Глава 25. "Наказание для самых лучших"
25 июня 2025 г., 19:29
***
Раздевалка пахла воском, мятой и чем-то ещё неуловимо волнующим — смесью дождя, натёртых мётел и хранимого в воздухе напряжения. Где-то за стенами бушевал стадион: оглушительные крики, рокочущие барабаны, рев оркестра, которым с энтузиазмом дирижировал профессор Флитвик, стоя на стопке зачарованных нотных папок. Над толпой развевались флаги, и магические усилители то и дело фонили от слишком громких аплодисментов. А здесь, за толстыми стенами, стояла почти гробовая тишина. Никаких шуток, никакого хихиканья, никаких боевых речей — лишь глухой скрежет застёгиваемых защит, мягкие щелчки креплений и звук перчаток, натягиваемых на ладони. Один из игроков, Гилберт, расстёгивал и снова затягивал щиток, словно проверяя его не прочность, а собственную решимость. Другой — Марта — стояла перед зеркалом, поправляя шлем, как будто от симметрии ремешков зависел исход матча. Исаак был не просто капитаном — он был идеальным капитаном. Таким же, как и Карл, с которого он и брал пример. Спокойный, собранный, честный до бесконечности и неумолимо требовательный. К себе — в первую очередь. Он редко поднимал голос, и в этом не было нужды: команда слушала его и так. Его слово было законом на поле и вне его. — Пуффендуй играет агрессивно в центре, — негромко сказал он, указывая на парящие в воздухе диаграммы. — Значит, держим линию. Не даём увлечь себя на фланги. У них есть слабое звено на замыкающем охотнике — Брэдшо, пятый курс. Славный парень, но нервничает при скоростной передаче. Используем это. Линия на доске разлетелась на искры. — Марта, если ты видишь, что Эвелин уходит в манёвр влево — прикрывай сразу. Арчер будет следить за ней. Дайте ей свободу. Мы работаем на ловца. Эвелин сидела у дальней стены, полуобернувшись к окну. Метла — её «Комета» — лежала рядом, уже отполированная, с едва заметной вмятиной у основания ручки, словно шрам после травмы. Ловец не входит в тактический строй. Ловец — это интуиция. Одиночка. Она знала, что в небе будет одна. И каждый полёт — как экзамен, только куда важнее. Раздался стук. Один. Вежливый. Но уже по этому стуку стало ясно: не кто-нибудь. — Входите, — сказал Исаак, чуть нахмурившись. И в дверях, словно по нотам, появился профессор Флитвик. В своей обычной парадной мантии, с огромным шарфом в цветах Когтеврана, он смотрелся скорее как талисман команды, чем преподаватель. Но его глаза блестели с особым азартом — с той искрой, которая появлялась у него только когда он собирался кого-то… немного пристыдить. — Мои дорогие орлы! — радостно воскликнул он, от души оглядывая игроков. — Как же приятно видеть такую серьёзность. Вы словно отряд авроров перед вылетом в пустошь! Прямо горжусь! Он сделал несколько шагов вперёд, остановившись рядом с доской, и понизил голос: — Прежде чем я пожелаю вам удачи, хочу напомнить о… небольшом моменте. Чисто формальность, разумеется, — добавил он с мягкой улыбкой. — Мистер Берд, мисс Гилмор. Эвелин напряглась. Даже метла, кажется, чуть дрогнула на скамье. Флитвик выдержал паузу, как хороший актёр. — После матча, — сказал он почти весело, — вы оба направляетесь в подземелья к профессору Слизнорту. В вашем распоряжении будет: ровно шестьдесят шесть котлов, пять жёстких ёршика, ни капли магии и… много времени подумать о прогулках по Запретному лесу. На этот раз Марта прыснула в кулак. Исаак, наоборот, остался неподвижен, только подбородок стал чуть выше, чем обычно. — Правила едины для всех, — добавил Флитвик, явно наслаждаясь моментом. — Даже для такого прекрасного капитана, что несет славу и честь нашему факультету, и не менее прекрасной старосте, что охраняет наших орлов от проделок и считанных очков! Исаак не сказал ни слова, только кивнул. Его лицо стало чуть более каменным, чем обычно. Эвелин закатила глаза и демонстративно подтянула перчатку. Эвелин коротко фыркнула и, не глядя на него, пробормотала: — Прекрасно. Хоть тепло будет. — О, и не сомневайтесь, — подхватил он. — Печь в подземельях жаркая. Особенно после проигрыша. — Мы не проиграем, — тихо, но твёрдо сказал Исаак. Флитвик кивнул. На секунду — самый обычный, искренний жест. Он больше не улыбался — только взглянул на них с теплом и уверенностью, в которой не было ни капли снисходительности. — Тогда докажите это, — сказал он. — Пусть сам Мерлин оберегает вас сегодня, Когтевран. И ушёл. Эвелин усмехнулась и, наконец, встала, беря метлу. — Если победим, можно будет мыть их с песней, — пробормотала она. — Если проиграем — будем молчать и страдать, — отозвался Исаак, но на лице его мелькнула тень улыбки. — Ну что, славные мои орлы и орлицы. Время полетать! И когда дверь распахнулась, выпуская их навстречу ветру, толпе, игре и небу — на какое-то мгновение и Эвелин, и Исаак забыли и про лес, и про Флитвика, и про котлы. Осталась только команда. Только поле. Только матч.***
Матч шёл уже больше двадцати минут, и поле под облачным небом Хогвартса превращалось в настоящий водоворот скоростей, тактик и нервов. Ливень ещё не начался, но воздух натягивался, как струна, обещая грозу — если не в небе, то точно на метлах. Бладжеры срывались с курса, будто стали живыми, и один за другим свистели мимо игроков, оставляя за собой разрывы ветра и короткие вскрики с трибун. — И это уже не разминка, — объявила Браун, голос чуть сорвался от напряжения. — Команды в бою, и похоже, что сегодня победу оторвут зубами, а не голами! Счёт был 40:30 в пользу Пуффендуя. Их охотники — в особенности Эдгар Трэвис, капитан, высокий и коренастый шестикурсник, — действовали с пугающей слаженностью. Их комбинации были быстры, почти инстинктивны: передача — ловля — удар — попытка — и снова в вихрь. Казалось, они не думали, они просто знали. На трибунах воцарилась гробовая тишина, когда Когтевран вновь перехватил квоффл. Берд, залетев чуть выше, отдал пас Риверу, тот — Лионсу, и тот уже было собирался бросать, как вдруг откуда ни возьмись появился загонщик Пуффендуя — и бладжер ударил точно в рукоять метлы. Лионса отбросило назад, мяч вылетел из рук. — Нет! — вскрикнула Марисса, хватаясь за голову. — Уилл, они снова теряют темп! — Они держатся, — выдохнул Уилл, хотя в голосе звенело сомнение. — Просто… просто нужно немного времени. Я ведь тоже… — он запнулся, вспоминая. — В прошлом году. Я чуть не свалился. Летать не умел. Но они тогда всё равно были за меня. Сейчас — я за них. — Ты смотри, она идёт вниз, — прошептал Лу, показав на Эвелин. Эвелин и Арчер — два силуэта в небе, один тёмный, другой светлый, — начали опускаться вниз по спирали, словно в танце, шаг за шагом отслеживая что-то невидимое, что-то, что казалось почти эфемерным. Ни один зритель не видел снитча, но оба они чувствовали его — кожей, дыханием, биением сердца. Тем временем комментатор продолжала: — Когтевран снова идёт в наступление! Берд уводит мяч на левый фланг, отдаёт Риверу — о, как красиво! — и… нет! Удар бладжера по метле! Лионс теряет квоффл! На другой стороне стадиона Сириус с Джеймсом начали спорить о технике поворота: — Она слишком остро режет вираж, — сказал Джеймс, кривясь. — Её может закрутить, как меня в третьем курсе. — Ты на третьем курсе в дерево врезался, — съязвил Сириус. — Эвелин хотя бы держится в воздухе, как будто родилась на метле. — Я просто хотел проверить границы. Дуб — тоже граница, — философски добавил Джеймс, и Римус не выдержал — хохотнул. — Тише! — Питер вытянул шею. — Кажется, Арчер видел что-то! На поле ловцы внезапно сорвались вниз. Арчер первым нырнул в вираж — тело вытянуто в струнку, метла жужжала от напряжения. За ним — Эвелин, тенью, ни на дюйм не уступая. Она чувствовала ветер лицом, как порыв, который подсказывал путь. Снитч был здесь. Она знала это. — И снова ловцы бросаются вниз! — голос Браун перекрывал визг ветра. — Это уже не игра — это дуэль на грани жизни и смерти! Они летят к земле, как кометы! Золотой шарик мелькнул. Только на долю секунды, но её хватило. Арчер был ближе. Его рука тянулась. Ещё чуть-чуть… — Не делай глупостей… — прошептала Марисса. Её голос утонул в реве стадиона. Эвелин не свернула. Секунда. Один вдох. Она отпустила одну руку с метлы, дернулась вперёд и — коснулась. Мгновение — и снитч, вибрирующий, с трепещущими крылышками, ударился ей в ладонь. — ОНА ПОЙМАЛА ЕГО! — Браун вскрикнула так, будто сама не верила в происходящее. — СНИТЧ В РУКАХ ЭВЕЛИН ГИЛМОР! КОГТЕВРАН ПОБЕЖДАЕТ! КОГТЕВРАН! ПОБЕДА! Толпа разразилась криками. С трибун Когтеврана донёсся дикий гул, в небо полетели шапки и перчатки. Марисса обнимала всех подряд. Лу заплакал, но этого не заметил. Даже слизеринцы — тихо, нехотя — зааплодировали. Только Пуффендуй замер — в том болезненном молчании, когда ты уже видел финишную черту, но тебя остановили в шаге от неё. Сириус вскочил: — Ну это было… — он выдохнул, не найдя слов. — Это было круче, чем когда Джеймс в прошлом году заехал Мальсиберу мячом в ухо! — Я не целился, — честно сказал Джеймс, — но да, момент запомнился. — Она молодец, — тихо сказал Римус, поправляя мантию. — Не каждый пошёл бы на такой риск. — Она… смелая, — тихо сказал Сириус. Он не улыбался. Он смотрел на то, как Эвелин, дрожа от напряжения, сжимала снитч. На поле, под гром аплодисментов, Берд подхватил Эвелин на руки — она была бледной, но в глазах горел огонь. — Знаешь, — хрипло произнёс он, — если бы ты промахнулась, я бы всё равно сказал, что ты лучшая. — Ты просто не хочешь чистить котлы один, — прошептала она, прижимая к груди снитч. — В точку, — усмехнулся Берд. Команда обнимала их. Кричали. Плакали. Даже Ривер, вечно невозмутимый, растрепал Эвелин волосы. И тогда появился Флитвик. Маленький, серьёзный, сдержанный — и очень громкий, когда хотел: — Мистер Берд. Мисс Гилмор. Прекрасная игра. Вдохновляющая. Однако… ваши ночные прогулки по Запретному лесу всё ещё требуют последствий. — Мы понимаем, профессор, — с достоинством ответил Исаак. — Котлы. После ужина. Всё ещё в силе, — отчеканил профессор и, повернувшись, направился к замку, поднимая воротник от дождя. Эвелин посмотрела на Берда, сжала снитч в ладони и прошептала: — Мы сегодня выиграли. Пусть даже потом придётся тереть казан с драконьей слизью. — Я уже предвкушаю, — ухмыльнулся Исаак. — Идём, чемпион. Под звуки фанфар и победных речёвок они направились к замку — уставшие, промокшие, но с ощущением, что всё было не зря. Толпа постепенно рассеялась — кто-то ушёл в Большой зал, кто-то остался у стадиона, обсуждая каждый бросок, каждый полёт, каждый крик Энн Браун, сорвавшей голос от восторга. Победа Когтеврана бурлила в воздухе, как разлитая по замку огневиски. Эвелин стояла на каменной лестнице, ведущей к внутреннему двору. Метлу она уже отнесла в кладовку, снитч — сдала. Щёки всё ещё горели, в висках стучало от переизбытка адреналина, а ладонь, которой она поймала снитч, дрожала, как после дуэли. Казалось, всё ещё ощущала лёгкое биение крыльев. — Вот ты где, — прозвучал знакомый голос. Она не обернулась сразу. Только после паузы — короткой, как затакт, — повернула голову. Сириус Блэк, растрёпанный, с расстёгнутым верхом мантии, прислонился к каменному столбу. На лице его была та самая полуулыбка, за которую его хотели придушить, поцеловать и прибить метлой одновременно. — Ты что, следил за мной? — спросила Эвелин, скрестив руки. — Ага, весь матч летал за тобой, привязавшись к метле, — невозмутимо парировал Сириус. — Хотел удостовериться, что ты не врежешься в трибуну. Хотя было пару моментов... — Хочешь сказать, я плохо летала? — Нет, — он покачал головой, делая шаг ближе. — Ты летала как проклятие. В лучшем смысле этого слова. Арчер до сих пор не может понять, как ты его обошла. Она опустила взгляд, губы дрогнули в сдержанной усмешке. — Спасибо. — Не за что, — сказал он просто. И — тишина. На мгновение оба замолчали. Воздух между ними был плотным, как после заклинания «Импервиус» — в нём не хватало слов, но было слишком много смысла. — Слушай, — начал он неохотно. — Ты ведь… не сдуру тогда в лес ночью полезла, да? Ты не думай, что я там слежу за тобой и все такое...об этом гудит весь Хогвартс. Она вскинула бровь. — Думаешь, я бы полезла туда по глупости? — Не знаю, — пожал он плечами, ковыряя камень подошвой. — Умные девушки иногда делают глупости. А глупые — вообще не вылезают из них. — Ты удивляешь меня, Блэк. Иногда ты кажешься почти наблюдательным. — Это комплимент? — чуть склонил голову. — Нет, скорее аномалия, — фыркнула Эвелин, но в голосе её не было яда. Сириус засмеялся. Но потом опять замолчал. Глаза его были сосредоточены, как будто он колдовал что-то без палочки — внутри себя. — Мисс Гилмор, — он медленно протянул её имя, будто пробуя, как оно звучит вслух. — Можно? — Что? — Дай руку. — Зачем? — Просто… доверься, хорошо? Она поколебалась. Но медленно разжала пальцы и протянула ладонь. Сириус коснулся её осторожно, почти трепетно, как будто боялся распугать чары. — Не бойся, это не прикол, — пробормотал он, кончиком пальца чертя что-то по её ладони. — И никакой жвачки, ни одной. Он что-то шепнул — быстро, едва слышно. И на коже её ладони, словно проступив из воздуха, начал медленно распускаться крохотный бутон. Белая роза. Совсем крошечная, с мягкими лепестками, сотканными из света и тени. Живая — но эфемерная, будто часть сна. Эвелин замерла. Она смотрела на цветок и не знала, что сказать. А Сириус смотрел на неё. Впервые — без усмешки. Без маски. Просто так. — Это глупо, наверное, — сказал он тихо. — Но… ты сильная. И — да. Красивая. По-своему. Вот и всё. — По-своему? — переспросила она, поднимая глаза. Он сразу понял, что ляпнул. — Я имел в виду — по-настоящему. Без всего этого... баловства. Не как Фрида Хемидж, например, — он быстро замахал рукой. — Ты другая. — О, прекрасно. Я не как Фрида. Теперь точно заживу. — Да ну тебя, — рассмеялся он. — Я просто не умею говорить такие вещи. Ты же знаешь. — Не умеешь, но говоришь, — сказала она, всё ещё не убирая ладонь. Бутон розы медленно исчез, растаяв в воздухе. — Это заклинание из книги Селестины Уорбек, — сказала она, удивлённо. — Его в Хогвартсе никто не учит. — Мамина книга. Когда-то нашёл. Когда ещё все нормально было там, — добавил он тихо. И в этих словах — в этих простых словах — вдруг открылось многое. Эвелин вдруг увидела не просто гриффиндорского ловеласа, не шутника и проказника, а — мальчика, который учился прятать уязвимость под пафосом. Который запоминал заклинание из старой книги только потому, что оно красиво. И, возможно, — потому, что он тогда уже знал, кому когда-нибудь его покажет. Она медленно убрала руку. Улыбнулась — по-настоящему. Тихо. Без защиты. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, — ответил он, уже отступая. Они молчали. Потом он кивнул ей и пошёл прочь, швыряя мантией, как всегда. Но теперь она знала: за каждым его шагом пряталась осторожность. Неловкость. И, возможно — надежда. А роза на ладони, хоть и исчезла, осталась в памяти. Как напоминание, что между всем этим шумом, квиддичем, наказаниями и масками — может быть нечто большее.***
В подземельях Хогвартса пахло сыростью, прелыми страницами старых свитков, протухшими зельями… и — странным образом — победой. Где-то наверху, в Большом зале, гремели кубки, пели фанфары и звенели бокалы, а здесь, в тёмном помещении для чистки котлов, пятеро когтевранцев стояли молча, промокшие, исцарапанные, но с горящими глазами. Перед ними выстроились в ряды шесть десятков котлов. Разных размеров, разной степени загрязнённости и волшебной испорченности. Один из них даже что-то бурчал под нос. Вероятно, остаточное заклинание со времён профессора самого профессора Слизнорта. — Знаете, — медленно произнёс Исаак, крутя в руках старую щётку, — я в другой день, наверное, начал бы жаловаться. Но сейчас… чувствую, что заслужил это. Хотя бы частично. — Я вообще не понимаю, что нас потащило туда, — возмутился Лу, скинув с плеч мокрую мантию и закинув её на ближайшую полку. — Я, между прочим, голосовал против похода в лес. Меня обманули. Соблазнили. Колдовством! — Колдовством собственной глупости, — фыркнула Марисса, усевшись на пустую скамью. — Ты, между прочим, сам предложил потом искать светляков возле трёх болотистых деревьев, помнишь? — Я надеялся, что нас съест мимблус мимблтония, и всё обойдётся, — пожаловался он. — Или тот оборотень! Но нет. Флитвик оказался страшнее. — Он, кстати, совсем не шутил, когда говорил «три котла каждому». — Исаак кивнул на ближайший, особенно большой. — Этот, похоже, использовали для экспериментальных зелий времён основателей. — Или для зелья воскрешающего самого Годрика, — хмыкнула Эвелин. Она стояла, прислонившись к стене, и тёрла ладонь — ту самую, в которой сегодня сжала снитч. В голове до сих пор пульсировал воздух матча, где каждый поворот, каждый удар, каждая секунда были на вес золота. Уилл молча поставил перед собой котёл. Он был весь в каких-то мерзких фиолетовых потёках, в которых угадывались следы протухшего отвара сна и, возможно, крысиных ушей. — Ну, раз уж мы здесь, — медленно произнёс он, вытаскивая из кармана палочку, — предлагаю превратить это место в нечто… менее унылое. — Уилл, я знала, что ты скажешь это, — улыбнулась Эвелин, присаживаясь прямо на парту. — Ну давай. Покажи, на что способны твои запретные таланты. — Я бы не стал называть их запретными. Они просто… вне школьной программы. Он приложил палочку к самому старому и кривому котлу в углу. Сначала — ничего. Потом — едва различимое урчание. Котёл завибрировал, словно собирался чихнуть, и… с хрипом выдал гитарный аккорд. Громкий. С хрипотцой. Маггловский. Зазвучал знакомый мотив — мелодия, от которой ноги сами начинали двигаться, а голос — подпевать. — О боже, это же… «Come and Get Your Love»? — ахнула Ив. — Уилльям, ты волшебник. Ах, ну да. — Спасибо, я в курсе, — кивнул тот, поклонившись. Эвелин скинула ботинки и, не говоря ни слова, встала на парту. Метла стояла в углу, с неё ещё стекала вода. Она протянула руки вверх и начала танцевать — неуклюже, наощупь, как будто всё ещё летела по полю, только теперь вместо снитча перед ней была целая комната, полная друзей. За ней — Исаак. Он притворился, что держит воображаемый микрофон и подпевает, оглашая подземелье гнусавым «Come and get your love, come and get your love now…» — А кто будет чистить котлы?! — прокричал Лу, хватая Мариссу за руку и кружа её по середине класса. — Мы потом! После припева! — ответил Уилл, отбивая ритм заклинанием по другим котлам. В такт стучали крышки, гремела полка с банками, даже пауки в углу замерли, поражённые абсурдностью происходящего. Когда проиграли третью песню подряд, а старый котёл уже скрипел от перегрузки, в подземельях Хогвартса царила совсем не атмосфера дисциплинарного взыскания. Котлы всё ещё были грязны, вода — ледяной, а щётки упорно не слушались магических команд, зато воздух дрожал от смеха, музыки и странного ощущения счастья. — Мы что, серьёзно устраиваем танцы во время наказания? — спросила Марисса, стоя на скамье и вращаясь так, словно танцевала на балу. Пыль взметнулась облаком вокруг неё, но девушка лишь фыркнула. — Мы — исключения, — с притворной гордостью произнёс Уилл, делая реверанс в сторону Лу, который как раз в этот момент дирижировал щёткой, заставляя крышки котлов греметь в ритм мелодии. Когда заиграла особенно медленная баллада, с лёгким скрипом и магическим дрожанием в басах, Уилл подмигнул Лу — и они начали танцевать вальс, настолько чопорно и преувеличенно, что Эвелин чуть не упала со смеху. Исаак протянул руку Мариссе, и та на удивление грациозно шагнула к нему, встав в правильную позу, как на школьном балу. А Эвелин? Она кружилась одна, с закрытыми глазами. Как будто была на поле, только теперь её снитч — это ритм, музыка, друзья, победа. В какой-то момент даже один из котлов начал тихо напевать припев — заклинание явно заело, но от этого он выглядел почти живым. И так они танцевали — без слов, без планов, просто потому что были вместе. Потому что прошло уже целых пять лет их дружбы. Потому что победа — это не только очки и снитч, но и вот такие моменты: запах меди от старого котла, отблеск закатного света, проникший сквозь решётку на потолке, и голоса друзей, поющих не в такт, но с душой. — Кстати, — протянул Уилл, когда они завалились на кучу мешков с ингредиентами в углу и переводили дыхание, — может, будем отмечать это каждый год? Наш маленький день глупости? — С торжественным танцем в подземельях, — усмехнулся Лу. — С котлами-дирижерами и щётками в качестве партнёров. — Почему бы и нет, — сказала Эвелин, откидываясь на спину. — Если это будет значить, что мы всё ещё вместе. — Тогда клянемся, — заявил Исаак, и все дружно уставились на него. — Что клянемся? — спросила Марисса с полуулыбкой. — Что, кем бы мы ни стали — магозоологами, аврорами, снадобниками, даже скучными архивариусами в Мунго, — мы будем встречаться хотя бы раз в год. В любом подземелье. С котлом. И танцами. — Клянемся, — тихо сказала Эвелин. — Клянемся, — вторили остальные, и, на удивление, в этот момент это не показалось им детским или глупым. Напротив — каким-то важным. Праздник длился ещё недолго. Музыка утихала. Щётки снова стали просто щётками. А старый котёл, как будто уставший, выпустил последнее эхо песни и замолчал до следующего раза. Но в тишине осталось эхо смеха. И этого странного танца дружбы, которому, казалось, не страшны ни наказания, ни годы, ни даже — взрослая жизнь. Когда последний аккорд выжатой из котла маггловской баллады стих в каменных стенах подземелий, воздух стал гуще. На щеках у ребят ещё плясали тени танца, а уши звенели от смеха. Потолок отражал мягкие золотистые всполохи от парящих в воздухе чар — их развлекала простая, почти детская магия. Ароматы мяты и мела витали над котлами, которые так и остались нетронутыми.***
— Ещё один поворот налево у кабинета прорицаний, — пробормотал Римус, сгибаясь над пергаментом. Его аккуратный почерк сливался с заметками Джеймса, где метки коридоров, ловушек и секретных ходов заполняли углы. — Готово! — Джеймс хлопнул рукой по краю карты. — Всё. Вот теперь — всё. Мародёры создали это чудо. — Небольшой тест? — предложил Сириус, не дожидаясь ответа. Он уже приложил палочку к краю и произнёс: — Торжественно клянусь, что замышляю только шалость. На карте, с лёгким шорохом, проступили коридоры, лестницы, дюжины меток. Маленькие чернильные человечки двигались по стенам, подписанные крошечными буквами. — О, гляньте, гляньте! — Питер, приникнув к пергаменту, ткнул в движущуюся группу. — Вот же они! «Берд, И. — Гилмор, Э. — Пасс, М. — Бирн, У. — Труа, Л.». Идут через третий этаж! — Их же Флитвик запряг чистить котлы? — Римус приподнял бровь. — По легенде. А по карте — развлекаются где-то возле зельеварни, — Сириус рассмеялся. — Говорил я, что у Когтеврана — талант к избежанию обязанностей. Сириус наклонился, наблюдая, как метки друзей-когтевранцев начинают двигаться вверх, в сторону их башни. — Они идут обратно. Думаешь, Флитвик их поймает? — Думаю, он уже всё знает, — усмехнулся Римус. — Это Флитвик. Он видит сквозь стены и предлог «задержались из-за разлитой настойки гнилой крапивы» его не устроит. — Ставлю галлеон, он всё равно отпустит их без наказания, — Сириус сложил руки за головой. — Эти когтевранцы у него любимчики. — Но! — Джеймс поднял палец, — они точно не знают, что за ними уже следят. Он посмотрел на карту, где крохотные силуэты продолжали двигаться. Кто-то махал рукой — будто чувствовал невидимое наблюдение.***
Тишина накрыла их внезапно. Лу, опершись на перевёрнутую скамью, вскинул голову, прислушиваясь. — Кто-то идёт, — шепнул он, едва слышно. Дверь, массивная и потемневшая от времени, со скрипом распахнулась. В проёме появился профессор Флитвик. Его шаги были лёгкими, почти неслышными, но в этой тишине они звучали как удары колокольчиков. Он остановился, прищурившись. — О, — произнёс он, — полагаю, мы решили наказание интерпретировать творчески? Эвелин тут же отступила назад, будто надеялась спрятаться за Мариссу. — Профессор… — начала она. — Мы… — добавил Исаак, глядя на него снизу вверх. — Мы просто… решили нести добро в массы. Через танец. — И музыку, — подсказал Уилл, всё ещё обмахиваясь половником. Флитвик подошёл ближе. Его взгляд прошёлся по всей комнате: по одному котлу, который дымился ароматом апельсиновой корки и звучал как старый винил, по разноцветным огонькам в углу, по лужице от лопнувшего пузыря смеха, по счастливым лицам пятерых учеников. И только тогда он сказал: — Удивительное дело. — Его голос был спокоен, но с ноткой чего-то… почти тёплого. — Иногда лучшие уроки происходят тогда, когда мы вовсе не осознаём, что учимся. Идите. — Простите? — переспросила Марисса, моргая. — Ваша… коллективная акция самовыражения исчерпала моё наказание. — он подмигнул. — Но не переусердствуйте. Котлы не будут чистить себя сами. Сегодня — ваше исключение. Когда они вышли в коридор, за их спинами дверь подземелья мягко захлопнулась, и только потом они осознали: ни один из них даже не прикоснулся к тряпке. Но что-то другое в них очистилось — от усталости, от напряжения, от внутреннего груза. Коридоры Хогвартса были уже пусты. Масляные лампы на стенах мигали, отбрасывая длинные тени. Они шли почти без слов — кто-то босиком, кто-то в разбросанных туфлях, но все как один — в головах держали огонь с квиддичного поля и музыку из котла. Поднявшись к башне, они остановились перед дверью. На мраморной панели под бронзовым молоточком появилась загадка:«Где кончается путь, но начинается дом, где в молчании звучит ответ?»
— Сон, — сказала Эвелин без колебаний. Дверь с мягким щелчком отворилась, впуская их внутрь. Башня Когтеврана была тиха. Воздух казался пропитанным звёздной пылью. Камин догорал, отражаясь в стеклах окон. На одном из столов их ожидал свёрток с надписью: «Для вас, если добрались живыми». Внутри лежали четыре кружки с тёплым какао, бутыль сливочного пива и свёрнутая в трубочку записка:«Некоторые наказания — это просто повод вспомнить, кто ты есть. Гордость Когтеврана — не только в знаниях, но и в честности сердца.
Профессор Флитвик».
Они сели у камина, завернувшись в пледы. Никто не заговаривал первым. Все просто смотрели на огонь, ощущая, как затихающий Хогвартс всё равно живёт — шепчет книгами, дышит стенами, хранит их детство, их историю. — Пять лет, — тихо сказала Марисса. — Пять лет дружбы. Мы — почти вечность. — Почти, — согласился Лу. — Но ещё есть шестой. И седьмой. И потом… — И потом — кто знает, — протянул Уилл. — Может, мы и сами станем профессорами. Или министрами. Или снова соберёмся и станцуем на котле в старом подземелье. — Только без слизней, — вставила Эвелин. — Без слизней, — хором повторили они и рассмеялись. За окнами начинался рассвет. Легчайший свет стелился по горам, цеплялся за башни. В этот момент никто не спешил в постель. Они просто были. Вместе. И это значило больше, чем любые победы. Потому что победа проходит. А такие ночи — остаются. Как память. Как легенда дома, где ценят ум, но больше всего — силу верности и дружбы.***
— Они прошли. Флитвик их пропустил. Ты мне должен галлеон, Джеймс. — Не-а. Я говорил, что он отпустит их без наказания, а не без предупреждения, — ухмыльнулся Поттер. — Друзья… — Римус положил ладонь на пергамент. — Мы только что создали карту, которая видит все тайны Хогвартса. Все шаги. Все трюки. Карта, на миг, будто пульсировала в свете факела. Джеймс тихо произнёс заклятие: — Шалость удалась. И надпись исчезла, как исчезают все самые волшебные тайны — тихо, но навсегда в памяти.***
Утро в Хогвартсе выдалось серым и водянистым — не дождь, не туман, а что-то между. Каменные коридоры хранили сырость, словно сами дышали ею, и даже портреты выглядели сонными. В высоких окнах пятого этажа, за которыми клубились капли, расплывались очертания башен — будто замок сам смотрел на себя сквозь слёзы. Кабинет заклинаний встречал учеников характерным запахом: древесный уголь, пергамент, нота старого воска и неуловимый оттенок магии, как от натянутой струны, готовой задрожать. Ученики Когтеврана и Гриффиндора рассаживались вдоль парт, перешёптываясь и вздыхая. Зал был полон предвкушения — того напряжённого, неторопливого, как перед штормом. Посреди всего этого возвышался профессор Флитвик — миниатюрный, с осанкой дирижёра и живыми глазами. Он стоял на стопке старинных фолиантов, чтобы дотянуться до центра внимания, и его сверкающая бархатная мантия в цветах Когтеврана переливалась, как поверхность чарованного пруда. На его груди — знакомая серебристая брошь в форме арфы. Простой знак, но ученики уже знали: если она сияет особенно ярко, значит, Флитвик собирается сказать что-то важное. — Доброе утро, мои замечательные, — прокричал он со своей книжной горки. — Прошу, внимание. Сегодня — начало вашего официального пути к СОВ. Да-да, друзья мои, подготовка начинается именно сейчас. По классу прокатился тяжёлый вздох. Эвелин Гилмор переглянулась с Лу — тот скрестил руки и выразительно надувал щёки, будто сейчас лопнет. В заднем ряду Джеймс Поттер привалился к парте и уронил голову на плечо Сириуса, словно потерял сознание. Тот молча закатил глаза. — Давайте без трагедии, — бодро продолжил Флитвик. — Подумайте об этом не как о давлении, а как о приключении. Каждый волшебник, достойно прошедший экзамены, когда-то стоял здесь, на вашем месте. Он взмахнул палочкой — и в воздухе перед ними появилась миниатюрная копия ученика, которого шарахнуло Expelliarmus, — тот взлетел и покатился кубарем, как фарфоровая игрушка. — Сегодня мы отрабатываем блокирующие чары, — произнёс профессор. — Да, снова. Да, опять. Потому что они — основа. Это не просто рефлекс, это — инстинкт. Без него… — и он щёлкнул пальцами. — Один неверный шаг — и лишаетесь палочки. Или сознания. Мистер Блэк! — Да, профессор? — Сириус вытянулся, как струнка, хотя в глазах у него блестело неприкрытое лукавство. — Вы и мистер Поттер покажете, как не следует применять Протего. — С удовольствием! — воскликнул Джеймс и уже вскочил, разминая запястья. — Мы это умеем. — Угу, — фыркнул Люпин с парты, не отрываясь от записей. — Особенно не умеете. Дуэль прошла быстро и эффектно. Поттер был сбит с ног, а Сириус встал в классическую стойку и сделал поклон, как будто выступал на премьере в Визенгамоте. — Спасибо, спасибо. Не повторяйте это дома, — произнёс он с театральной серьёзностью. Эвелин не удержалась от улыбки. Даже Лу усмехнулся. — А теперь — к работе! — скомандовал Флитвик. — Пары — по списку. Берд, Гилмор — вы вместе. Хм, как всегда. Исаак кивнул, поднимаясь, но было видно, что он всё ещё где-то в мыслях. После матча прошли сутки, но нервное напряжение не отпускало. — И помните, — добавил Флитвик, мягко, но отчётливо, — отличная реакция начинается не с рук, а с головы. Не просто отражайте — думайте, что отражаете. Кто знает, может, вы блокируете не заклинание, а… ошибку? С этими словами он прошёл мимо парты Эвелин и Исаака, и, как обычно, каждый его ученик понял это по-своему. В воздухе пахло сырой древесиной и свежим пергаментом. За окнами всё ещё моросил мелкий дождь, оставляя на стекле мерцающие дорожки, словно капли мерцали от магии самой Хогвартской башни. — Мистер Берд, мисс Гилмор, — раздался высокий голос профессора Флитвика, — Протего максима, если можно. Мы ведь готовимся к экзаменам, не так ли? — Конечно, профессор, — коротко ответил Исаак, поднимаясь с места и отступая на нужную дистанцию. Эвелин уже стояла напротив, вытянув палочку и напрягшись. Казалось, воздух между ними стал плотнее. — На счёт три, — сказал Флитвик. — Один… два… три! — Остолбеней! — выкрикнул Исаак первым. — Протего максима! — почти в ту же секунду раздалось от Эвелин. Их магия столкнулась с треском и рассыпалась искрами. Воздух между ними вспыхнул, и даже ближайшие ученики инстинктивно пригнулись. Красный луч закрутился и, будто оттолкнувшись, ударил в сторону. — Отлично! — прокомментировал Флитвик. — Видите? Не просто отражение, а точный выбор момента. Баланс. Энергия. Координация. Всё важно. — Мне понравилось, как ты дёрнулась, — прошептал Исаак, возвращаясь за парту. — Это не дёрганье, это — грация, — прошипела в ответ Эвелин. Тем временем, в дальнем ряду, Сириус подкинул палочку между пальцами, поймал и повернулся к Джеймсу. — Смотри, а Гилмор не промах, — пробормотал он. — Надо будет как-нибудь сразиться. — Лучше сразись с собственным Протего, — посоветовал Люпин. — Ты, когда блокируешь, выглядишь так, будто разучился дышать. Урок продолжался, раз за разом по классу летели вспышки чар, удары, защитные щиты, искры. За окном всё ещё моросил дождь. Где-то вдали пробежала сова, оставляя тень на стекле. В классе же царило почти волшебное ощущение: будто каждый из них — уже чуть взрослее. Уже чуть ближе к настоящей магии. И за этой оболочкой, за сухим щелчком заклинаний, за усталым голосом Флитвика, прозвучало главное: они готовились. К настоящему. К взрослому. И каждый это чувствовал — не словами, а в ладони, сжимавшей палочку. — Блэк, Поттер, вперёд, — велел Флитвик, сдвигая очки. — Разогрейте зал, только не взорвите кафедру, как в прошлом месяце. — Это было единичное, случайное проявление креативности, профессор, — без тени раскаяния отозвался Джеймс, вставая. — Мы назвали это Протего Инсендио, — добавил Сириус. — Очень редкая форма отражения с огненным акцентом. — И весьма недопустимое в помещении, — мягко напомнил Флитвик, но при этом губы его дрогнули в сдержанной улыбке. Сразу же в воздухе повисла лёгкая дрожь — та самая, что всегда появлялась, когда Сириус Блэк выходил в центр внимания. Он не производил впечатление напряжённого — напротив, двигался с той бесшабашной, небрежной грацией, как будто магия была продолжением его руки, а палочка — перо, которым он вот-вот подпишет что-то особо вызывающее. Эвелин тем временем вернулась за парту. Лу, хмуро склонённый над пергаментом, что-то дописывал. Чернила растекались по строкам, будто не хотели терять ни капли мыслей. — Я официально объявляю: если ещё раз услышу Риктусемпра, заколдую кого-нибудь на бесконечную икоту, — простонала Марисса, упав лицом в мантию. Её голос был глухим, но решительным. — Это будет очень книжная смерть, — не поднимая взгляда, отозвался Лу. — Почти героическая. Смерть от избыточного щекотания — достойная хроник Бинса. — Отвага в пытках — признак хорошей компании, — усмехнулся Исаак, занимая место рядом с Эвелин. Он опустился на стул, откинулся назад и тихо, только для неё, добавил: — Ты здорово держалась. Особенно на Максима. — Это я притворялась, что на тебя злюсь, — ответила Эвелин с кривой полуулыбкой, пряча глаза за прядью волос. — Получается лучше, чем я думала. Впереди Сириус с ловкостью ускользнул от Петрификус Тоталус, выпущенного Джеймсом, и грациозно отбил Экспелеармус, заставив заклинание отскочить в потолок. Класс взорвался аплодисментами. Даже студенты с других факультетов, пусть и неохотно, заулыбались. — Ну что, профессор, мы сдали СОВ? — спросил Джеймс, кланяясь. — Вы сдали себе на беду, мистер Поттер. А теперь… — профессор повернулся к доске и взмахнул палочкой. На ней возник список тем:1. Базовые щиты
2. Контрзаклятия
3. Тихие заклинания
4. Отражение чар через физический контакт
5. Защита от заклинаний состояния (потеря памяти, сон, лихорадка)
— Каждую неделю — одна тема. Практика, теория, мини-дуэли. Если кто-то почувствует, что отстаёт — подходите после занятий, — голос Флитвика звучал мягко, но твёрдо. Он обвёл класс взглядом — доброжелательным, но цепким. И хотя его рост не позволял видеть больше половины зала без помощи книг, казалось, он смотрит каждому прямо в душу. — Вы — один из сильнейших потоков за последние годы, — продолжил он. — Но даже самый яркий талант требует дисциплины. СОВ — это не только проверка ума. Это проверка характера. И, быть может, вы ещё не знаете, насколько важно то, чему учитесь сегодня. Но поймёте. Обязательно поймёте. На этот раз в классе воцарилась серьёзная тишина. Даже Сириус опустил палочку и кивнул. — А теперь… — профессор снова стал мягче, — у нас впереди всего лишь сорок пять минут скучнейшей теории. Кто хочет сесть поближе и испытать судьбу? — Питер, вперёд, — шепнул Джеймс, подталкивая друга. — Я? Но я… — Питер неловко встал, уронив перо и едва не сшибив чернильницу. — Смелость — это идти навстречу зевоте, — философски подытожил Сириус. — Прямо как Годрик бы сказал. Смех снова пробежал по рядам, снимая напряжение. Над головой закружился пергамент, вызванный заклинанием, и на мгновение весь класс оказался в облаке магических заметок, запаха чернил и дождя, стекающего по стеклу. Это был самый обычный урок. Но внутри каждого тихо пульсировало знание: они — уже почти на границе взросления. Почти там. Почти готовы. Почти…***
Как только Марисса и Эвелин поднялись по крутой лестнице на самый верх Северной башни, их окутал знакомый аромат лаванды, пыльного шалфея и чего-то приторного, вроде засахаренного финика, который давно пролежал в ящике с амулетами. Кабинет был полон тумана — как обычно. Ковры, шелковые драпировки, пузатые кресла, подвешенные стеклянные шары, отражающие смутный свет: здесь всегда казалось, что ты ступил не на урок, а в декорации к магической пьесе с неопределённым финалом. — О, если б ты знала, как мне сейчас хочется выжечь глаза горячим чаем, — прошептала Марисса, сдёргивая с себя шарф. — Потерпи, это всё ради будущего. В смысле, СОВ, — буркнула Эвелин и устало плюхнулась на круглый пуф у дальнего окна. Профессор Пифия появилась из полумрака, как обычно — бесшумно, как дух. Её изящные жесты, наложенные на россыпь браслетов и колец, в сочетании с потусторонним голосом, словно звучащим из другой реальности, сразу привлекли внимание. — Сегодня мы начнём с краткого обзора символики сна, — произнесла она, плавно двигаясь между пуфами, как тень, прошедшая сквозь сон. — И перейдём к анализу образов, характерных для экзаменационного уровня СОВ. Эвелин изобразила внутренний стон. Ещё на прошлой неделе Пифия заставила их два часа подряд интерпретировать повторяющийся сон про синие двери и крыс в капюшонах, а затем устроила мини-викторину по архетипам в снежной метели. — Поднимите руки те, кто вёл сонник в течение последних двух недель, — с безупречной дикцией произнесла преподавательница, глядя в упор. — Мисс Гилмор? — Я... записывала, — с лёгкой натяжкой выдала Эвелин. — Что именно? — Ну, там было... что-то про трёх сов, одну башню и... пирог, который говорит голосом профессора Флитвика, — с невозмутимым лицом ответила она. Марисса уткнулась в рукав мантии, сдерживая смех. Пифия же не пошевелила ни одной из идеально уложенных прядей. — Образ совы, — произнесла она медленно, — может указывать на интуитивное знание или недоступное послание. Башня — символ изоляции или духовной высоты. А говорящий пирог… скорее всего, связан с тревогой по поводу предстоящих экзаменов и авторитетов. Особенно в лице профессора Флитвика. — Это было вполне съедобное беспокойство, — добавила Эвелин, пожав плечами. — Вам стоило нарисовать схему, — невозмутимо отрезала Пифия. — В СОВ оценивается не только интуиция, но и дисциплина анализа. Она развернулась к классу. — Разделитесь на пары. Один описывает сон, другой — интерпретирует. Через десять минут меняемся. Всё записываем, потом сдадите вместе с домашним заданием. — Вот и всё, что осталось от душевных откровений, — пробормотала Марисса, вытаскивая перо. — Дружба, любовь, страх — теперь просто категории с баллами. — Скоро и кошмары будут оцениваться по десятибалльной шкале, — отозвалась Эвелин. — «Уровень ужаса — 6.5. Возможность метафор — 3. Зачёт не сдан». Они сели друг напротив друга. Марисса первой начала описывать сон — какой-то запутанный сюжет с лестницей, что вела в бесконечные двери, из которых лилась вода, и голосом, зовущим её на имя матери. Эвелин задумчиво делала пометки, водя пером над страницей. В этом был свой шарм — в этой странной дисциплине, где сны были поводом для разговоров, куда глубже обычных школьных жалоб. Когда время вышло, Пифия подошла к ним вновь. Она заглянула в записи, кивнула, потом задержала взгляд на Эвелин: — Вы слишком часто отрицаете смысл, мисс Гилмор. И слишком редко — ищете его. Это… рискованная черта. — Или защитная, — отозвалась та. — Иногда разницы между ними нет, — сказала Пифия и ушла к следующей паре. После урока, когда они спускались по лестнице, Марисса наконец вздохнула: — Всё равно лучше, чем прошлый урок. Никто не предсказал твою смерть. — Только полную потерю сна и личности, — усмехнулась Эвелин. — Уже прогресс. — А я вот кое-что видела, — серьёзно произнесла Марисса. — Во сне. Башня. Но не Хогвартс. Что-то другое… словно не из этого времени. И ты там была. Эвелин замедлила шаг. — Что? — Потом расскажу, — бросила подруга с лёгкой улыбкой. — Сейчас у нас травология. А ты знаешь, как Стебль смотрит на тех, кто опаздывает? — Как на корень мандрагоры, который собрался в отпуск. Обе девушки рассмеялись и ускорили шаг.***
Урок по уходу за магическими существами проходил, как всегда, у края Запретного леса, где под тенью огромных деревьев было влажно, прохладно и всегда пахло смесью мха, шерсти и чего-то... нехорошего. Пахло лукотрусами. — Только не говорите мне, что это снова они, — простонал Исаак, не отрывая взгляда от едва колышущегося кустарника. — После прошлой недели у меня до сих пор ботинки воняют луковым маринадом. — Это не маринад, — с усмешкой вставил Люпин, стоя поодаль, аккуратно складывая рукава своей мантии. — Это их способ защиты. Как у скунсов, только хуже. У них… характер. — Что у них — это «характер», спору нет, — фыркнул Джеймс Поттер, приподнимая очки. — А вот что у Питера в голове, когда он пытался одного из них покормить чесночной булкой — вопрос сложный. — Я думал, они будут дружелюбнее, если почувствуют родственное, — оправдался Питер, стараясь держаться ближе к Сириусу. — Ну, дружелюбно он чуть не умер. По крайней мере, лукотрус вырыл яму, в которую ты провалился, с настоящим энтузиазмом, — хохотнул Блэк. Сириус стоял на бревне, смахивая с плеча мох. Он был в отличной форме: волосы, как обычно, чуть растрёпаны, теплая мантия расстёгнута, галстук завязан как попало. Но в глазах — весёлый огонь. Он так и светился азартом, предвкушая очередную возможность устроить кавардак — пусть даже на уроке. — Прекрасно, прекрасно! — воскликнул профессор Кеттлберн, подпрыгивая между группами учеников. — Сегодня у нас редкий экземпляр — молодые лукотрусы, возраст — два месяца. Это их переходной период, поэтому держите руки подальше от их... задней части. Они весьма... ароматные. — Весьма ароматные, — угрюмо повторил Уилл, наклоняясь поближе к ящику, откуда доносился тяжёлый, сладковатый запах гнилого лука, навоза и чего-то подземного. — Ну и с кем из них я должен «установить контакт»? — С тем, кто на тебя не посмотрит, — посоветовал Сириус, — если они посмотрят — ты их уже раздражаешь. А если чихнут — то всё, прячься под землю. — Установление контакта! — подбодрил их Кеттлберн. — О, мистер Поттер, мистер Люпин, не желаете помочь мистеру Бирну с этим славным экземпляром? Из ящика вылез первый лукотрус — приземистое, мохнатое существо с чешуйчатым кожистым хвостом, длинными пальцами, похожими на корень имбиря, и глазами, которые одновременно напоминали и деда, и раздражённого библиотекаря. — У меня дежавю, — прошептал Джеймс. — Кажется, он был моим соседом в поезде. — Только этот меньше кричит, — поддакнул Сириус. — Гриффиндор! Сосредоточьтесь! — раздался окрик профессора. Уилл, подстёгнутый вниманием со стороны преподавателя, осторожно протянул руку к животному — и тут же попятился, когда оно издало звук, подозрительно похожий на мявканье, если бы кот съел зубчик чеснока и попытался закричать в ведро. — Оно чихнуло. Джеймс, ты был прав, — сказал Сириус и отскочил в сторону. — Всё. Прячься. Пока остальные наблюдали с интересом, Питер вскрикнул — его лукотрус попытался зарыться ему в мантию, явно посчитав её уютной почвой. Он завертелся на месте, прыгая на одной ноге. — А-а-а! Он лезет! Он ищет тёплую землю! — верещал Питер. — Всё нормально, Пит, просто прикинься компостом, — прокомментировал Блэк с ленцой. — Может, и успокоится. — Тихо, тихо, он реагирует на шум, — вмешался Римус. — Питер, замри! — Я не могу! Он нюхает мою ногу! Кеттлберн подошёл и щёлкнул пальцами — лукотрус сразу вытянулся, посопел и с глухим чмоканьем залез обратно в ящик. — Как видите, — просиял преподаватель, — всё дело в правильной энергетике. Магические существа чувствуют волнение, страх, даже ревность. Это живые создания, и ваша задача — не просто изучить их повадки, но и научиться... быть с ними в диалоге. — Да уж, с ароматом этого диалога мы надолго, — буркнул Уилл, оттирая ладони о мантию. В конце урока, когда студенты разбрелись по сторонам, Сириус подозвал Джеймса и Люпина: — Слушайте, а если мы создадим фальшивое расписание для Кеттлберна, где будет написано, что в следующий вторник он должен выпустить всех лукотрусов в теплицу три? — Это там, где мандрагоры? — переспросил Джеймс. — И омела, — добавил Римус. — Будет... взрывное сочетание. — Мы назовём это «Флора и Лука», — усмехнулся Блэк. — Или «Зелёный час мести», — предложил Люпин.***
После утренних занятий ученики стекались в Большой зал. Воздух наполнился ароматами тыквенного рагу, тёплого хлеба и чабрецового чая, а над головами учащихся лениво парили золотистые листья, кружащие под чарованным потолком. Когтевранский стол гудел от разговоров. Эвелин сидела между Лу и Исааком, подперев щеку кулаком и лениво ковыряясь вилкой в тушёных кабачках. На другой стороне стола Марисса рьяно спорила с Розой Ларриган о значении одного сна из недавнего урока прорицаний, всё ещё кипя после обвинений Пифии в "маггловском скептицизме". — Она сказала, что я "логической аурой подавляю потоки судьбы", — фыркнула Марисса. — По-моему, это просто завуалированное "ты мне не нравишься". С гриффиндорской стороны зала — другая история. — Вот что я скажу, — громко проговорил Джеймс, разрезая пирог с курицей. — Если лукотрусы когда-нибудь решат поднять восстание, это будет только из-за Питера. — Эй! Я просто был дружелюбен! — возмутился Питер, всплеснув руками. — А они — не оценили. Не моя вина, что я не пах... землёй. — А мне они понравились, — задумчиво произнёс Люпин. — В них есть что-то одинокое. Знаешь, как будто они вечно роются в земле не просто так. — Они роются, потому что у них вместо головы — кочан! — отрезал Сириус, откидываясь на спинку скамьи. — Но я согласен, у Питера талант: вызывать у всего живого желание зариться к нему в штаны. — Ты просто завидуешь, — фыркнул Питер. — Да-да, конечно. Кстати, — Сириус оглянулся через плечо. — Роспатч то на месте? Сразу после обеда поток студентов направился по винтовой лестнице, ведущей к кабинету Защиты от тёмных искусств. На стенах — знакомые гобелены, затянутые паутиной и пылью, а в воздухе витал запах старого пергамента и… полировки дерева? — Он мыл свой стол? — прошептала Марисса Эвелин, когда они вошли внутрь. — Он вообще... отутюжен, — заметила Эвелин, глядя на костюм профессора. Даже три волосинки на его голове были расчёсаны. Роспатч стоял у доски — молча, руки за спиной, взгляд сосредоточен. И всё же он казался... мягче. Или просто не таким острым. — Садитесь, — негромко произнёс он. И на удивление не добавил «и помалкивайте». Класс уселся, обмениваясь осторожными взглядами. Уилл и Исаак, севшие рядом, почти не шептались — что само по себе уже было событием. Джеймс с Сириусом присели на задний ряд, переглянувшись. — Сегодня тема у нас не самая зрелищная, но крайне важная, — заговорил он, проходя перед рядами, как тень. — Барьеры ментальной защиты. Способы противостоять вторжению в разум. Укрепление воли. Некоторые ученики зашевелились. Ментальные заклинания всегда воспринимались как нечто зыбкое, неосязаемое. Не все верили, что ими можно действительно овладеть. — Не ждите зрелищ, — продолжил Роспатч. — Это не фейерверки. Это — дисциплина. Это — искусство стоять на ногах, когда вас пытаются сломать изнутри. Кто из вас думает, что сможет защититься от Легилименс? Наступила пауза. Поднялись две руки — Джеймса Поттера и… неожиданно, Эвелин Гилмор. Профессор окинул их пристальным взглядом. — Поттер. Вперёд. Джеймс встал, потянулся и встал у доски с уверенностью, за которую его и любили (и ненавидели) одновременно. Он сжал палочку, готовясь к заклинанию. — Протего Ментис, — произнёс он чётко, взмахивая рукой. Перед ним дрогнул едва видимый щит — как водная поверхность под дождём. — Хорошо. — Роспатч шагнул ближе. Его голос стал ниже. — А теперь постарайся не думать… о чём-нибудь личном. И в тот же миг он поднял свою палочку. — Легилименс! Увидев, как Джеймс сжал зубы, каждый в классе понял — началось. На мгновение что-то мелькнуло в его взгляде: метла, озеро, белоснежная рубашка Лили, и… детский смех. Джеймс с усилием отвёл взгляд, и щит снова вспыхнул. — Достаточно, — коротко бросил Роспатч и, к удивлению всех, кивнул. — Ты умеешь удерживать внимание. Но ты отвлекаешься на образы. Это слабое место. Подумай над этим. Джеймс кивнул, вернувшись на место. В уголке губ играла едва заметная усмешка. — Гилмор. Вперёд. Эвелин встала неторопливо. Но шаги её были твёрдые. Все взгляды — включая Лили, Мариссу, Лу и даже Питера — следили за ней с вниманием. Она встала лицом к профессору, не вынимая палочку до его сигнала. — Протего Ментис, — произнесла она ровным голосом. Барьер возник — дрожащий, тонкий, но стабильный. — Внимание, мисс Гилмор, — предупредил Роспатч. — Легилименс! Сила, которую он вложил в заклинание, едва не сбила её с ног. Гулкий звук ударил в уши, воспоминания поплыли — вечер в доме Гилморов, взгляд бабушки, остывшая чашка чая, скомканная бумага письма… Но Эвелин выдохнула, и, будто вытянувшись внутренне, удержала щит. Он дрожал, но не лопался. Губы её сжались, но взгляд остался прямым. — Прекратить, — сказал Роспатч, и заклинание исчезло. Тишина в классе была абсолютной. — Вы упрямы. Это ваш щит, — медленно произнёс он. — Иногда — добродетель. Иногда — слабость. Садитесь. Эвелин вернулась на место, ощущая, как всё тело дрожит, но сердце билось с тихой, тёплой гордостью. Дальше Роспатч не стал вызывать никого. Только раздал задания: зачаровать простейшую сферу, защищённую от вербального внушения, и удержать её в равновесии в воздухе. Задача оказалась сложнее, чем звучала: половина учеников не могла даже удержать заклинание без искажений. В течение оставшегося времени класс был погружён в сосредоточенную тишину. Кто-то ругался, кто-то вздыхал, но никто не осмеливался болтать. Роспатч ходил между рядами, только изредка поправляя тех, кто делал грубые ошибки. Под конец урока он вернулся к своему столу. — На СОВ вы не получите права на ошибку. Не из-за моей строгости, а потому что мир — хуже любого экзамена. Вы должны быть готовы. В коридоре после занятия Марисса прошептала Эвелин: — Он… сегодня как будто был не он. — Или просто решил, что лучше научить нас, чем сломать, — тихо ответила та. — И знаешь, в этот раз я почти поверила ему. Сзади Сириус, переговариваясь с Джеймсом, хмыкнул: — Если Роспатч станет человеком, я начну мыть котлы добровольно. — Записал, — прошептал Люпин. — Ты сам это сказал. И в узком, полутёмном коридоре вдруг зазвучал короткий, но живой смех — первый за всё занятие.***
В башне Когтеврана царила полная тишина — такая, что даже шелест страниц или лёгкое поскрипывание кресел у камина звучали будто заклинания. Вечер медленно опускался на стены замка, и в воздухе повисало то особенное чувство, которое бывает только в Хогвартсе — словно каждое движение, каждый вздох и шепот были частью древней магии, всё ещё живущей в камне. В комнате Эвелин сидела на краю кровати, разглядывая картинки в книге об уходе за магическими существами, что ей передал Исаак. Рядом Марисса листала "Прорицания через века", делая вид, что готовится к СОВ. Лу же, растянувшись на ковре в полном неуважении к формальностям, рисовал магическими чернилами карикатуру на Роспатча, где тот был изображён с булькающим носом и глазами на подвижных антенках. Уилл и Исаак закидывали друг в друга подушками, явно забыв, что давно вышли из возраста первокурсников. — Вам двоим не скучно жить? — лениво заметила Эвелин, когда одна из подушек с хлопком ударила в шкаф, высыпав на пол кипу пергаментов. — Наоборот, — ухмыльнулся Исаак. — Скучно — это быть примерными старостами, как вы с Лу. Лу фыркнул, не отрываясь от рисунка. — А между прочим, кто сейчас хочет пробраться в библиотеку за запрещённой книгой, а? — Это другое, — отмахнулся Исаак. — Это на благо школы и… моего гениального плана, который, между прочим, может прославить Когтевран. — Если нас не выгонят за нарушение комендантского часа, — вставил Уилл, уже складывая одеяло. — нас может прославить только надпись на памятной доске: «Они хотели всего лишь книжку». Марисса рассмеялась и отбросила учебник. — Всё. Пифии хватит. Я и так после её урока почти уверена, что умру в понедельник от падения с лестницы. — Твоя лестница ещё не научилась мстить за сон на уроках, — отозвался Лу, поднимаясь с ковра. И тут раздался стук. Он был едва слышным, но чётким — не по двери, а по стеклу. Все обернулись. — Кто ещё… — начала Марисса, но Эвелин уже встала и подошла к окну. Сквозь запотевшие стёкла ночного неба Хогвартса ничего не было видно — ни теней, ни силуэтов. Только лёгкий ветер трепал краешки занавесок. Она приоткрыла створку. Холодный воздух ворвался в комнату, и вместе с ним — клочок пергамента, будто специально подброшенный порывом. Бумага вильнула в воздухе и легла на подоконник. Эвелин сразу узнала почерк. Простой, но уверенный. И почерк был не тем, что бросается в глаза, а тем, что хранишь в памяти. Потому что за ним всегда следовал смех — тот самый, ленивый и дерзкий, с лёгкой хрипотцой, как у тех, кто не признаёт ни правил, ни тишины. И этот смех — она его слышала. Она сжала записку в кулаке. — Кто там был? — спросил Лу. — Никого. Наверное, ветер, — ответила она, слишком быстро. Марисса чуть приподняла бровь, но ничего не сказала.Записка сжалась ещё сильнее. Там было всего несколько слов: «Если не трусишь — приходи к Плаксе Миртл. Полночь.»
Они ничего не значили. Но значили всё.***
Позже, когда шум затих, когда планы по библиотеке перенеслись «на завтра», и когда Исаак с Уиллом уже начали зевать, а Лу уснул с открытым томом «Мифических млекопитающих Севера», Эвелин лежала в своей кровати с открытыми глазами. Всё внутри гудело. Она знала, что не должна. Что это — провокация. Шутка, как всегда. Он мог подбросить записку из любопытства, а мог — всерьёз. Сириус Блэк. Она бы узнала его почерк в темноте. И смех. Даже тень от его плаща — знала бы, её или нет. Окно всё ещё было приоткрыто. Лунный свет ложился на пол, как дорожка. Эвелин тихо натянула мантию, стянула шарф и, скользнув мимо друзей, вышла из комнаты. Башня молчала. Только старинные картины ворочались в своих рамах, провожая её взглядами. Она не знала, зачем шла. Точнее — знала. Но себе в этом не признавалась. Когда за ней закрылась дверь башни, из-за угла в коридоре шевельнулась маленькая точка чернил — на Карте Мародёров. И где-то в спальне гриффиндорцев Сириус, лежа на спине, усмехнулся. — Она идёт, — прошептал он. — Кто? — зевнул Питер. — Никто, — отозвался Сириус, всё ещё глядя в потолок. — Просто ветер.***
Коридоры Хогвартса были почти безмолвны, если не считать редкого потрескивания факелов да далёких шагов привидения. Эвелин шла быстро, вглядываясь в череду стен, будто искала на них ответы. Ночной замок был совсем другим — старше, строже. Лестницы не дремали, но словно следили. Когда она подошла к двери туалета Плаксы Миртл, воздух стал чуть холоднее. Дверь скрипнула, как всегда, будто жалуясь на беспокойство. Запах сырости и старых труб ударил в нос, лунный свет пробивался сквозь мутное окно, рисуя бледные полосы на полу. Он был здесь. Сириус сидел на умывальнике — одна нога на краю, вторая болталась, мантия расстёгнута, рубашка нараспашку. Вид у него был… характерный. Взъерошенные волосы, будто он драконил их весь вечер, и тот самый взгляд — ленивый, почти насмешливый, но внимательный, как у хищника, который ещё не решил: игнорировать тебя или съесть. — Я думал, ты не придёшь, — сказал он, не глядя, будто просто констатируя факт. Эвелин замерла в дверях. Она не чувствовала страха. Только напряжение. Как перед дуэлью — вроде бы ничего не происходит, но пальцы сжимает палочку чуть крепче. — Ты оставляешь странные приглашения, Блэк. Мне теперь чего ждать? Совиной почтой вызов на ужин с привидениями? Он усмехнулся, взглянув на неё. — А ты, оказывается, ходишь на встречи с привидениями? Запомню. — Не обольщайся. Это исключение, — буркнула она, подходя ближе, но не слишком. Метра полтора. Безопасная дистанция. Молчание зависло между ними. — Ты хотел поговорить? — наконец сказала она. — Или это опять какой-то твой способ развлечься? Сириус покачал ногой и вдруг посмотрел на неё серьёзно. Без маски. Без иронии. — Я… я просто хотел, чтобы ты пришла. Это было сказано так тихо, что почти не услышалось. И, может быть, именно поэтому прозвучало слишком искренне. — Ну, я здесь, — вздохнула она. — И? Он спрыгнул с умывальника. Неловко — как будто запутался в собственной мантии. Почти оступился. Почти. А ведь обычно он двигался как кошка. Но сейчас — не «Блэк с репутацией», а просто парень с пульсом. — Ты… ты летала так, — он запнулся, почесал висок. — Ну… круто. Эвелин прищурилась. — Это и есть твоя речь? Напомню, ты уже об этом говорил... Он выдохнул сквозь смешок: — Нет. Это катастрофа. Я… просто не знал, как начать. Молчание. Снова. Словно старое заклинание, которое никак не хочет сработать. — Почему именно я? — вдруг спросила она. — У тебя ведь — выбор. Толпы. Смеющиеся. Легкие. Почему ты… Он отвёл взгляд. — Потому что ты не смеёшься. Ну… не так, как они. У тебя не хихиканье, а будто что-то настоящее, редкое. Как будто ты не часто себе позволяешь. Эвелин замолчала. Она не знала, что ответить. Сердце билось неровно, как метла, вышедшая из строя на высоте. — Это… — она запнулась. — это была странная вещь, которую ты сейчас сказал. — Ты тоже говоришь странные вещи, — пожал он плечами. — вроде «не обольщайся». Как будто ты думаешь, что я… всё время обольщаюсь. — Ну… не без оснований, — она скрестила руки на груди. — Может, — он шагнул ближе. Близко. Совсем. Он не коснулся её. Но дыхание уже ощущалось. — Но рядом с тобой… я почему-то не могу играть. И поэтому чувствую себя… ужасно не в своей тарелке. — Добро пожаловать в мой мир, — шепнула она. — Здесь мы все так живём. — Значит, я один из своих? Он улыбнулся. Настояще. Без лени. Без вызова. И тогда произошло что-то глупое. И подростковое. Эвелин, не глядя, достала перо из внутреннего кармана мантии — старое, ломаное, с погрызенным наконечником. Сунула ему в ладонь. — Это… было у меня на матче. Я с ним выходила. Примета, наверное. Если проигрываем — списываю всё на него. Сириус уставился на перо. — Ты даришь мне сломанное перо? — Оно с характером. Как ты. Он засмеялся. По-настоящему. А потом покрутил перо в пальцах. — Я обязательно… проколю им чей-нибудь самодовольный пузырь. — Можешь начать с себя. — О, это будет не больно. Они замолчали. Опять. — Мне пора, — сказала она, неуверенно. — Просто… не теряй это. Даже если забудешь, как звали того, кто его тебе отдал. — Сложно будет забыть...Лини, если я напишу тебе, снова… ты придёшь? Она не ответила сразу. Потом медленно кивнула. — Может. Если не испугаешься и подпишешься своим именем. Он улыбнулся. — Клянусь честью Гриффиндора! — То есть, никакой гарантии. И она ушла. Не бегом. Не оглядываясь. Только с тем особым ощущением в груди, когда ты впервые признаёшь: что-то важное началось. Сириус остался в полутемном туалете. Держа в руке перо. И, впервые за долгое время, не чувствовал себя одиноким в полном одиночестве.
