Отблески Крови: Вистерия

Удары в груди участились. Дыхание стало слабым настолько, что парень едва ощущал его, в панике раздувал ноздри, стараясь продлить свою жизнь, будто эта тщетная попытка могла хоть что-то изменить. Но как же сильно он верил в то, что его исход ещё не был предрешён. Он нагнулся, подобрав брошь с пола. Что сделал не так? Неправильно убил? Неправильно наложил заклинание? Может, его кто-то видел, или догадался, что кровь девушки была на его руках? Почему брошь ответила лишь слабой вибрацией, позволив силе крестража покинуть её? Так не должно было случиться.

АКТ 6. КОНЕЦ ВЕСНЫ / КОНЕЦ ЛЮБВИ.

Март 1994-го.

Библиотека была практически пустой, что, по большому счёту, Ремуса устраивало. Он давно хотел в тишине заняться травологией, чтобы поблизости не было криков Сириуса и внеплановых смешков Джеймса. К этому скучному, на первый взгляд, занятию присоединился лишь Питер, потому что остальные Мародёры пошли докучать Снейпу, делая его жизнь ещё более сказочной. Всё, казалось, восстановилось, вернулось на свои места, хотя об убийстве на Рождество помнил каждый. Это воспоминание поселилось в подкорке, требуя неограниченных и справедливых разъяснений. Кто и зачем? – Слушай, Ремус, могу тебя спросить? – Разумеется, – парень оторвал взгляд от книги, посмотрев на Питера, – есть то, что тебя беспокоит? – Думаешь, за всеми убийствами в школе и вне стоит один человек? У волшебника, должно быть, железная сила воли, раз он пошёл на такое, разве нет? Ремус только пожал плечами в ответ. Меньше всего хотелось думать о том, что и так не покидало его голову. Было сложно просто абстрагироваться, когда на каждый шорох в коридорах младшие курсы реагировали так, будто их собирались убить. Люпин очень хотел бы им помочь, защитить — в нём играло товарищеское, человеческое чувство, которое могло выйти ему боком. Питер не стал повторять вопрос или развивать тему разговора дальше, потому что видел, каким было состояние его друга. Все близкие знали, что Ремус после выпуска хотел бы податься в волшебную медицину, защищать пострадавших от укусов оборотня, или любых других происшествий, которые дети не выбирали. У него не было предрасположенности к магии исцеления, поэтому изучать её приходилось больше на физическом уровне, нежели на ментальном. Одна из причин, по которым Ремус был так сильно увлечён травологией. Ему самому очень часто казалось, что его место совсем не в школе. Что его должны были изолировать, а не охотно скрывать факт его проклятия. От этого нельзя было избавиться, и оно оказывало влияние на всю его жизнь, превратив симпатичного парня во внешне и внутренне повреждённого, закрытого и неуверенного в себе волшебника. Ремус страшно боялся, что однажды перестанет это выносить, что ликантропия доломает его. Он не знал, сколько ещё мог так прожить, но каждая минута предательски ускользала от него, словно сейчас, сегодня, или завтра, быть может в обед, он мог умереть. Питеру же было немного проще. Он своей неуверенности не скрывал, выглядел неуклюже на фоне остальных своих друзей, не пользовался большим вниманием, да и девушки видели в нём либо «какого-то друга Джеймса Поттера», либо обычного парня, у которого можно было списать домашнее задание. В общем, Питер был типичным подростком, которым хотелось пользоваться себе во благо. Но он даже от парней скрывал то, что его сердце было беспощадно разбито. Влюбившись на третьем курсе в замечательную волшебницу, так сильно похожую на него, Питер подумал, что вот оно, его счастье, он смог его дождаться. Если кому-то и казалось, что 13 лет — это не приговор, для Петтигрю всё было иначе. Тогда у него были собственные принципы, на которые он опирался, и один из таких принципов гласил: «если не найдёшь счастье сейчас, в будущем будет ещё сложнее». Его идеальной картинкой было влюбиться на ранних курсах, пронести эту любовь сквозь школьные распри, интриги и сплетни и, выпустившись, создать семью со своей избранницей. Питер жил в собственно сочинённой сказке, которой вряд ли суждено было стать явью. Не потому, что его девушка предпочла ему другого, когда узнала, что начала нравиться другим чистокровным волшебникам, подстать её статусу, а потому, что Питер сам был виноват в том, что поверил в несуществующее вечное чувство. Оказалось, любовь тоже умела заканчиваться. Если бы кто-то поставил Мародёров в один ряд, получилось бы так, что только Джеймс был по-настоящему счастлив, хотя его «счастье» было, в основном, построено на несчастье других. И парням следовало бы знать об этой особенности лучшего друга раньше, чем последствия стали совершенно необратимыми. Сегодня Джеймс Поттер вряд ли бы задумался о том, что пора было остановиться. Ремус выдохнул, закрыв книгу и откинувшись на спинку стула. Он медленно прикрыл глаза, представив себя лежащим где-то в поле цветов и не обеспокоенным своим проклятием. Далеко его мысли завести не могли, он слишком цеплялся за ненавистную ему реальность, потому что, несмотря ни на что, ему было крайне необходимо выживать, принимая всё как есть. Толку от его сомнений и мерзких чувств по отношению к своей жизни не было, и Ремус ещё давно решил, что ему пора было взять себя в руки. Несколько учеников, сидящих в библиотеке, отреагировали на суету за её пределами невероятно быстро. Они вылетели в коридор, оставив наспех открытые двери распахнутыми. Питер удивлённо проследил за ними взглядом, осторожно коснувшись руки друга через стол. – Ремус, по-моему, там что-то происходит. Волшебник открыл глаза, реагируя на прикосновение и голос Питера. Его брови слегка сдвинулись в середину, наморщив лоб и переносицу. Люпин ужасно не любил сюрпризы, а в последнее время они были даже слишком неприятными. Пересилив себя, он встал со стула и, кивнув Питеру, направился к выходу. В коридоре шумела толпа. Кто-то перешёптывался, кто-то плакал, остальные обменивались слухами или молчали. Но абсолютно каждый прижимался близко к стене, провожая взглядом двух девушек, идущих в середине. Одна была той, чей образ сразу бросался в глаза: шелковистые, оттенка тёплого блонда волосы, часть которых аккуратно была собрана сзади, тёмно-зелёные глаза, форма Слизерина, так идеально сидящая на ней юбка, по всей видимости, сделанная на заказ. На её груди висела брошь с надписью «староста», взгляд не был холоден, но и не был дружелюбным, казалось, девушка была напряжена лишь внешне, тогда как внутри у неё кипел котёл страстей, обусловленный вниманием к себе. Рядом шла менее приметная, хотя в другое время она была бы ей почти ровней, девушка. Она была ниже той, кто вёл её за локоть, и форма не сидела на ней так же идеально, но галстук Гриффиндора контрастировал на фоне тёмных стен коридора. Её каштановые, с оттенком рыжего, волосы были слегка растрёпанными, глаза, когда-то наполненные водами синего моря, потускневшими, а на открытых участках кожи красовалось множество синяков и царапин. По внешнему виду девушки можно было сказать, что она пережила нечто пугающее. Ремус застыл на месте, когда узнал в волшебнице свою знакомую. Джейн Фэрроу, несправедливо обвинённая в убийстве своей старшей сестры, по решению главы управления мракоборцев была отправлена в предтюремную камеру для дальнейшего расследования. Как бы отец ни пытался убедить Росса Палмера в невиновности собственной дочери, ему всячески отказывали в его правде. Справедливость в Министерстве давно была эфемерной, почти несуществующей, величиной порядка. – Иди быстрее, но ступай осторожно, потому что не хватало мне ещё новых травм на тебе, – блондинка раздражённо фыркнула, но, увидев Люпина, остановилась, – очень хорошо, что ты здесь, парень. Я староста факультета Слизерин, Шерлин Розье. – Да, я знаю, кто ты. – Тем лучше. Эта девушка теперь на твоём попечении, сначала я бы привела её в порядок, а уже потом докладывала бы директору. Хотя, конечно, ты можешь рассказать профессору Макгонагалл сразу. Решать тебе, моей задачей было помочь ей добраться до Хогвартса, даже если это оказалось чистой случайностью. Девчонке повезло, что она жива, – Шерлин усмехнулась, язвительно добавив, – слышала, что методы у мистера Палмера адские. – Я понял, – отрезал Ремус, не желая спорить ни с самой девушкой, ни с её предрассудками по поводу полукровок, – спасибо за твою доброту. Шерлин понимала, что благодарность была наигранной. Но надо же, какое удивительное явление — гриффиндорец знал о существовании сарказма и умело использовал его в нужном месте. Возможно эта многовековая вражда двух факультетов уже давно заслуживала переоценки. Взгляд девушки изменился, став почти лисьим, её губы растянулись в улыбке, и она слегка кивнула. – Всегда рада помочь нуждающимся. Волшебница ловко развернулась на каблуках, гордой походкой направившись в крыло своего факультета. Шерлин отсутствовала в Хогвартсе с начала нового курса. Её родители не единожды объясняли Дамблдору об их семейных поездках, которые развивали определённые навыки дочери, но сколько бы директор ни просил о более подробном разъяснении, он его так и не дождался. Тот факт, что Шерлин была ещё и старостой, оставался действительно магическим фокусом. Каким образом ей удавалось удерживать этот статус и должность при частом отсутствии? Просто Шерлин была Розье. Старшей сестрой Эвана с прекрасным знанием французского, причём не только языка, но и кондитерского дела. Правда родителям она сразу дала понять, что десертами заниматься не собиралась, ей нравился вкус, но не процесс его создания. Куда больше девушка была заинтересована в парфюме, поэтому отлично ладила с профессором Слизнортом, которого периодически просила дать совет по созданию того или иного пахучего зелья. Шерлин, несомненно, преуспела и в других предметах тоже, однако высокие баллы по ним были частью лишь академического прогресса, а не личных интересов волшебницы.

Временное ответвление: 18 мая 1991-го.

– С днём рождения, получается, – Сириус уверенно протянул девушке небольшую бархатную синюю коробочку, завёрнутую атласной лентой белого цвета, – в этом году выбрать тебе подарок было труднее, знаешь ли. Эванора приняла коробочку, осмотрев её со всех сторон. И правда, на третьем курсе Сириус подарил ей не совсем нужную вещь, потому что за чуть больше полугода их знакомства парень не смог досконально выучить или запомнить предпочтения Эвы. В этом году он был более наблюдательным, да и после произошедшего в марте ему хотелось утешить волшебницу. – Ох, это… – Эванора слегка поджала губы, смотря на украшение. Оно определённо было золотым, со вставленными лунными камнями и в свете весеннего солнца сверкало так ослепительно, что девушка на мгновение закрыла глаза. Это было колье, продуманное до мелочей. Потрясающее, с голубыми, переливающимися камнями на замысловатой золотой цепочке в виде капелек, составляющих композицию листьев какого-то дерева. Элегантный и привлекательный дизайн был подобран именно для Эваноры, а насыщенный цвет камней красиво контрастировал с мерцающим золотом. Сириус раньше не особо пользовался деньгами семьи, но в этот раз он, наверное, решил поступить иначе. Колье излучало роскошь и изысканность, что делало его идеальным аксессуаром для чистокровной волшебницы. Мастерство изготовления было безупречно, оно говорило о внимании к деталям и качестве используемых материалов. Сириус позаботился даже о том, чтобы ювелиры, работавшие над индивидуальным заказом, были действительно мастерами своего дела. Это колье было свидетельством его симпатии, которую он ещё не до конца осознавал. – Тебе нравится? – Блэк внимательно наблюдал за реакцией Эвы, за тем, как менялись её эмоции на лице: от чистого шока до слегка покрасневших щёк. Никогда раньше ей не дарили подобных вещей. Никто и никогда. Несмотря на её благородное происхождение, Эванора была воспитана в бесконечных правилах и сдержанном поведении. Мать хотела воссоздать почти свою копию, но, к сожалению, Эва была слишком свободолюбивой, хотя ни разу и не ставила репутацию семьи под сомнение. До злосчастного марта этого года. Ей не приходилось винить себя в том, что с ней произошло, но слышать слова отца было больно. Он прислал ей говорящее письмо, где мягко намекнул не возвращаться домой. Что опороченная волшебница в семье Палмер не должна существовать, не могла его Эва так подвести своего отца. А если и подвела, то, значит, никогда и не была его дочерью. Эванора долго и горько плакала в абсолютном одиночестве. Она чувствовала себя брошенной и разбитой, ей было противно от самой себя, ведь сколько бы она ни пыталась смыть эту «грязь», каждый день ей приходилось слышать чужое дыхание у себя над ухом. Эва часто оборачивалась в коридорах — ей казалось, что за ней следили, шли по пятам, чтобы напомнить о произошедшем, чтобы глумиться. Но с того дня она не видела ни одного из трёх волшебников, совершивших злодеяние против той, которая с лёгкостью могла за секунды выбить палочки из их рук, если бы не эффект неожиданности и подготовленный платок с хлороформом. Ученики бесследно исчезли, и Эва пока не знала причину и следствие. – Нравится, – девушка шмыгнула носом, кивнув, – уверен, что хочешь подарить его мне? – Конечно. По-моему, только у тебя сегодня день рождения. – А если бы был у кого-то ещё, задумался бы? Сириус едва округлил глаза, но мгновенно нахмурился. Провокация? Ему такое не нравилось, но разозлиться и вспылить на Эванору у него бы всё равно не получилось. Может, когда-то, но не сейчас. – Нет, Эва. Оно для тебя. – Спасибо, Сириус. Колье очень красивое, я с удовольствием приму его, надену на Святочный бал, когда буду действительно счастлива. Парень опустил взгляд, почувствовав, как его сердце сжалось от этих слов. Несомненно, после того, что с ней произошло, Эванора вряд ли верила, что всё наладится. В тот момент Сириус затолкал зерно симпатии ещё глубже в почву. Из него обязательно вырастет чудесный бутон самой страстной влюблённости и распустится цветок самой искренней любви. Когда-нибудь в будущем — Сириус отчаянно верил в это, хотя лишь сердцем, мозг его ещё не понимал происходящее, поэтому не мог подтвердить информацию, которую предоставляло сердце. Но Блэк твёрдо решил: если его сердце не успокоится, и он начнёт ревновать волшебницу к её будущим кавалерам, значит это оно. Значит он обязан однажды пригласить её на бал, чтобы она надела это колье, чтобы стала счастливой. Двумя неделями после парень пришёл к одному странному выводу, который сначала подверг всё его мировоззрение сомнениям: поддаться желанию мести, чтобы расквитаться с теми уродами? Сириус себя не узнавал. Он любил шалости, любил немного сильнее издеваться над Снейпом, но мстить ему прежде не хотелось. Эва бы не одобрила подобных мыслей, и изначально это была единственная причина, удерживающая парня от опрометчивых поступков, которые могли для него плачевно закончиться. Однако потом Сириус понял: бездействуя, он мог испортить свой статус друга, и что если бы позже Эванора просто разочаровалась в нём? Он лишь поддержал её, да, в ту же секунду, да, по чистой случайности, но разве это помощь? Разве это всё, что сделал бы настоящий друг? Нет, слишком велика была вероятность отвращения к самому себе. Решение пришло быстрее, чем Сириус взвесил все плюсы и минусы, спрогнозировал возможность провала, или хотя бы увидел недочёты своего идеального, как казалось на тот момент, плана. Только один волшебник мог без зазрения совести и без особых раздумий вычислить тех парней и подарить им такие же «приятные», незабываемые воспоминания. И Сириус был уверен в своём принятом решении, как не был уверен ни в чём и никогда. Перо царапало пергамент со скоростью, доступной только членам «звёздной» семьи Блэк. Буквы лихорадочно сменяли друг друга, но почерк Сириуса оставался узнаваемым.       «Мерзкий ублюдок,       Мне не хочется иметь с тобой никаких дел, но обстоятельства того требуют.       Уверен, ты первее меня узнаешь, кто стоит за тем, что произошло с Эванорой. Если у тебя есть какая-то информация, найди внутри себя отголосок совести, чтобы прийти и поделиться ею со мной.       Тебе может быть совершенно плевать на ситуацию, но если действительно хочешь проучить их, я могу посодействовать.       С. Блэк.» Сириусу давно было известно, где чаще всего появлялся тот, кто практиковал тёмную магию намного больше остальных во всём Хогвартсе. Он не был безумцем как Барти Крауч младший, не был таким безучастно надменным как Эван Розье, в конце концов, он не был тихим и замкнутым как Регулус Блэк. На Слизерине его имя знали как молитву, приравнивая его к тем, кто однажды увековечил себя в истории магии. Безусловно, у такого волшебника был не просто потенциал, у него была гарантия стать известным, чьё имя однажды будут бояться даже произносить. Ответ на набросанное второпях письмо пришёл через два дня, 6 часов, 35 минут и 13 секунд. Сириус посчитал это самостоятельно и смело признался себе, что прежде ещё не чувствовал такого предвкушения.       «Чистокровный выскочка,       Твоя записка растрогала бы меня до глубины души, если бы мне было дело до такой сентиментальности.       Сперва нужно проверить, что у тебя на уме. Приходи в Запретный лес в четверг после ужина.       Том.»