Отблески Крови: Вистерия

АКТ 8. ВИСТЕРИЯ.

Временное ответвление: 1983-й год.

Англия, графство Уорикшир, Нанитон,

Эрбери-Холл, поместье Палмер.

Особняк Эрбери-Холл вобрал в себя качества одного из лучших стилей эпохи правления королевы Елизаветы с готическими вставками в виде высоких стрельчатых окон и башен на манер Нотр-Дама. Когда Росс Палмер выбирал дом, в котором будет жить его семья, он не задумывался о том, как будет выглядеть сад, озеро или дорожка к замку. Как настоящего прагматичного представителя мужского пола его волновало лишь само строение: его фундамент, земля, на которой он стоял, и стены. Конечно, тот факт, что замок был внушительных размеров, вселял уверенность и доставлял удовольствие. Ведь назвать любой дом поместьем было бы нелепо, и Россу нужен был самый подходящий вариант, чтобы подчеркнуть его статус, репутацию и финансовый доход. При этом, не слишком вычурный, никакой лишней помпезности, замок должен был оставаться сдержанным, но привлекать внимание, вызывая у людей осторожное, живое любопытство. Вокруг Эрбери-Холла действительно был разбит великолепный, английский сад. Предыдущие владельцы, так скоро погибшие по воле случая, позаботились об этом месте не столько как о замке, сколько о собственном доме, вложив в него душу и сердце, отдав всё самое дорогое и ценное. Английский сад был одним из главных представителей гармоничного сочетание строгой структуры и природной красоты, где тщательно подстриженные живые изгороди и дорожки вели сквозь гобелен ярких цветов и пышной зелени. Этот уникальный баланс между порядком и свободным выражением создавал ощущение спокойствия и очарования. Попадая в сад, люди всегда испытывали необъяснимое желание исследовать окрестности и раствориться в красоте искусства природы. Кроме ирисов, роз и ирландских колокольчиков, поместье Палмер могло похвастаться изящной аркой в центре сада: её почти полностью обвила глициния, претворив в реальность романтичный пейзаж из фантазий, автором которого была сама Оливия. Она помнила, как в родном доме семьи Дэвенпорт глициния цвела поверх поддерживающих железных прутьев маркизы, прямо над входом. Её бабушка была француженкой, поневоле переехавшей в Великобританию, и ей очень сильно хотелось забрать с собой частицу Франции, поэтому навес был выполнен в лучших традициях страны в стиле ар-нуво. Сама глициния часто ассоциировалась с романтикой, привязанностью и нежными чувствами. Её цветение приходилось на конец марта, и, как настоящая любовь, глициния не боялась заморозков, всегда стремилась к солнцу. Она пахла по-настоящему опьяняюще, и иногда нельзя было понять: голова кружилась от аромата, или, всё же, от нахлынувших чувств. Глициния для Оливии Палмер стала символом вечности. Непрекращающейся истории одной семьи, продолжающимся жизненным циклом, где любовь непрерывна, а счастье — глубоко, наполнено искренностью. Где каждый член этой семьи — прожитая жизнь в чистой гармонии. После рождения Эваноры для Оливии именно так всё и ощущалось. Девочка выросла в этом доме, пропитанном любовью, традициями и несоизмеримым количеством правил — в чистокровных семьях строгость не была чем-то новым, она являлась катализатором достойного воспитания, позволяющего ребёнку в будущем стать действительно ценным волшебником или волшебницей. И иногда несоблюдение этих правил не ограничивалось простыми наказаниями. С виду строгий и непреклонный Росс Палмер в домашней обстановке становился любящим мужем и отцом. И вся эта магия происходила благодаря его внимательной жене, которая, видимо, знала обо всех женских чарах, способных сохранить хрупкое семейное счастье. Тем не менее, к Эваноре Кристиан относился не более снисходительно, чем к собственным подчинённым. Его методы воспитания изредка походили на отцовские — в большинстве случаев он становился для девочки объектом страха, а не примером для подражания. Эванора не боялась быть наказанной или лишённой возможности практиковать магию, но её детские страхи переросли в гораздо большее по мере взросления. Ей было 10, когда жизнь обычного ребёнка перестала быть такой радостной и яркой. Все воспоминания Эвы будто подменились, и ей стало жутко находиться в собственном доме, поэтому уже тогда она с нетерпением ждала письма из Хогвартса. Девочка не сильно отличалась от любого другого воспитанника чистой крови, но Эванора любила свободу. Она проявляла необходимое уважение, была сдержанной, как её учили, однако в мыслях всегда была далеко от реальности. Ей не приходилось много мечтать, Эва лишь представляла будущее, что, в конечном итоге, повлияло на её способности к прорицанию. – Эванора, не могла бы ты быть немного внимательнее? – женщина уложила волосы дочери, аккуратно собирая их сзади, – ты же не хочешь, чтобы я ошиблась, и у тебя на голове был хаос? – Нет, но мне всё ещё не хочется туда идти. – Дорогая, мы это уже обсуждали, разве нет? Эванора выдохнула, слегка надув губы. – Он невоспитанный и грубый. Их сын совершенно не знает, как обращаться с дамой. Была бы я на его месте, мне было бы стыдно общаться с другими. Оливия рассмеялась, зафиксировав заколку на волосах девочки. Нельзя было сказать, что мнение Эвы не особо учитывалось, или что она была не права. Семья Палмер не так часто ходила в гости к своим соседям, которые были менее состоятельными, но всё же интересными собеседниками. Вопреки всему здравому смыслу, Эванора оставалась единственной, кому так и не удалось найти общий язык со своим ровесником. И только потом она поймёт, что тот мальчик был схож с её первой зависимой любовью в Хогвартсе. Да, Том до ужаса напоминал её детский триггер. Но побороть сильную зависимость всегда было сложно. Даже если волшебница воспитывалась в строгих правилах сдержанности и прямой осанки, то в школе все уроки детства стирались, и приходилось подстраиваться под новые уставы, которые, как раз, были более лояльны к проявлению чувств. В Хогвартсе Эваноре никто не мог запретить испытывать их, и, к сожалению, она этим обожглась. К моменту, когда девочка получила письмо от совы с приглашением в школу чародейства и волшебства, её отношения с отцом практически были испорчены. Росс не сомневался, что Эву возьмут в Хогвартс, что она будет прилежно учиться и, впоследствии, станет одной из самых выдающихся волшебниц, но, видя, как его дочь совершенствовала свой характер, закаляя в себе всё больше черт матери, он понимал, что она обязательно оступится или попадёт в нежелательную ситуацию, которая станет угрозой семейной репутации. Вряд ли бы кто-то осудил Росса за чрезмерную осторожность, если бы обладал такими же связями и громкой фамилией. В конце концов, в мире чистокровных волшебников всё решала именно она, и от фамилии зависело, каким образом к тебе относились в обществе. Поэтому неприятная случайность, приключавшаяся с Эванорой в 1991-ом году, поставила на девушке окончательный крест. Из чудесного маленького ребёнка она превратилась в абсолютно неуправляемого подростка, и, даже если она не создавала проблем как таковых, они находили её сами. Возможно, родителям Эвы лучше бы никогда и не знать, чем закончился её шестой курс.

Временное ответвление: июнь 1994-го.

– Поторопись, а. Поезд вот-вот придёт, а у тебя даже вещи не собраны. Для чего тебе волшебная палочка? – Шерлин раздражённо выдохнула, окинув взглядом свою однокурсницу, – уму непостижимо, как много времени ты тратишь на сборы. – Если бы ты под руку мне не говорила, я бы точно не забыла свой чемоданчик с травами, – прошипела Нарцисса, едва закатив глаза. – Точно, однажды ты кого-нибудь отравишь. Девушка недовольно сузила глаза, бросив в Шерлин маленькую подушку. – Лучше бы помогла морально подготовиться к этому лету. Чувствую, оно запомнится сильнее остальных. Шерлин лишь хмыкнула в ответ и через несколько минут, дождавшись Нарциссу, спустилась вниз, в гостиную. На диване вальяжно сидели Барти и Эван: второй покуривал сигарету, пока первый крутил своей палочкой в разные стороны. Ненароком мог и зацепить кого-то, но Крауча младшего это вообще никак не волновало. Поодаль, около книжного стеллажа, стоял Регулус, и, казалось, он был погружён глубоко в себя. Перед отъездом он и Сириус получили письма от своей матери, конечно, разного содержания, но оба они не были приятными. И если Регулус действительно переживал, то старший, наверняка, даже не задумывался о предстоящем разговоре с матерью. – Где Люциус? Почему вы одинаково медленно собираетесь? – Шерлин вопросительно посмотрела на Нарциссу, которая слегка смутилась, – о, да ты зарделась! – Прекрати уже меня дразнить! Волшебница рассмеялась на реакцию подруги, на её губах заиграла хитрая улыбка. – Ладно, увидимся в вагоне, там и договоримся насчёт лета. Эван, подъём. Парень быстро докурил сигарету, потушив её о кожаный диван и выбросив окурок в ближайшую пепельницу. Откуда она была в общей гостиной — никто не знал, но, вероятно, Эван самостоятельно приобрёл её для себя. Либо он мог просто отобрать её у кого-то. Сестре он редко перечил, хотя и славился адамантовым стержнем среди своих друзей и сокурсников. Эвана многие воспринимали намного серьёзнее, чем Барти, но менее охотно, чем Регулуса. Тем не менее, все трое продолжали вести хорошую дружбу — весьма редкую для слизеринцев. Шерлин не была против, с кем бы её младший брат ни связывался, потому что, на самом деле, ей было всё равно. Она видела Эвана лишь дома и изредка в школе, когда выполняла обязанности старосты. Даже в гостиной Слизерина они не встречались слишком часто, чтобы Шерлин могла заметить крошечную деталь в смене поведения брата. Эван до дрожи в руках был чем-то обеспокоен, он стал чаще оглядываться, ему снились кошмары, и по ночам он предпочитал бродить по замку. Никому, не исключая Барти и Регулуса, он не смел рассказать об этом. Верил, что сможет справиться сам, но голос в голове с каждым днём становился лишь громче, навязчивее. Он скрипел как несмазанные петли двери, и этот звук постоянно раздражал. Сильный эмоциональный стресс затруднял выполнение повседневных задач. И если о своей успеваемости он не беспокоился, то о внезапной невозможности получать удовольствие от привычных ему дел стоило переживать. Стремление побыть наедине с собой стало для Эвана механизмом преодоления тревоги. Ему было страшно в тех ситуациях, в которых раньше не было. Но, казалось, этого никто не видел, или не хотел видеть, потому что ни один живой человек не спрашивал, как он себя чувствовал, и не требовалась ли ему помощь. Ощущение надвигающейся опасности становилось лишь чётче, и вскоре Розье понял, что именно его преследовало. Точнее, кто.

Четыре месяца назад

В глубине души встревоженный парень блуждал в лабиринте беспокойства и дурных предчувствий, каждая его мысль — запутанная паутина неуверенности. Он хмурил лоб, а его руки дрожали от нахлынувшей тревоги, которая, казалось, поглощала его целиком. Когда он украдкой оглядывался по сторонам, его сердце колотилось, как неуправляемый поезд, который вот-вот мог сойти с рельс, и каждый удар отдавался ощутимым страхом. Тяжесть его беспокойства отражалась на его лице — едва заметное, но многозначительное проявление внутреннего смятения. Каждый вздох, который он делал, казался тяжёлым бременем его тревоги, ставшей постоянным спутником в его повседневной борьбе. В холодных объятиях лунной ночи Эван обнаружил, что в замке его преследовало призрачное видение — девушка, которой он неосознанно причинил вред в момент, когда был больше всего уязвим. Пока он стоял, застыв от страха, перед ним мерцала неземная фигура девушки, в её глазах отражалась смесь печали и обвинения. Воспоминания о совершенном поступке переполняли его разум, переплетаясь с ощутимым присутствием призрака. Тяжесть вины и раскаяния тяжёлым грузом легла на его плечи, пока он боролся с последствиями своих действий, но не было ли слишком поздно для искупления? Каждое произнесённое шёпотом слово призрака было словно ударом кинжала по его и без того отягощённому сердцу, эхо её боли разносилось в ночной тишине. В этой странной, почти выдуманной встрече живых и мёртвых границы реальности стирались, а границы между прошлым и настоящим вовсе исчезали во мраке. Ребекка была холодна как снаружи, так и внутри. Эван помнил, что она шептала только слова невыносимой боли и задавала вопрос: «зачем?». Она не пыталась убить его или как-то повлиять на его нынешнюю жизнь, потому что месть не входила в её планы и желания. Да, она была любопытной и случайно наткнулась на Тома, который уже тогда размышлял о создании крестражей, только далеко не всегда своими руками. Ему удалось выучить заклинание транспортации, позволяющее одному волшебнику передавать другому то, что было сделано его руками. Под заклятием Империуса, или без него, Том совершенно незаметно и тихо добивался своей цели, приближаясь к заветному бессмертию. Ребекка стала четвёртой его жертвой, но её смерть навсегда останется бременем Эвана, ведь убийцей был он. События того дня были полностью стёрты из памяти парня. Он не знал куда шёл, не осознавал, что делал. Непростительное заклятие моментально достигло своей мишени, на которую было направлено. Эван скрылся, но не был уверен, что его никто не видел. И ему действительно повезло, потому что следов он не оставил. Брошь в руке Ребекки была фамильной ценностью семьи Фэрроу, но она исчезла, как только Росс Палмер осмотрел мёртвое тело девушки. Позже брошь была помещена в тайный архив Министерства магии, где хранились реликвии, касаться которых было запрещено без особого заклинания. Реддл оставил её там, совершенно не беспокоясь о своём крестраже, ведь он считал, что более надёжного места, чем Министерство, вряд ли бы получилось найти. К сожалению, Эвана никто не предупреждал, что после использованного на нём заклятия он начнёт постепенно терять память, пока и вовсе не забудет, кто он есть. Ему оставалось учиться ещё три года, и если бы волшебник знал о своей «особенности», наверняка, не ждал бы окончания школы. Эван был силён до момента полного отчаяния, тогда его руки опускались, и он сдавался.

Временное ответвление: июнь 1994-го.

На платформе уже толпились ученики со всех курсов, которых пытались правильно распределить по вагонам. Никто лишний раз не кричал, но шум всё равно давил на уши, доставляя дискомфорт. Северус морщился, хотя и старался сохранять нейтральное выражение лица. Идущая рядом с ним Эванора, казалось, была совершенно спокойна: как обычно держала осанку, крепко сжимала ручку чемодана, пока её серые глаза холодно скользили по округе. Парень остановился взглядом на Джеймсе, который смеялся вместе с Лили, наверняка, над очередной его глупой шуткой. Ни Северусу, ни Эве не было понятно, почему эти двое всё ещё были вместе, когда невооружённым взглядом можно было заметить, что их любовь разрушала всё вокруг, кроме них самих. – Помнишь наш разговор, Эванора? – Да, – волшебница кивнула. – Уж надеюсь, что Джеймс осознает это до того, как станет слишком поздно. – Быть может, мы слишком предвзято оцениваем ситуацию, Северус, ему нужен кто-то особенный. Снейп досадливо фыркнул, и его лицо приобрело мрачный оттенок. – Особенный? Ты думаешь, у Эванс действительно получится его изменить? Хах… видимо, ты не поняла, о чём я тебе говорил. Хотя, может у Лили и есть возможность на него повлиять, – парень задумался лишь на секунду, но эта мысль не осталась в его голове надолго, – ах, нет, всё же, это полнейший абсурд. Мы тратим время, прыгая от предположения к предположению. Эванора, хоть и не была согласна с ним до конца, кивнула. Заметив вдалеке Тома, одетого в скрупулёзно выглаженный чёрный костюм, она почувствовала, как её сердце снова пропустило удар, но на этот раз он не был связан с любовью — Эва решила оставить все чувства в 1993, когда она впервые ощутила свободу от сковывающих её цепей зависимости и бесконечной потребности его одобрения. На Святочном балу девушка была предоставлена сама себе после их танца и приняла решение покончить с тем, что её губило. Теперь Реддл представлял для неё интерес, построенный исключительно на его личности, которая оставалась загадкой. И Эванора непременно её разгадает. Попрощавшись с Северусом и подойдя к своему вагону, волшебница уже была готова подняться, как чей-то голос окликнул её. Эва повернула голову, увидев бегущего в её сторону Сириуса: он явно торопился и бежал уже несколько минут, судя по его сбитому дыханию. Девушка остановила взгляд на его растрёпанных волосах, когда Сириус оказался перед ней. – Подожди, пожалуйста… мне нужно тебе кое-что сказать. – Отдышись, поезд отойдёт через 8 минут, так что у тебя ещё есть время. Сириус кивнул, пытаясь привести своё дыхание в порядок. Это сильно раздражало его, потому что он не хотел терять ни единой драгоценной минуты, он должен был, в конце концов, сказать об этом, или будет жалеть о своей трусости всё лето. А каникулы Блэк очень любил и проводить их с вечно кислым лицом не хотел. – Мы с тобой, – начал Сириус, подняв взгляд на Эванору, – дружим с третьего курса, да? За это время произошла целая куча событий, которые можно назвать приятными, а можно и по-настоящему паршивыми, но самое скверное то, что я был дураком, Эва. – Прости? – волшебница моргнула, лёгкий смешок слетел с её губ, – ты преувеличиваешь. Да, не все твои поступки можно назвать обдуманными, но… – Я люблю тебя. Когда она услышала его признание, сердце и разум Эвы захлестнул вихрь эмоций. Её глаза расширились от удивления, отражая смесь томительного ожидания и уязвимости, когда слова Сириуса повисли в воздухе, как нежные лепестки на ветру. Волна тепла, с оттенком неуверенности, окатила её. Эванора пыталась разгадать глубину его чувств, открывшихся перед ней, но всё было тщетно. Воспоминания о пережитых вместе моментах танцевали на задворках её сознания, переплетаясь с искренностью прозвучавшего признания. Тихий вздох сорвался с её губ, выдавая, как сильно трепетало её сердце. В это мимолётное мгновение мир вокруг них, казалось, отошёл на второй план, оставив только эхо его голоса и силу их связи, которую Эва послушно пронесла сквозь прошедшие годы, так нелепо продолжая лгать, что ничего не чувствовала. Что любила Тома. – Сириус… – Нет, Эва, правда люблю, – парень едва вытянул руку вперёд, коснувшись женской ладони, – умоляю, поверь мне. Эванора лишь качнула головой, в секунду сократив расстояние между ними. Лица Сириуса коснулись её слегка холодные пальцы, которые очертили неведомый ей самой узор на его щеках. Блэку этого было достаточно, чтобы обрести необходимую уверенность и смелость для их первого поцелуя. Момент их долгожданной, надёжно спрятанной глубоко связи — это крещендо эмоций, кульминация невысказанных желаний и ранимых признаний. Когда их губы встретились, возникла симфония ощущений — мягкое прикосновение кожи к коже, вкус предвкушения, витавший в воздухе, и общая близость этого глубокого мгновения. В этих объятиях время будто остановилось. Они оба преодолели разрыв между словами и действиями, между признанием и принятием. Сердце Сириуса колотилось от волнения и тоски, а разум кружился от интенсивности эмоций, которые он испытывал. Эванора, в свою очередь, была поглощена приливом чувств — эссенцией радости, облегчения и обретённой надёжности, которую невозможно было выразить словами. Сириус отстранился спустя, как показалось, миг, что пролетел незаметно, но ему не хотелось искушать трепет, возникший между ними. В конечном счёте, у них впереди была целая вечность. – Ты… снова едешь к Пандоре? – тихо спросил парень, глядя Эве прямо в глаза. Он не хотел их отводить, тренируя свою уверенность, чтобы в её присутствии он ощущал не только бурю эмоций, но и возможность оставаться самим собой. – Да. Ты же знаешь, я не могу вернуться домой. – Поехали со мной. Эва застыла на месте. Ей начало казаться, что реальность походила на сон, а сказанные Сириусом слова утонули где-то в глубине подсознания и не всплыли на поверхность. Зная семью волшебника, Палмер не торопилась соглашаться. – Я вижу, что ты не шутишь, но, по-моему, идея гиблая. Твоя мать, она… – Знаю. Но у меня уже есть план, о котором осведомлены только я и Джеймс. Не переживай, я тебя защищу при необходимости. В конце концов, ты ведь неплохо общаешься с Нарциссой? Она там будет. – Сириус, что происходит? – голос Эваноры стал более тревожным, а сердце неприятно закололо. – О, прошу, не беспокойся. Я всё тебе расскажу, но… позже. Когда всё получится. Я не знаю, для чего мать созывает всех Блэков, но могу предположить, что ни к чему хорошему это не приведёт, поэтому я продумал план. Тщательно продумал. Парень слегка улыбнулся, зная, насколько важно было это уточнение для Эвы. К его безрассудству можно было привыкнуть, но лучше бы она заранее знала, о чём будет идти речь. – Скажи хоть концовку своего плана. Серьёзно, Сириус, я вслепую не поеду. – Мы сбежим. Загудел поезд, оповестив о приближающемся отходе. Восемь минут пролетели со скоростью света, и в этот момент давление от тяжести слов Сириуса стало почти невыносимым. Эванора подумала, что он сошёл с ума, хотя и могла понять, почему парень был так решительно настроен. В его голосе она не услышала сомнения, или какой-либо неуверенности в том, что он говорил. Безусловно, принятое им решение было окончательным. Что бы ни случилось в благородном доме Блэков, они сбегут.