак не кричал — он жёг глазами, пинал мимоходом снег, как будто хотел ударить, но не мог.       Когда она в очередной раз упала, лёд хрустнул под боком. Она не встала. Просто осталась лежать, глядя в небо. Оно было серым, как пепел. Небо без звёзд. Небо без надежды.       Исаак подошёл молча. На лице — отвращение. Не к ней, к ситуации. К тому, как она подвела.       — Что с тобой, Ив? — прошипел он, щёлкнув пальцами. — Ну, сделай вид, что тебе не плевать!       Она не ответила. Даже не повернулась.       Он ушёл. А игра началась без неё.       Стадион жил своей жизнью. Метлы ревели в воздухе. Тела сталкивались. Кто-то кричал. Кто-то радовался. Кто-то злился. Она была вне этого. Просто лёд. Просто обломок.       Позже, она стояла в стороне от команды, дрожа. Пальцы онемели. Сердце било, но уже не ради команды.       — А тебя, — бросил мимоходом Исаак, не глядя. — Не хочу видеть больше. Ни на игре, нигде. Найдём замену.       Она вздрогнула.       — Ты не шутишь? — голос её был надломлен, но не слаб. В нём больше не было надежды.       — Нет. Я устал. Ты — обуза. Либо уходишь сама, либо я выгоняю.       — Я ловец! — рванулась она, как от пощёчины. — Ты не можешь!       Он обернулся. Медленно. И впервые за долгое время — не как капитан, а как друг. Сжав зубы.       — Я могу! Я капитан! А ты никто, Эвелин. Пойми это.       Она смотрела в его глаза, как в зеркало. И увидела, что в нём её больше нет.       — Ладно, — сказала она, выпрямившись. Пошла. Метла дрожала в руке. Как последний кусок той Эвелин, которой она была.       — И ещё! — крикнул он, не поворачиваясь.       Она замерла. На секунду. На миг поверила — он передумает.       — Форму отдай. Она тебе не принадлежит больше.