Цикл рассказов «Три дня дождя»

Человеку свойственно ошибаться, именно поэтому каждый заслуживает право на второй шанс. Мы живем первый раз, либо просто не помним, как жили до этого и, всё же, наше существование без ошибок – невозможно. Каждый день мы собираем лучшую версию себя, которая будет превосходить нас вчерашних. Такой вот цикл, но он не замкнут, больше похож на спираль, мы двигаемся дальше, захватывая всё шире и больше. Конечно, идеальная картинка мира такова: мы с самого рождения во всём разбираемся, знаем, как правильно поступать и не делать никому больно, в том числе, себе. Но согласитесь, это даже звучит неинтересно, тоже самое, что проходить видеоигру, параллельно смотря на неё обзор у какого-нибудь игромана. Боль хоть и заставляет страдать, делает нас сильнее, закаляет, показывает, как не надо поступать. Печально то, что эта боль не только учит, но и разрушает всё вокруг. Такой вот забавный парадокс: всё, что не убивает – делает нас сильнее.   Прошу заметить, что своими рассуждениями, я не оправдываю глупцов, которые вновь и вновь пляшут на своих граблях, сильно бьющих по лбу. Таким индивидам уже ничего не поможет, пока грабли не пробьют лоб навзничь. Я просто хочу донести такую мысль: уметь прощать и признавать свои ошибки – дороже чистого золота. Человек состоит из пороков, грехов и ошибок, такова наша учесть, но даже с таким набором каждый из нас способен прожить достойную жизнь, сложную, но со счастливым концом, как в сказках, где добро побеждает зло и порождает новую жизнь. Каждый раз, когда он видел счастливые семьи, где отцы играют с сыновьями в футбол, а мамы заплетают косички своим дочерям, в груди разжигалось пламя. Хотелось кричать во всё горло, надрывая связки и вырывая каштановые волосы. Чувство неполноценности появилось давно, настолько давно, что стало «вторым я», засело глубоко внутри, царапая и пиная по органам. С детства, а именно с момента, когда отец начал пропадать, появилось явное ощущение того, что с ним что-то не так. Почему-то ум маленького ребёнка с карими глазами решил, что семья покосилась набок из-за него, конечно, оправдания этому не было, но где-то на подкорке мозга что-то шептало, очередной раз доказывая истину такого умозаключения. Викторов уже не помнил, почему отец их оставил, почему спрятал их на дне сундука и закрыл на замок. Но он помнил тот день, когда видел его последний раз. Вечером той субботы в маленькой квартирке, в которой фанило рыбой и сырой, после стирки, одеждой, было неспокойно. Мама встревоженно накручивала на палец резиновую спираль от городского телефона, поглядывая в кухню, где за столом сидели Глеб и Арина – старшая сестра. Здесь, именно на кухне, праздник совсем не ощущался, а он был. Десятыйдень рождения, темноволосый мальчик, сидевший в смешном колпачке и в футболке с человеком-пауком, ёрзал на стуле, ожидая звонка в дверь. Папа обещал принести торт и подарок, который так долго расхваливал, но никто не спешил нажать на дверной звонок. Ожидание было утомляющим, хотелось скорее уже объесться сладким и вытащить коробку из блестящей обёртки. Арина, явно догадывающаяся обо всем, пыталась много говорить, завлекая темами о машинках, солдатиках и супер-героях, но внимание кареглазого застыло на проходе в коридор.  Громко повесив телефон обратно на настенный крючок, женщина в цветочно-фиолетовом халате вернулась за стол, хлопая в ладони и натягивая улыбчивую гримасу на лицо.  - Так, папа сказал, что задерживается на работе, будет совсем поздно, - доставая из морозилки мороженое, лежавшее там уже какую неделю, мама пожала плечами, - Солнышко, подарок получишь завтра, а утром попьем чай с тортом, но ты же большой мальчик? Сможешь дождаться завтра? – поставила хрустальное блюдце с пломбиром перед носом, втыкая в белую массу чайную ложку.  - Но у меня же день рождения, - карие глаза вот-вот разрыдаются, губы превратились в ниточку и задрожали, - Я буду ждать его ночью, можно? Как на новый год Деда Мороза, Арин, мы же подождем.  - Глеб, папа будет очень ругаться, если увидит, что ты не спишь, и не отдаст подарок, - Арина потрепала его мягкие каштановые волосы и прижала к себе, понимая, что завтра утром никого не будет, а маме так никто и не ответил.Мальчик задумался, зачерпывая мороженое и запихивая в рот большой кусок, в его маленькой голове происходили большие процессы, заставляющие лицо морщиться, а брови съехать к носу.  - Тогда я лягу сейчас спать, чтобы утро скорее настало, да? – вновь заулыбался, понимая, что такой план действительно хорош, он всегда работал, только вот, в нужный момент сна нет, а когда не надо – всегда засыпает, особенно в машине по пути на дачу, так хотелось смотреть в окно, а наблюдал за темнотой, - Почитаешь мне что-нибудь? Или расскажешь про человека-паука?  Глеб уж было хотело уйти в комнату, как старый звонок раздался в стенах квартиры. Звук был прерывистый, в несколько подходов, видимо чей-то палец дрогнул. Мальчик радостно взвизгнул и побежал к двери, минуя шкафы ипроходы. Щеколда долго не поддавалась детским рукам, она, словно специально мешала, не желая впускать в квартиру главу семейства. Ничем хорошим это не заканчивалось. Когда тяжелая железная дверь отъехала в сторону, кареглазый улыбался широко-широко, сияя молочными зубами и ямочками на щеках. Папа стоял хмурый, будто вовсе забыл, какой сегодня день. - Папа! – Глеб бросился на шею, обвивая тонкими руками и зажимая ногами бока, отец слегка отстранился, спуская мальчика на пол и протягивая торт «птичье молоко». Как же сильно кареглазый ненавидел этот десерт, слишком сладкий шоколад и тошнотворная желеобразная консистенция, но сейчас это совсем не волновало, он так сильно его ждал, что торт – меньшая проблема. Мужчина потрепал за ухо и, проведя рукой по голове, прошёл мимо, в комнату, хлопая дверью. Глеб стоял с тортом в руках и смотрел в стену, не понимая, почему всем так все равно на его самый любимый праздник. Он потёр нос и пошел следом, войдя, уселся на подлокотник дивана, торт не выпускал из рук, - А мы чай будем пить? Я знал, что ты придешь, мне никто не верил, а я знал. Я попрошу маму нарезать торт, пойдем на кухню?  Отец молчал, лишь наспех закидывал в большую кожаную сумку свои вещи и носился по сторонам, выглядывая, что можно еще забрать с собой. Викторов младший внимательно наблюдал, пытаясь сложить в голове пазл, что сейчас здесь происходит, от чего на него не обращают внимание в такой важный для него день. От белой коробки в нос бил приторный запах шоколада, а золотая ленточка щекотала подбородок, когда последняя вещь была закинута, а молния с жужжанием поехала, Глеб уставился на папу, они несколько секунд смотрели друг на друга, ничего не говоря. - Глеб, ты же присмотришь за мамой и сестрой? Я могу на тебя положиться?  - Конечно, я уже большой, могу их защищать, а ты где будешь, пап? Ты в командировку? – кареглазый не совсем понимал этого слова, но мама так говорила, когда папы долго не было, вот и сейчас решил уточнить. - Да, малыш, но не знаю, как скоро смогу вернуться, поэтому я оставляю тебя за старшего, - похлопал по плечу и вышел, оставляя совсем одного под светом старой желтой лампы, стало тихо.  Отец не вернулся ни через неделю, ни через месяц и даже ни через полгода. Всё, что осталось у Глеба – это золотая ленточка от коробки и надежда, которая медленно угасала. Детское наивное ожидание длилось долго, сопровождаясь вечными вопросами, почему папы так долго нет? На ответы, что тот больше не вернется, кричал и размахивал руками, мол, врёте. Многие вечера сидел в коридоре и ждал, что в дверь позвонят, как тогда, в феврале на день рождения, звонок молчал, как партизан на войне. Со временем перестал томиться в коридоре, перестал смотреть в окно по ночам и вскакивать от каждого света фар, он перестал ждать, но так долго надеялся, что папа вновь посадит его к себе на коленку и начнет читать нудную книгу. Сейчас Глеб был готов слушать миллионы таких скучных книжек, лишь бы отец вернулся домой, был готов учить их наизусть, лишь бы про него вспомнили, но его с каждым днем забывали сильнее.  Помнит, как на улице подрался, когда кто-то во дворе безжалостно крикнул «тебя папа бросил, а у меня папа есть». Тогда в груди обида кольнула, а лицо покраснело и сморщилось, драться никогда не умел, но инстинкты видимо были. Маму тогда во двор родители того мальчика позвали, долго выясняли отношения и твердили хором: «Сын ваш – бандит и хулиган, место ему в колонии», а Викторов сидел на качелях и гордо улыбался, зная, что поступил правильно, нечего языком трепать. Арина дома, конечно, тоже наругала, но несильно, лишь пальцем погрозила. В целом, хорошо, что заступился за семью свою, никто трогать больше не будет, но и дружить перестанет. Дворовые мальчики бойкот объявили, когда Глеб на улицу выходил, игрушки прятали, шептались и едко хихикали, пальцами тыкая и убегая: дразнились исподтишка. Кареглазый отмахивался, мол, Бог с этими дураками, дружить можно и в школе можно, ничего, перебьется.  Но и в школе было не сладко, чем старше становился, тембыло сложнее. Наверное, хорошо было только до четвертого класса, когда оценки учителя редко ставили, все обменивались игрушками и играли в догонялки по всем этажам большого белого здания. В эти моменты чувствовал себя нужным кому-то, был в центре внимания, ведь всех всегда догонял и рассказывал смешные папины анекдоты. В то время, как дома был настоящий кавардак: мама пыталась устроиться на новую работу, более прибыльную, чтобы обеспечить хорошую жизнь и достойное образование Арины, денег едва хватало на то, чтобы забить холодильник едой. В квартире чаще стало вонять водкой и сигаретами, уход отца превратил яркую и веселую женщину в несчастную домохозяйку, забитую и вечно не выспавшуюся. Арина начала пропадать, днем сидела на парах, а вечером сбегала в ночной клуб, приходила только под утро, когда все уже спали. Дома Викторов ощущал себя чужим, не хотелось лишний раз видеть мать, которая пьяная лезла целоваться или уставшая смотрела телевизор. Бывало, после уроков шёл гулять, бродя в одиночестве по дворам, таская за плечами синий рюкзак, лишь бы прийти попозже, или сидел в пустых кабинетах и делал домашнее задание, пока учительница поливала цветы и убиралась в классе, что-то бормоча себе под нос.  Лето после седьмого класса было долгим и тревожным, первую половину жаркого периода года он томился в душной квартирке под крики матери перед телевизором с приставкой, а вторую половину у бабушки на даче, где изрядно набрал лишние килограммы. Хотя, я с уверенностью могу заявить, что в таком возрасте это совершенно нормально, набирать и скидывать вес, тело подростка меняется каждые полгода, растет или уменьшается. Только вот осознание того, что организму свойственно перестраиваться, приходит позже, ближе к взрослым годам. А до тех пор – это лишь причина насмешек и травли, дети часто бывают жестоки из-за своей глупости, как бы это печально ни звучало. Глеб и сам замечал, что живот его округлился, а щеки стали больше, но жить это не мешало совершенно, только штаны сложно было подобрать к учебному году. Наверное, дело было даже не в бабушке, а в вечном стрессе и слезах, которые по ночам кошмарили и не давали спать, вот и жил он так: ел втихаря на кухне и стишки грустные писал, дед тогда Высоцкого постоянно включал, понравилось ему мысли свои рифмовать, так и проводил ночи на чердаке старого деревянного дома.  Помнится пришел первого числа на торжественную линейку, учительница и ляпнула. - Глеб, ты болеешь чем-то? – она приняла цветы и осмотрела мальчика с ног до головы, разводя руками. - Вы про что? – кареглазый искренне удивился, вроде бы все было не так страшно. Классная руководительница замялась и махнула рукой, дабы не акцентировать внимание, а он всё понял и рефлекторно оттянул рубашку, чтобы в облипку не была.  Но эта ситуация не стала первой и единственной, новые одноклассники, мальчишки, которые перевелись из другой школы, решили, что могут сделать его мишенью для издевок, забавно видеть краснеющее лицо и неловкие ответы. Каждый день, будто пластинку заело, проходил одинаково. - Мешок, когда худеть начнешь? – Кирилл, один из одноклассников, придумал обидную кличку, которая слишком быстро зацепилась, - Такой жирный, что сиськи, как у женщины уже висят, - класс залился смехом от столь едкого высказывания. - Завались, а? – Глеб закатил глаза и сел на свое место, доставая из рюкзака учебники. - Не обижайся на меня, ну что ты? Кто тебе правду скажет, если не я? Жирные не нравятся девочкам, - подмигнул и уселся за парту, прилежно приветствуя учителя.  Каждая фраза подобного рода заставляла ненавидеть себя и все вокруг, хотелось просто исчезнуть, слепить другого человека, только не быть самим собой, кем угодно, но не Глебом Викторовым. Последние слова заставили внутри все сжаться, шатен кратко посмотрел в сторону соседней парты, где сидела Алиса, его одноклассница с четвертого класса. Нравилась она ему давно, слишком красивая и улыбчивая была, и относилась к нему по-человечески, по-нормальному, не так, как делают это другие. Бывали моменты, когда пыталась заступиться, за что тоже огребала несколько недобрых слов. Они жили в одном дворе, от чего частенько ходили из школы вместе, Глеб помогал ей нести рюкзак, а блондинка всячески поддерживала, говорила, что все гадкие слова – мусор и пустословие, называла его ласково и подбадривала. С ней было комфортно и спокойно, можно было искренне смеяться. Последние несколько стихотворений были посвящены ей, описанию ее голубых глаз и светлых волос. Откуда это в нем сидит? Неизвестно. Но парнишка явно был талантлив и преуспевал в этом деле.  В тот день, когда Викторов пришел домой и скинул с плеч рюкзак, точно для себя понял, нужно что-то в себе менять, стать лучше, чтобы никто не смел над ним смеяться. Он еще покажет им всем, на что способен, покажет, что может нравиться кому-то, а именно Алисе. Ему тем вечером даже захотелось ей признаться во всем. - Мама, я не буду есть, спасибо, - прошмыгнул в свою комнату, оставляя мать с недоумением в лице. - Чего ты там удумал? Я кому готовила, мне выкинуть? – женщина проследовала за ним, недовольно бормоча. - Я буду худеть, немного поголодаю и сброшу, - твердо заявил, падая за письменный стол. - Ага, ну точно. Так ты не похудеешь, милый мой. Потом еще больше расползешься, иди поешь, а потом худеть начнешь. Я же не просто так готовила, - перекинула полотенце через плечо и подошла к окну, раздвигая шторы и пропуская лучи света, - Почему вообще решил заняться этим? Что-то случилось?  - Нет, все в порядке, просто подумал, что мне нужно, - врал, а так хотелось рассказать правду, рассказать, что какой день его травят и не разговаривают как с человеком. Глеб четко был уверен, что маме знать подробностей не нужно, зная её, она побежит в школу жаловаться, потом еще хуже будет, если до одноклассников дойдет. - Ну смотри мне, а сейчас иди поешь. Голодовка до хорошего не доведет, тебе сюда принести?  - Да.  Когда еда была выкинута в окно, а мать отстала с вопросами, можно было посидеть в тишине, слушая свои мысли и скрежет ручки по шершавому листу блокнота. Одну сторону страницы занимал портрет, а другую стих, который являлся признанием. Почему-то именно сейчас ему казалось, что нужно действовать, она точно не будет смеяться, может быть, он тоже ей нравится, но даже если последует отказ, то это будет их секрет, о котором никто никогда не узнает. Алиса - хороший Человек, человек с большой буквы, так Глеб делил людей. Те, кто были Человеками, уважали себя и других, не падали до оскорблений и унижений слабых, не были равнодушными. А те, кто были за другой чертой, приматы, настоящие звери, не видящие границ дозволенного, ставящие себя выше других, а на деле обычные животные. Викторов не знал, куда относит себя, наверное, ни к кому. Межпространственное существо, которое никому не интересно, и в жизни от него ничего не зависит, ни горячо-ни холодно. Когда Глеб смотрел на себя в зеркало, ничего к себе не чувствовал, только немного ненависти, да и только. Вера и любовь к себе остались где-то в детстве, когда был отец, а потом все внезапно изменилось.  Засыпал в ту ночь с непонятными чувствами, вроде бы все хорошо, а вроде бы и сдохнуть хочется. Страшно в 14 лет думать о смерти, тем более, представлять её в разных амплуа. Голые деревья качались из стороны в сторону, на небе бело-серые тучи сложились в необъятную простыню, угрюмо укрывающую город. Холодный северный ветер забирался под пальто, заставляя зубы стучать, а по коже пуская неприятный озноб. А может, этот озноб был вызван волнением. Глеб стоял возле знакомого подъезда, слушая очередной рассказ про какой-то сериал. Алиса не умела молчать, могла говорить несколько часов без перерыва. Викторов именно сейчас ее совершенно не слушал, голова была забита иными мыслями. Стеклянные глаза смотрели сквозь блондинку, невозможно было это не заметить. - Эй, ты меня, кажется, не слушаешь? – похлопала в ладоши перед его лицом, - У тебя что-то случилось? Весь день какой-то не такой, даже на Кирилла не огрызнулся. Плохо себя чувствуешь?  - Нет-нет, всё хорошо, я просто задумался, - встряхнул головой, немного улыбаясь.  - О чем думаешь? – любопытно, как мышка, подергала носом.  Глеб замолчал, смотря вдаль, вслед плывущим тучам. Сердце стучало, на удивление, размеренно, ни одного лишнего удара, лишь сомнения пульсировали в ушах. Страшно, страшно ставить всё разом на кон, а если ставка не сыграет? Вдруг заведение останется в выигрыше, и он потеряет единственного Человека. В любом случае, пути назад он уже не видел. Кареглазый взмахнул рукой, вскидывая указательный палец вверх, прося подождать, и полез в свой синий рюкзак. Там, в боковом маленьком кармане пряталась сложенная в несколько раз бумажка. Листок немного помялся, уголки загнулись в разные стороны, и виднелись очертания ручки, от того, насколько сильно он ею царапал.  - Открой это дома, пожалуйста, - протянул неуверенно, впихивая в чужую холодную руку и зажимая в кулак, оставляя еще больше помятости.  - Что там? – покорно спрятала в кармашек курточки и широко улыбнулась.  - Узнаешь уже без меня.  Хочется каждому из вас пожелать вернуться в первую любовь, когда ты не знаешь всей горечи этого чувства. Нет ничего слаще этого чистого трепета и бесстрашия, уверенности в выбранном человеке. Наверное, в юности, в этот момент нет осознания, что ты любишь кого-то, это всё кажется слишком взрослым, ранним, а оно имеет место быть. Ведь люди так интересно размышляют, большинство пытается установить возрастные рамки, думаю, всем знакомо это блевотное «рано еще тебе». Кто сказал, что рано? Откуда эти вымышленные границы дозволенного, детское сердце такое чувствительное и ранимое, если оно горит для кого-то – значит так тому и быть. А еще, осведомлю, хотите верьте – хотите нет: дети не умеют врать. Всё то, во что они сами верят, даже если этого нет, будет чистой правдой для их разума. Увы и Ах, взрослый человек утратил эту наивную веру во что-то, даже в себя и в возможное вокруг. Хочу любить как в детстве, без опаски и кровавых полос.  Тот день для Глеба длился вечность, а ночь была бессонной. В груди был пожар, легкие жгло, а руки каждый раз потряхивались от мысли о содеянном. Это было так волнительно и сладко одновременно, хотелось всё и ничего. Его лихорадило, даже сегодня внутренние демоны решили сжалиться над ними, не водили свои хороводы, молча отступили на время. К четырем часам утра была исписана половина блокнота, мысли складывались в новые рифмованные строки. Старая потёртая лампа не погасла ни на секунду, наушники играли мелодии на повторе, одни и те же. Даже собственное отражение в зеркале не вызывало отвращения, наоборот, пытался найти причины любить самого себя. Хотелось любить всех, все вокруг, внутреннее убеждение, что она не оттолкнет – тешило, убаюкивало. Иногда где-то на подкорке какой-то самый злой демон, который не собирался отступать, нашептывал гадости, заставлял сомневаться в выборе, но его быстро подавляли, уж очень хорошо было. Заснул Глеб к шести утра прямо за столом, подложив под голову руку. Сегодня он так хотел попасть в школу, но будильник был не в силах вырвать из крепкого сна. Викторов бежал, ловко перепрыгивая лужи и минуя ямы. Хотелось скорее оказаться в стенах, которые он так ненавидел, ему нужен был лишь один взгляд, чтобы всё понять. Рюкзак болтался внизу и бил по ногам, от того, как кареглазый рвался вперед, щеки порозовели. Когда впереди замаячило здание, он затормозил, давая себе время на отдышку, негоже заявляться в таком виде. Сегодня Глеб выглядел особенно свежо и хорошо, нужно держаться так дальше. Парнишка миновал пост охраны и раздевалку, наспех скидывая с плеч черную куртку, побежал на свой этаж, останавливаясь возле двери и ожидая звонка, с минуты на минуту он зазвучит в этих пресных стенах. С другой стороны раздавался голос учительницы и голоса, там было слишком шумно для урока математики. Брюнет ходил туда-сюда по коридору, прикидывая в голову разные варианты того, что будет дальше. Скажет ли она что-нибудь? Может, в ответ даст какую-нибудь записку? Или вовсе вернет его бумажку и попросит больше так не делать. В голове было много сюжетных линий, хотелось верить в самое приятное, он и верил. Противная громкая мелодия из динамиков заставила учащихся волной выплеснуться из классов, малявки кричали и неслись в сторону столовой в надежде успеть отхватить столовскую пиццу. Деревяная дверь его кабинета распахнулась, математичка, увидевшая опоздавшего на два урока, покачала головой и двинулась к учительской. Викторов еще немного постоял и зашел, глазами ища Алису, но глаза её были опущены в парту.  - Ого, кто к нам заявился? Чего опаздываем? – Серёжа, являвшийся близким другом Кирилла, прикрыл за парнем дверь, - Нехорошо людей задерживать.  - Каких людей? – Глеб замер возле доски, взглядом пробегаясь по каждому. - Ну как это? У нас тут вообще-то авторские чтения, - Кир забрался на стул, доставая тот самый листок, - Ты не против, если я с выражением зачитаю?  В районе солнечного сплетения сжалось, словно Бог своим огромным кулаком скрутил маленькое тело, от внезапного страха онемели ноги, вся тяжесть спала на пятки, стоять стало тяжело, лицо горело. Он сверлил взглядом то блондинку, то эту несчастную бумажку. Вокруг образовался вакуум, Глеб вроде здесь со всеми, а вроде и один в пустоте. В ушах звонко пищало, знаете, когда перед сном громко слушаешь музыку, а потом снимаешь наушники, и в кромешной тишине писк, будто радио-волна настраивается, и старый телевизор не слушается антенну. Кареглазый урывками слышал знакомые строки, по классу раздавались смешки, каждую фразу Кирилл сопровождал глухим смехом, кажется, он смеялся до боли в животе. Викторов усердно пытался сложить в голове пазл происходящего, но мозг превратился в кусок пушистой ваты. Отрезветь никак не получалось, обиду сменяла ненависть, но уже не к себе, а ко всему человечеству. Под конец чтения его работы Глеб поднял глаза на Кирилла. Он вновь почувствовал себя как тогда, когда был маленький, и кто-то из мальчишек во дворе высмеял его за то, что отец ушел. Злость и чувство неполноценности.  - Очень талантливо, Мешок, я тронут до слёз, - Смирнов наигранно смахнул со щеки слезу, - Только ты мне объясни, идиот, с чего ты решил, что достоин кого-то подобного Алисе, м? Господи, тут еще и портрет, - посмотрел на другой оборот, - Какая искусная работа, скажи честно, передергивал на её фотки в вк?  - Заткнись, - прохрипел шатен, скидывая с плеч пустой рюкзак.  - Как грубо, - парень осмотрелся вокруг себя, - Мы здесь все собрались, хвалим твою работу, а ты хамишь. Мешоок, - протянул, - Скажи спасибо, что уделили тебя внимание, думаю, для тебя это роскошь, чмошник.  Дальше действие происходило как в плохо снятом фильме, где каждый кадр был похож на склейку, вспышку под пугающую музыку. Длинное тело одноклассника с грохотом упало со стула, головой ударяясь об угол парты. Викторов сидел сверху, пальцами сжимая шею, она хрустела, кожа была теплой и шершавой, с раздражениями. Кирилл хрипел, а из затылка сочилась кровь. Вот теперь их от всех скрыл купол, крики были приглушенными, словно находились за сотни километров отсюда. Глеб видел только заплывающие под веки глаза и открытый рот, пытающийся схватить кислород. Еще немного и его враг будет повержен, но кто-то хватает за плечи и откидывает в сторону. Купол разбивается. Вокруг стоит гул и тяжелые вздохи, какая-то девочка плачет. Викторов быстро моргает, собирая картинку целого, тело вновь лихорадочно трясется. Вопрос только один, успел ли он убить Смирнова? Мама, наверное, расстроится, когда узнает, что произошло. Сбоку от него облегченное: «Он в сознании». Только после этой фразы стало легко дышать, можно было выпрямиться из позы эмбриона, которую он машинально принял. Первым делом глядит на Алису, стоящую в углу. Она боялась его, боялась, что её ждет тожесамое. Перебирала край юбки и прикусывала щеку изнутри. Глеб бы никогда в жизни её не тронул, ни за что, даже сейчас не думал об этом, хотелось вновь пойти вместе с домой и слушать её рассказы про сериалы.  - Глеб, мы позвонили твоей маме, - классная руководительница присела перед ним на корточки, - Нам хочется верить, что ты сожалеешь о содеянном и понимаешь о последствиях.  - А мне хочется верить, что в мире станет на одну мразь меньше, Ирина Николаевна.  - Ясно, спустись на первый этаж и жди маму, - женщина сочувствующе покачала головой и отпрянула назад к Кириллу, который уже был в сознании и облокотился о стену. Он смотрел на Викторова, поджав губы и прикрыв глаза.  Шатен встретил маму возле поста охраны, светловолосая женщина взволнованно стянула с шеи шарф и поправила прядь волос, лицо её было похоже на помидор, такое красное и влажное от испарины, сорвалась прямо с работы, интересно, знает ли она, что именно произошло? Изо рта её доносился кислый запах перегара, видимо, вчера вновь прильнула к бутылке. Сегодня точно будет также, возможно, завтра тоже.  - Привет, что случилось? Тебе плохо? Я видела скорую возле входа, – судорожно трогает его лицо, губами прилипая ко лбу, пытаясь распознать температуру.  - Мам, нам к директору, пойдем, - поплелся вперед по коридору, смотря в пол. Видеть мать, а тем более самостоятельно рассказать о случившемся – не способен. Тяжело видеть её слезы, так боялся поступать как отец. Стук каблуков рядом был похож на отсчет часов, монотонно, ритмично, скоро будет вынесен приговор. Мама Кирилла тоже здесь, он видел её.  В кабинете, где пахло духами «Красная Москва», тихо играло радио, и слышался стук пальцев секретарши по клавиатуре. Столы, шкафы, тумбочки забиты разными папками и бумагами. Пафосный длинный стол и черные стулья, самый настоящий кабинет Сатаны. Большой аквариум, где рыбы косяком кружили возле водорослей. По центру, под портретом Владимира Владимировича сидела толстая женщина с дулей на голове, строгий костюм, Бог знает, как на ней сходился. Дорогие очки в золотой квадратной оправе делали взгляд злее и надменнее. Сбоку от неё сидела худая, маленькая женщина с черными волосами, одета, к слову, прилично, шуба висела на спинке стула, а пальцы украшали красный маникюр и золотые кольца. Увидев вошедших, обе глубоко выдохнули, директриса попросила присесть. Сначала по пространству блуждала тишина, лишь шум машин её перебивал и булькание фильтра в аквариуме.  - Я боюсь, что нас ждет неприятный разговор, но ситуацию нужно решить здесь и как можно скорее, - Маргарита Александровна, так было написано на табличке, отложила в сторону ручку и какую-то ведомость, - Ольга Ивановна, я так понимаю, что Вы ещё не в курсе, что произошло?  - Нет, мне не сообщили, только попросили быстро приехать, я не совсем понимаю, - дрожала, как осиновый лист, сжимая в руках кожаную сумку и теребя молнию. Иногда поглядывала на Глеба, словно умоляла о помощи.  - Значит, ситуация у нас такая. Глеб накинулся на своего одноклассника, Кирилла Смирнова, и попытался удушить, благо все живы, но также у мальчика рассечение затылка.  - Ваш сын – беспризорник и монстр, а если бы он убил моего Кирилла? Вы, мамаша, куда смотрите? – женщина напротив начала кричать во весь голос, будто бы вновь прокрутила в голове то, что случилось.  - Так, спокойнее, мы сейчас во всем разберемся. - С чем? Я сегодня же напишу заявление на вашего Глеба, и его отправят в колонию для несовершеннолетних, там ему и место, - она стала тыкать пальцем в сторону шатена, - Вы вообще можете себе представить, чтобы было, если бы его не отогнали?  - Я, да, я понимаю, но Глеб не мог так поступить просто так, вероятнее всего, он защищался, - мама была потеряна, в глазах читался страх и безысходность. Светловолосая иногда оборачивалась на Викторова, в надежде увидеть в его глазах, что всё это ложь или глупое недопонимание, но парень сидел, смотря себе под ноги. Материнская боль за своего ребенка – невыносимо.  - Вы еще его и защищаете? Чокнутая женщина! Вы вообще видели в каком состоянии Кирилл? Его шея синяя вся, я молчу про голову, а Вы пытаетесь его оправдать? Вас в психушку, а сына в тюрьму, больная семейка, - Смирнова нервно ударила кулаком по столу и откинулась назад словно адвокат выиграл свое дело.  - Давайте не переходить на личности, мы все понимаем, что случившееся – страшно. Ольга, Ваш сын социально опасен, мы не можем оставить его в нашей школе, думаю, Вы это понимаете. Ему нужна помощь психологов и врачей, нормальный ребёнок не будет так поступать, чтобы защитить себя. А вы, Анна, успокойтесь. Мы – взрослые люди, - слова толстой женщины разбивались о звонкие всхлипы, мама, копируя сына, склонила голову вниз, зажав рот рукой, дабы крики не просачивались наружу. Не верила в то, что слышала. Откуда в её ребенке эта жестокость? Неужели, она настолько плохая мать, что не уследила за ним. Викторов поднял голову только тогда, когда вновь стало тихо, лишь громкие рыдания доносились из уст самого дорогого человека. Она не достойна этого чувствовать из-за него, это его война, его проблемы и его способы решения. Пускай его посадят, отправят, куда подальше, только не быть источником бед здесь.  Оля будто в забвении подорвалась с места и, обойдя стол, рухнула на колени перед темноволосой женщиной, цепляясь за ее ноги, крепко их обхватывая. От этой картины желудок превратился в тугой узел, кабинет потемнел, вся серостьмира скопилась здесь. - Умоляю, не пишите заявление, мы уйдем из школы, я возмещу ущерб за лечение, только не отправляйте его за решетку, мы все сделаем, пройдем врачей, если надо отправим его на лечение, умоляю, только не тюрьма, - она страшно рыдала, пока тело тряслось в конвульсиях. Белокурые волосы спадали вниз, к полу, пряди прилипали к мокрым щекам. Анна пыталась отцепить её от себя, от чего та крепче хваталась и завывала. Глеб пал рядом, цепляясь за женские плечи, потянул их на себя, плотно прижимаясь и успокаивая, как маленького ребёнка, - Мы вас очень просим, отпустите нас, отпустите, Глебушка извинись перед всеми, и мы уйдем. Он у меня очень хороший, правда, я не знаю, что с ним, может действительно не в себе был, я не знаю, что вам нужно? Я готова на всё. - Мама, мамочка, успокойся, пожалуйста, - убаюкивал, покачивая, ища помощь в окружающих. Директриса протянула стакан воды, качая головой и что-то бормоча, мол, успокойтесь, вы взрослый человек, в прочем, от этого никому не становилось легче, - Вставай, давай ты присядешь на стул, попей воды, у тебя давление сейчас поднимется.  - Анна, простите Вы меня, я не знаю, не доглядела, не досмотрела, я очень Вас прошу, - мысль о тюрьме заела в голове, эта дорожка поведет в никуда, разве, такое будущее она хотела своему сыну?  Усадив маму на стул, Глеб крепко держал её за руку и поправлял волосы, иногда обмахивал каким-то документом, пытаясь привести в чувства. Всхлипы стали редкими, иногда жгучие капли вновь съезжали по щекам, немного щекоча. Почему-то все молчали, будто ничего не было, Маргарита Александровна обращалась к Богу и вздыхала, а темноволосая женщина задумчиво смотрела в стену, как будто там есть ответы на её вопросы. Так и сидели некоторое время, пока телефон в приемной не привел в чувства. Викторов по ощущениям находился не здесь, а в психологическом ужастике, где все пугает, но монстров нет. А может, он сам и был этим монстром, просто не до конца это понимал.  - Я не буду писать заявление, но прошу вас не появляться в этих стенах, имейте уважение, - больше она ничего не сказала, только схватила шубу и выскочила в коридор, громко хлопая дверью. Ольга не сразу приняла этот факт, только минуты через две, когда та ушла, начала благодарить и облегченно крутить головой, прижимаясь к шатену.  Солнце светило ярко, от чего первый снег поблескивал, когда он успел выпасть? Казалось, осень только началась, а уже первые заморозки. Некоторые лужи покрылись тонким слоем льда, хотелось ломать их ногой, слушать приятный треск осколков. Они шли по узенькой дорожке, один позади, другая впереди. Голые ветки деревьев отбрасывали тонкие тени на мокрый асфальт, птицы пели приглушенно, почти неслышно, только вороны кричали во всю силу, тяжело взмахивая черными крыльями. День стал ярким, хотя бесконечная тьма была совсем недалеко, подкрадывалась к спине, чтобы неожиданно напасть? Интересно, о чем думала мама? Считала ли его разочарованием или больным? Начинать разговор первым не решался, молча идти вполне устраивало-неловко, никогда молча вместе не находились. В эти секунды город казался чужим, все было далеким и неродным, появилась мысль, нет, желание уехать отсюда на другой конец света, забыть прежнюю жизнь и всех людей, которые были, оставить только маму и Арину. Больше тут ничего не держало, неистовая печаль сидела во внутреннем ребенке, слишком рано для этого, хотя, кто установил эти рамки? Как жизнь будет идти дальше? Никто не знает, а так хотелось утешить любопытство и понять, что ждет его впереди. Какие-то совсем не детские вопросы томились в голове, аж тошно.  - Ты голоден? Я отварю тебе пельменей, хочешь? – уже в коридоре квартиры завела разговор, словно до этого боялась, что их кто-то услышит. - Нет, я не голоден, - стянул обувь, повесил куртку на крючок, замирая рядом с мамой. - Хорошо, но, если что, скажи, я сделаю, - также замерла, смотря грустными голубыми глазами. Красивая несчастная женщина. Она молчала, склонив голову вбок, а после осторожно подошла и крепко прижала к себе, переплетая тело руками, - Мы с тобой справимся, я тебя не виню, Глеб. Я знаю, что ты не мог сделать это просто так, мы найдем новую школу, если надо будет – переедем отсюда, только говори со мной, пожалуйста. Я всегда рядом, даже если мы далеко, - они никогда так не обнимались, сейчас было в этом что-то теплое и совсем родное, без секретов и тайн. Хотелось плакать от свободы, появившейся внутри, она смогла его понять, она не осудила. Было так легко сейчас, было приятно, - Все будет хорошо. Со временем жизнь действительно пошла своим чередом, стало спокойно, стабильно терпимо. Хотелось лучше, но довольствовались тем, что уже было. После той ситуации Глеба перевели в другую школу, она была в соседнем районе, приходилось каждое утро ездить на автобусе, но данный факт можно было пережить. Обзавестись друзьями там тоже не вышло, но никто и не обижал, всем было всё равно. Викторов существовал там только с одной мыслью, что нужно доучиться до девятого класса, а дальше поступит в другой город и больше не увидит эти унылые дома и серые улицы. Алису оставить там, в прошлом, не удавалось, они часто пересекались на улице, но проходили мимо друг друга, словно шатен не вывернул ей свою душу наизнанку. Но хотелось верить, что и это со временем отпустит, а пока есть мотивация писать стихи, превращая их через старый компьютер в песни. Звук отвратительно шуршал, динамик наушников не позволял добавить четкости, но и этого тоже пока было достаточно. Арина с концами переехала из дома, перебралась в Красноярск. У мамы появился новый ухажер, постоянно заваливался к ним с цветами и шампанским, Викторову подружиться с ним не удалось, уж слишком напыщенный индюк, главное, что мама счастлива, а остальное может и подождать. Из позитивных сторон находил факт того, что смог начать сбрасывать вес, только вот, это стало превращаться в какую-то гонку с самим собой. За месяц голода ушло около десяти килограммовразом, конечно, бывало, что прибегал к изощренным методам, таким как два пальца в рот над унитазом, но с этим делом не частил, в основном не позволял себе смотреть в сторону еды и сидеть без дела. Когда цифры на весах значительно ускользали, всё стало похожим на игру, до какого момента сможет пройти этот квест? Правда было страшно в те моменты, когда темнеет в глазах и кружится голова, но сводил это всё к тому, что просто устал. В общем, всё было нормально, только курить начал, сам не помнит тот момент, когда первый раз решил попробовать, но привычка быстро въелась, буквально после первой сигареты, никотин приятно расслабляет и без того чахлый организм.  Дни перерастали в недели, а недели в месяцы. Жизнь становилась цикличной, была немного серой. К концу девятого класса от Глеба Викторова остались только карие глаза, глубокий янтарный цвет и печаль, рожденная в ребёнке, которого больше нет. Оказалось, он умер тогда, в школе, когда душил своего врага. Несуществующая война унесла за собой невинную душу, оказавшуюся заложником ситуации. Но вышло как вышло, прошлое не вернуть, было бы славно, не испортить будущее. А оно летело в пропасть со скоростью света.  - Глеб, ты не пропадай, пиши нам, - мама плакала в плечо, крепко прижимаясь и сжигая своим теплом.  - Мам, всё хорошо, я позвоню, как обустроюсь, ну что ты, - шатен отлепил от себя женщину и улыбнулся, поглядывая в сторону отчима, безразлично курившего на пироне, - Мы так хотели, чтобы я учился в Москве, а сейчас ты не хочешь, чтобы я уезжал.  - Как ты будешь там без нас? Может, мы все вместе туда переедем? – не унималась, прикидывала варианты.  - Все будет хорошо, правда, - только вот правда заключалась в другом: никуда он не поступил, баллы аттестаты были меньше положенного, ехал он не покорять столицу своими знаниями, а к другу по переписке, живущему в однушке в области, но маме знать этого совершенно необязательно. До чего же она была доверчивой, - Всё, я пошёл, мы увидимся с вами на Новый год.  - Пиши мне каждый день, хорошо? – расцеловывала щеки, а после перекрестила на прощание. Викторов кивнул мужчине напоследок и запрыгнул в вагон, крайний раз окидывая взглядом этот мрачный город. Хотелось верить, что это их последняя встреча. Больше он сюда никогда не вернется.