Цикл рассказов «Три дня дождя»

Белое пышное цветочное платье плелось по полу, воздушные рукава взмывались вверх от каждого резкого движения тонкой руки. Она кружилась по комнате, косичками размахиваясь в разные стороны и цепляя дорогие элементы декора, косы хлестали по лицу, боль хоть и была острой, но совсем не жгла. В комнате пахло яблоками и водкой, своеобразный набор, но он был. Свет сочился в комнату сквозь темные шторы, он исходил от желтой луны, сегодня она светила особенно ярко. Незнакомка, подобно лебедю, разводила руками в разные стороны, а тело, будто без костей, плавало в пространстве. Из черной колонки  с масштабным количеством кнопок доносилась классическая музыка, Глеб не знал, что за композиция, но ему нравилось видеть танцы, немного сумасшедшие, пугающие и волшебные. Ему даже показалось, что приведение маячит перед глазами, рябит в глазах и мутнеет под луной.  — Бог нас всех простит, нас всех простит, — темноволосая иногда замирала и прижимала ладони к груди, смотря то потолок, то упиралась взглядом в иконы, а в квартире их было много, хотя все верующие давно умерли, — Мы искупим свои грехи, все пройдет, а мы останемся.  Девушка перемещалась на мысках от одного угла в другой, иногда сгибаясь в коленях и вновь выпрыгивая, будто воробьишка стремится покорить высь. Когда голова кружилась, незнакомая фигура останавливалась, опьянено смотря на шатена и хитро улыбаясь, словно знала все его секреты, а она действительно их знала, каждый и откуда он взялся, совсем не осуждала, лишь качала головой и звонко хохотала!  Глеб дышал спокойно, размеренно, именно сейчас совсем не хотелось курить, не хотелось и писать грустные песни, хотелось жить и любить каждый день, любить всех, кто есть в его жизни. Душа трепетно сжималась в теле, а ватная голова опустошилась от дурных мыслей. Все стало спокойным и легким, простым, как детская задачка, где нужно сложить натуральные числа.  — Мы все грешны, но всех простят, никто не будет страдать, — тараторила, подходя ближе и кладя руки по обе стороны кресла. От неизвестной пахло сладкими духами, знаете, такими карамельными, дешевыми и химозными, но было вкусно, ей подходил этот парфюм, было в ней что-то беззаботно детское, от этого и верить ей хотелось, — Я все знаю, ты все поймешь, только не грусти, глаза твои черные, а душа светлая, мне все про тебя известно, не бойся, не умрешь.   Вопросов было так много, но язык не ворочался, прилип к небу и зажался меж зубов. Кто она — не знал. Почему у него в комнате задорно пляшет — не знал. От чего он ей так верит — не знал. Но было Глебу легко, так что, пусть танцует, безмятежность была приятным чувством. Парень пытался ухватить её за рукав, но не успевал, лишь воздух гонял ладонями.  Деревья стучались в окно, дождь барабанил по стеклу, а Викторову было так сладко и приторно внутри, что петь хотелось во весь голос, кричать так мягко и ногами пританцовывать в такт незнакомки.  — Всем грехи отпустят, в церковь не ходи, все пройдет, а ты останешься. Душенька твоя умиротворенной будет. Верь мне, — мягкими пальцами щекотала кожу, хотя совсем не касалась. Тихим голосом убаюкивала, хотя колыбельную не пела.  Глаза сомкнулись, а голова склонилась. Последняя бутылка вниз упала, звонко брякая об пол.  Царство Морфея затянуло в омут, включая о жизни сон.  Он видел фильм длиною в жизнь, но от третьего лица.