Я вашу моду

После ссоры с Ямато, она вернулась к костру, где дежурил Наруто. Ночь была глухой. Звук потрескивающего костра медленно растворялся в тишине, уступая место чужим голосам. Голосам, которые не должны были быть здесь. Но они были. Сай не сразу поняла, что это сон. Только когда вокруг запахло сыростью и плесенью, только когда пол под её ногами стал грубым, деревянным, а воздух тяжёлым, затхлым… Она поняла. Она снова была там. В том месте, где началась её жизнь. Тёмная комната. Одиночество. Её детские ноги были босыми, кожа на ступнях потрескалась от холода. Одеяло, которое когда-то было белым, стало серым, засаленным. На кровати рядом с ней кто-то хрипло дышал. Она не помнила, кто это был. Это не имело значения. Здесь никто не имел значения. Здесь не было имён. Здесь не было привязанностей. Здесь не было будущего. Дети в приюте голодали. Кто-то плакал по ночам. Кто-то бил слабых, отбирая у них еду. Кто-то… Просто исчезал. Уходил за дверь и больше не возвращался. Она не спрашивала, куда. Никто не спрашивал. Если тебя увели — значит, ты не выжил. Если ты выжил — значит, ты был сильнее. Но она не была сильной. Она была пустой. Пустой настолько, что даже воспоминания о тех, кто её окружал, со временем стёрлись. Однажды она поняла, что устала ждать. Она вышла за порог приюта, босиком, в тонком рваном платье, и просто пошла вперёд. И никто не остановил её. Потому что никому не было дела. Она была никому не нужной. Деревня была чужой, давящей. Люди отворачивались. Не потому, что знали, кто она, а потому, что им было всё равно. Она бродила по улицам, пока ноги не начали кровоточить. Пока ветер не превратил её тело в ледяную скорлупу. Пока мир вокруг не стал размытым пятном. Она не хотела умирать. Она просто не знала, почему живёт. — Девочка. Голос был глухим, резким. Сухие пальцы схватили её за подбородок, подняли лицо вверх. Перед ней стоял незнакомец. Чёрный плащ. Суровое, морщинистое лицо. Холодный, внимательный взгляд. Она не знала, кто это. Но он знал её. — Ты хочешь умереть? Её губы дрогнули. Она не ответила. Не потому, что не знала, а потому, что не имело смысла отвечать. Она не хотела умирать. Но она не хотела жить так, как жила. — Пойдёшь со мной? Она моргнула. И сказала: — Да. Корень. Первые дни были неясными, размытыми. Она не понимала, где находится. Но понимала, что здесь её не бросят. Не потому, что они заботились. А потому, что теперь она была их инструментом. Её учили быть незаметной. Её учили не чувствовать боль. Её учили не бояться смерти. И если она умирала — её просто заменяли. Как сломанный меч. Как истёртый кунай. Она не сопротивлялась. Она не жаловалась. Она просто перестала существовать как человек. Её перестали звать по настоящему имени. Теперь у неё было только одно имя. Сай. Она проснулась в холодном поту. Костер ещё тлел, бросая на землю дрожащие тени. Наруто сидел у огня, подперев голову руками, и молча смотрел на пламя. Он почувствовал её движение и обернулся. — Кошмар? Его голос был тихим, спокойным. Она моргнула. — Нет. Наруто не поверил. Но не стал настаивать. — Хочешь поговорить? Сай сжала руки в кулаки. Они были холодными. Словно она всё ещё была там. В приюте. На улице. В Корне. Где угодно, только не здесь. — Нет. Наруто улыбнулся, но в его глазах была печаль. — Ладно. Он повернулся обратно к костру. Но прежде, чем он успел отвернуться, она прошептала: — Спасибо. Наруто замер. Не стал оборачиваться. Но его улыбка стала теплее. — Всегда пожалуйста. Она закрыла глаза. И впервые за долгое время не боялась заснуть.

...

Её не обучали. Её ломали, раз за разом, пока не осталось ничего лишнего. Она не помнила, когда впервые убила, потому что это не имело значения. Не помнила, когда перестала бояться, когда перестала чувствовать боль. Не помнила, когда разучилась плакать, потому что слёзы являлись слабостью. Дни сливались в один, тренировочные площадки пахли потом и кровью. Ошибки карательными ударами, каждая потеря концентрации — синяками. Её кожа вечно болела, руки дрожали от усталости, но она не сдавалась. Сдаться значило исчезнуть, как исчезали те, кто не выдерживал. Она больше не думала о прошлом, потому что прошлого не существовало. Она не думала о будущем, потому что будущего не было. Было только задание, только миссия, только долг перед Корнем. Только холодные коридоры, только безликие товарищи, только приказы. Только маски, которые больше не снимались. Она смотрела в зеркало, но там не было её. Только пустой взгляд, только чужое лицо, только незнакомый голос. — Ты теперь Сай. Это было не имя, это было существование. Простое, лишённое боли, свободное от ненужных мыслей. Только знания, которые должны быть в голове. Только умения, которые нужны для выполнения миссии. Только жизнь, которая теперь принадлежала Корню. Но даже в пустоте что-то тлело. Маленькое, слабое, почти незаметное тепло. Как угасающий костёр, которому не хватало воздуха. Иногда, засыпая в холодных коридорах, среди безликих лиц… Она слышала голос внутри себя. Глухой, приглушённый, едва слышный, но не исчезающий. «Я жива». Она не знала, зачем это нужно. Не знала, почему это важно. Но знала точно: она пока ещё жива. И этого было достаточно. Сай выполняла приказы, как её учили, но этого было недостаточно для Данзо. Он ожидал от своих солдат не только послушания, но и эффективности, абсолютной пользы для Корня. Она не могла дать ему того, что он хотел, потому что оставалась слишком медленной, слишком слабой. Данзо смотрел на неё с холодным безразличием, словно взвешивал, стоит ли сохранять её жизнь. Оружие, которое не может убивать быстро и точно, становится бесполезным, и его заменяют новым. Её результаты были неудовлетворительными, её навыки не оправдали вложенных в неё усилий, она разочаровала его. А если инструмент не оправдывает ожиданий, то его не ремонтируют, а заменяют новым, более совершенным. Она не получила смертельного удара, но это не значило, что её пощадили, просто продали дороже. — Ты слишком мягкая, слишком медленная, слишком человечная, а Корень не может позволить себе слабость. Его голос был таким же холодным, как ледяные каменные стены, внутри которых она жила годами. — Но даже мусор можно использовать, если найти того, кто умеет работать с ненужными вещами. Она не понимала, что он имел в виду, пока не увидела его — Орочимару, бывшего Саннина. Тот улыбался, как улыбаются змеи, ощущая запах добычи, не двигаясь, но уже решая, как укусить. Его желтые глаза изучали её с таким вниманием, словно он уже видел, чем она могла бы стать. — Ты избавляешься от неё, Данзо? Как жаль, в ней есть потенциал, просто ты не умеешь ждать. Сай не смела говорить, но чувствовала, как в груди медленно поднимается новый страх, липкий, удушающий. — Берите её, если желаете, но я не хочу видеть её в Конохе снова. Она не знала, что хуже: смерть или то, что ждало её в лабораториях Орочимару. Она была не первой и точно не последней, кого передавали ему, как ненужный груз. Она не была важной, не была особенной, не обладала уникальными техниками, но он все равно её забрал. Он не считал людей чем-то большим, чем материал для исследований, но детей он использовал иначе. Орочимару никогда не жалел жертв, но заботился о них так, как заботятся хищники о стае. Он не бил, не унижал, не заставлял бояться его — страх появлялся сам, без приказа. Его внимание было пугающим, потому что оно несло в себе что-то чуждое, не похожее на человеческое. Он не требовал слепого подчинения, как Данзо, но всегда получал то, что хотел, без лишних слов. — Слабых не бывает, есть только те, кому не дали времени раскрыться, ты знала это? Он говорил с ней, как с равной, но в его голосе всегда скользило едва заметное, насмешливое превосходство. — Данзо выбрасывает людей, потому что они не дают быстрых результатов, а я предпочитаю ждать. Она не знала, почему он проявляет интерес, ведь у неё не было ни таланта, ни силы, ни гениальности. Но Орочимару не искал в людях силу, он искал в них потенциал, даже если сам человек его не видел. Её не пытали, не бросали в тюрьму, не ломали, как в Корне, но легче от этого не становилось. Орочимару никогда не был добрым, но он был терпеливым, и это пугало сильнее любых пыток. Он создавал иллюзию свободы, но его змеи всегда наблюдали, всегда следили, всегда ждали момента. — Ты можешь уйти, если хочешь. Но ты ведь не хочешь? Она не отвечала, потому что знала, что не может уйти, даже если бы захотела. Она не знала, что хуже: цепи или ласковые слова, которые крепче любых оков. Она не знала, что страшнее: его улыбка или то, как легко было в неё поверить. Она не знала, что пугает больше: потерять себя или осознать, что её уже давно нет. Но она знала одно — Орочимару не выбрасывал своих людей, в отличие от Данзо. И это означало, что, пока он видел в ней что-то полезное, она была в безопасности. И это означало, что, когда он перестанет видеть в ней ценность, её ждёт то же, что и всех остальных. И это означало, что ей нужно было стать нужной ему, иначе она просто исчезнет. Так что она улыбнулась в ответ и сказала то, что он хотел услышать. — Я хочу остаться. Орочимару улыбнулся так, будто давно знал её ответ, и медленно провёл пальцами по её щеке. — Конечно, моя дорогая. У нас впереди много работы. Она не должна была существовать. Она знала это с самого первого дня в Корне. Она была лишней, ненужной, слабой, разочаровавшей Данзо, не стоящей даже жизни. Она жила не потому, что была полезной, а потому, что её не успели убить. Но однажды она встретила его. И тогда всё изменилось. Она первый раз увидела его во время тренировок, когда он разорвал клона противника в щепки. Её не удивило, что он знал технику, которой не было ни у кого. Но её удивило другое — он не выглядел, как все они. У него не было пустых глаз, не было застывшей улыбки, не было безразличия к миру. Он не был сломан. Он был живым. И это было неправильно. Тензо был старше, сильнее, опытнее, но при этом к нему никто не боялся подходить. Он не запугивал, не наказывал, не пытался показать своё превосходство над младшими. Когда она смотрела на него, она не могла понять, почему его не сломали так, как всех остальных. Почему он не был таким же пустым, как она. Она хотела разгадать его, понять, как можно быть в Корне и всё ещё оставаться человеком. Но в первую встречу он разглядел её быстрее. — Ты слишком напряжена. Она резко замерла, не ожидая, что к ней обратятся прямо. Он не должен был говорить с ней, не должен был обращать внимания. Она была слишком маленькой, слишком неважной, слишком незначительной для него. Но он всё равно остановился перед ней, склонил голову на бок и внимательно посмотрел. — Ты ведь боишься всех, кроме Данзо, да? Она не ответила, потому что не знала, что сказать. Но он усмехнулся, будто её молчание уже было ответом. — Ты здесь недавно? Она кивнула. — Ты знаешь, что, если не расслабишься, тебя сломают быстрее? Она не ответила, но её пальцы чуть сжались в кулак. — Ты не сломалась сразу. Значит, ты выживешь. Она не знала, было ли это одобрение или просто констатация факта. Но впервые её кто-то не оттолкнул, не проигнорировал, не посмотрел сквозь неё. Он заметил её. Она начала следить за ним, неосознанно, на уровне инстинктов. Она хотела понять, почему он был другим, почему он не боялся показать эмоции. Почему, когда кто-то рядом получал травму, он первым бросался помогать. Почему, когда кто-то не справлялся, он объяснял вместо того, чтобы просто смотреть, как тот проваливался. Почему он жил, а не просто существовал, как все они. И почему у него это получалось. Во второй раз они заговорили, когда она стояла перед стеной, не решаясь войти в тренировочный зал. Она ненавидела спарринги, потому что каждый из них напоминал бой за жизнь. Она не была сильной, её противники были быстрее, опытнее, смертоноснее. Она всегда проигрывала. А в Корне не прощали слабых. Но когда она уже собиралась отступить, позади раздался голос. — Ты боишься? Она резко обернулась. Тензо спокойно смотрел на неё, скрестив руки на груди. Его лицо было не осуждающим, не презрительным, а просто… любопытным. Она не ответила. — Ты ведь не трусиха. Она моргнула. Он улыбнулся — спокойно, мягко, без следа насмешки. — Тогда иди. Она не помнила, как её ноги сами сделали шаг вперёд. Она не помнила, как вошла в зал, как сжала кулаки, как встала в стойку. Но она помнила, как впервые не сбежала. Как он смотрел на неё после тренировки, кивнул и ушёл, будто дал ей возможность самой гордиться собой. И она гордилась. Впервые за всю свою жизнь. Они не стали друзьями, не стали близки, не стали важны друг для друга. Но он был первым, кто не позволил ей исчезнуть. Он был первым, кто заметил её и сказал, что она может выжить. И однажды, когда она едва не проиграла спарринг, рухнув в грязь, он подошёл и протянул руку. Она могла бы встать сама. Она могла бы проигнорировать его. Но она взяла его руку. И когда он помог ей встать, её сердце перестало быть таким пустым, как раньше. Они разошлись, когда его забрали под личное наблюдение Данзо, когда он стал тем, кем должен был стать. Она не сказала ему ни слова, когда его увели. Она не поблагодарила его, когда он ушёл. Но когда она услышала, что он больше не часть Корня, что он работает на Хокаге… Она не удивилась. Потому что он не мог остаться здесь, как все они. Он был другим, даже тогда, даже среди тьмы. И когда они встретились вновь, когда он стал её наставником, когда он впервые произнёс её имя… Она почувствовала, что время не стёрло между ними ничего. Просто они оба выжили. И теперь стояли по разные стороны, но не стали врагами. Она не знала, что будет дальше. Но знала одно. Он всё ещё помнил её. И, возможно, это значило больше, чем она хотела признать. Она жила спокойно недолго. Недолго чувствовала тепло рядом, недолго верила, что теперь всё иначе. Потому что, когда тебя выбрасывают, не значит, что о тебе забывают. Однажды Данзо вспомнил о ней. Она почувствовала это ещё до приказа, до вызова, до того, как он сам сказал ей. Она почувствовала это в том, как за ней начали следить. В том, как змеи стали шипеть иначе, когда Орочимару произносил имя Данзо. В том, как один из его людей однажды остановил её в коридоре, смотрел долго, оценивающе, а потом лишь кивнул, будто признал что-то, о чём она не знала. Она знала, что нельзя расслабляться. Но она не могла не надеяться, что Корень не захочет возвращать то, от чего отказался. Она ошибалась. Приказ пришёл официально, через свиток, через людей Корня, через тихий, холодный голос Данзо. — Ты возвращаешься в Коноху. Она не дрогнула, не показала удивления, не задала вопросов. — Как прикажете. Её не возвращали в Корень как боевую единицу, её не ждал старый распорядок. Её перераспределили. Теперь она была шпионкой. Теперь её роль была другой — быть невидимой, быть нужной, быть там, где она могла приносить пользу. И Данзо разрешил ей сблизиться с Шином. Она не поверила в это сразу, потому что Корень не оставлял привязанностей. Но ей не запрещали смеяться рядом с ним, не запрещали общаться, не запрещали называть его братом. И какое-то время она почти поверила, что ей позволено это. Но она знала, что если Данзо даёт тебе что-то, он это у тебя и заберёт. Стоило только оступиться. Отдел Дознавания. Серые коридоры, каменные стены, отсутствие окон, тишина, от которой звенело в ушах. Если ты ошибался — тебя отправляли сюда. Если ты проваливал задание — ты попадал сюда. Если ты начинал задавать вопросы — ты оставался здесь навсегда. Здесь не убивали, но иногда это было хуже смерти. Её ошибки не прощали, но и не объясняли, где именно она ошиблась. Они не говорили, что ты сделал не так, просто ты попадал в камеру, где учили, как не делать так снова. Пытки были разными, всегда разными, никогда не одинаковыми, потому что тело привыкает к боли. Иногда тебя били, методично, без лишних эмоций, без ненависти, просто как факт. Иногда тебя лишали сна, держали в темноте, в воде, в холоде, в бесконечном одиночестве. Иногда тебе просто не давали молчать, а потом забирали голос, и от этого становилось страшнее. Однажды её оставили в комнате, где было слишком тихо, где не было ничего, кроме серых стен. Там не было шума, не было голосов, не было даже звуков её дыхания. Они закрыли её там на трое суток, и на третий день она поняла, что не чувствует себя живой. А когда её вывели оттуда, она не понимала, говорит ли кто-то с ней или это её собственные мысли. Она училась быстро. Она перестала оступаться. Она стала лучше, чем раньше. Но цена была слишком высокой. И в какой-то момент она больше не была уверена, что живёт по своей воле. А потом… Она перестала об этом думать. Она не запомнила момент, когда поняла, что Тензо уходит. Он не говорил об этом прямо, не прощался, не объяснял, не оставлял слов. Но она чувствовала. Чувствовала, как он становится всё тише, как отдаляется, как перестаёт быть частью Корня. Чувствовала, что он уже не здесь, даже если его тело всё ещё находилось в этих холодных стенах. И однажды он просто исчез. Она не знала, почему это её задело. Ей это не должно было быть важно, не должно было быть больно. Она не должна была привыкать к кому-то, привязываться, думать, что кто-то рядом останется. Но когда она вошла в свою крошечную, серую комнату, ожидая привычного одиночества, её пальцы наткнулись на что-то чужое. На кровати лежал крестик, вырезанный из дерева. Маленький. Грубый. С шероховатой поверхностью, с неровными краями, с лёгким запахом свежей древесины. Он не оставил записки, не оставил приказа, не оставил ничего, кроме этого куска дерева. Она взяла его в руку, чувствуя, что древесина тёплая на ощупь, будто хранит тепло того, кто его создал. Он мог бы ничего не оставлять. Мог бы уйти так, как уходили другие: без следа, без воспоминаний, без смысла. Но он оставил это. Маленький, незначительный крестик, который не имел никакой ценности. Только для неё. Она не плакала. Она не ломала стены от злости, не бежала за ним, не задавала вопросов. Она просто села на кровать, сжимая этот кусок дерева в ладони. В Корне не должно было быть памяти о тех, кто исчез. Но он оставил что-то, что не стиралось. Что-то, что нельзя было выкинуть, как ненужный инструмент. Что-то, что говорило, что она была для него не пустым местом. Она не носила его на шее, не показывала, не рассказывала никому о нём. Но она хранила его, глубоко в своей форме, под плотной тканью, ближе к сердцу. Не потому, что он значил что-то важное. А потому, что это было единственное, что ей кто-то оставил. Не приказ. Не задачу. Не долг. А просто часть чего-то, что нельзя было стереть. Она не помнила, как долго сидела в темноте, водя пальцами по шершавым краям. Она не забудет его. И когда они встретятся снова, он будет помнить её тоже. Но самое странное было в том, что даже после всех лет… Даже после всего, что случилось… Древесина всё ещё оставалась тёплой. Она не помнила, сколько времени прошло с тех пор, как её передали Орочимару. Время в его владениях текло иначе, не оставляя следов, стирая дни, месяцы, годы. Она жила, выполняла приказы, тренировалась, слушала, наблюдала, училась. Она пыталась стать нужной, стать полезной, стать тем, кем не смогла быть в Корне. Но самым важным было не это. Самым важным было то, что Орочимару не торопил её. Он не бросил её в бой сразу, не отправил на миссии, не использовал, как расходный материал. Он давал время, терпеливо ждал, проверял её, подталкивал, но не ломал. Она не знала, зачем он это делает, не знала, видел ли он в ней потенциал или просто игрался. Но он обучал её сам, не через других, не через слуг, а лично. Это значило что-то, но она не знала, что именно. Он подтягивал её медленно, методично, выравнивал, корректировал, искал, что в ней можно сломать и перестроить. Она училась быстрее, чем в Корне, потому что теперь не боялась, что её убьют за ошибку. Она стала сильнее, стала быстрее, стала лучше, но… Она по-прежнему не знала, что с этим делать. А потом он исчез. Как исчезало всё, что ей казалось привычным. Она проснулась утром, а его не было. Она спросила у других, но никто не знал, где он. Она искала, но нашла только пустые залы, тихие лаборатории и змей, которые смотрели на неё молча. Он не сказал ей, что уходит, не попрощался, не оставил следов. Он просто исчез. Ей было восемь. Восемь лет, и она снова осталась одна. Она уже знала, как это работает. Если кто-то уходит, значит, его больше нет. Если его нет, значит, он никогда не был твоим. Она это знала. Но в тот день было особенно холодно. Она сидела в углу, теребя пальцами деревянный крестик, который хранила с того дня, как ушёл Тензо. Теперь не было ни его, ни Орочимару, ни Данзо, ни Корня, ни кого-то, кто мог бы ей сказать, что делать дальше. Теперь не было ничего. Она думала, что всё, что когда-либо сделала, было бессмысленным. Что она могла умереть тогда, на улице, и разницы не было бы. Что если ты никому не нужен, то какая разница, жив ты или нет. Она думала об этом долго, пока не услышала голос. — Ты новенькая? Она подняла голову. Перед ней стоял мальчик. Чуть старше её, с тёмными глазами, со светлой кожей, с лёгкой ухмылкой на губах. Он держал в руках пару свитков, но смотрел на неё, как будто нашёл что-то странное. — Ты чего тут сидишь одна? Она не ответила. Она не знала, что сказать. — Ну ладно, тогда буду сидеть с тобой. Он сел рядом, сложив ноги, и положил свитки на пол. Она смотрела на него, не понимая, зачем он это делает. Они молчали. А потом он протянул руку. — Меня зовут Шин. Она моргнула. — А тебя? Она не ответила сразу. А потом взяла его ладонь и пожала её. — Сай. Он усмехнулся, будто услышал что-то забавное. — Тогда теперь ты моя младшая сестра, раз мы оба остались тут. Она не знала, как на это реагировать. Она не знала, что это значило. Она не знала, зачем он сказал это, зачем остался рядом, зачем улыбнулся ей так, будто он был в этом уверен. Но она не убрала руку. Она не отвернулась. Она не ушла. Она просто осталась сидеть рядом с ним.