—

мëртвое пугало валялось около батареи под ногами прапора. оно заснуло, поэтому реакции на хлопнувшую дверь не последовало. это означало лишь одно – она отрубилась, пока ждала итога разбирательств с ментами. запах мочи и вишни смешивался с зыбкостью прохлады из открытого окна. руки посиневшие, голова повисла на груди, под жопой гадкая лужа, между ног мокро, а на лице гирляндой натекла тушь из-за слëз. засохшая слюнка по подбородку флиппи хмыкнул, подтянув уголок губы на секунду. воспоминания стервятниками ковыряли мозг, издавали где-то в закромках прошлого трубные залпы. он уже видел подобное – созерцал величественные искристые океаны телесных жидкостей, тлетворные черви из кишок верëвок, ободки зубов, выпускающие наружу распухший от жажды язык, сухие, как солома, нервы. это по своему забавно. даже на гражданке тебя преследует эта мерзость и под неë гнутся даже такие убогие набожные страдальцы, как флэки. убогие? флип отогнал эти мысли, присвоив кратким размышлениям новую форму и посмотрел вниз, на гадкое пятно между ног.

она – эталон волос, тел, зубов, рук, ног, глаз, человеческого потенциала для всея в этой маленькой вселенной, всë подобно тени еë лица, а он просто бич еë существования.

прапор изобразил такую же эмоцию, какую обычно носят дети-сквернословы. из чистого негодяйства он бы оставил всë так, как оно и лежит, пошёл бы выпить кофе, покурить на балконе, почитать строки ломакина.

живая ласточка боится

так называемых небес,

начала почвы, на которой

я жил, и умер, и воскрес.

нож режет по прямой объятия шнурков, руки падают куда-то на пол, может даже в эту лужу, хуй его знает, он не смотрел. мраморная кожа светлеет. флэки приходит в себя: глазки чистые, влюблëнные, как у ренессансных херумивов, с обожанием взирающего на младенца христа. дрожащие от наркотиков пальцы пытаются облепить щëки прапора.

нет.

в паскудном духе, смеясь, флиппи выдаëт: – вставай. она также молитвенно смотрит на него, выпрашивая помощь. – тебе помочь, да, нужно? – клычки-то как сверкают, приветливо выползают змеями. ну а как не радоваться этому жалкому виду? милая психушка нелеченая в грязном, мятом, полуспущенном с худого плеча свитере. почему ей до сих пор кажется это лучшим местом, где она должна быть, интересно? смерть, после всего пережитого, должна была казаться ей пятизвëздочным курортом, где всë оплачено. тусовалась бы ща с братьями кеннеди, джордисоном и цоем. смерть ангста. забудь ницше, короче. сартра тоже нахуй. экзистенциализм мёртв. – МММ! – в кожаную ленту ремня было гадостно что-то выплевано походу, когда сахарные ручки ухватились за штанину в ответ на боль. за волосы еë тащили в ванную – оставался след по коридору. глаза застлала крошка стекла – хрустальных слëзок, всхлип-хнык, ууу. ручка двери повернулась. керамическая плитка обдавала холодом. тут всегда пахло порошком, химозой и какими-то гелями, отдающими ежевикой, персиком и чего-то ещё очень сладкого, но уже непонятного. флиппи не любил запах мужского парфюма, каким бы странным это не казалось. гели для душа с ноткой дегидромирценола тоже были для него чем-то просто неприемлимым. во-первых, однотипно. во-вторых, эта гадостная морская свежесть вперемешку с цитрусом – невыносимая смесь. в третьих, ощущается попсовая дешевизна от носителей таких запахов. тушка села на колени, потирая затылок, пока с нее снимали армейский ремень. – ты-ты, ты был т-там.. и я.. я.. – я вижу, прелесть, – он нежно прикоснулся к растрëпанным волосам. раскалывалась голова от таких хватаний. флиппи не включал свет – не стемнело ещё настолько, чтобы прям как в пещере, но сумерки ему нравились больше. флэки тем временем даже могла ориентироваться только на собственные ощущения. – ты был там.. очень д-д-долго и она.. я с-слышал-ла.. еë. он-на угрожала те-тебе, – всхлипы возобновились с новой силой. – да, да, – флиппи опустился на колени с ней тоже, положил еë руки себе на плечи, заползая под свитер, к застëжке лифчика. – а вдруг.. – не будет никаких “вдруг”, – резко отсëк он, посмотрев в блики глазок, отсвечивающих от окна в ванной. – не заберëт?? да? чт-чт-что там было? – она дрожала и плакала, дрожала и плакала. не жаль. флиппи прервался, коснулся еë влажной щёчки кончиком носа. проведя невидимую линию к уху. – тыыы, – шаловливый шëпот тянул гласные резинкой, – моë. на-все-гда. флэки затаила дыхание. нос тянул запах сигарет вместе с его естественным, напоминающим скорее миндаль. ладони касались вострых, мощных, широких лопаточных костей, она ощущала, как они то падают при выдохе, то вновь вздымаются на вдохе. широкие плечи словно обеспечивали безопасность, ощущение защищëнности. она вслушивалась в его дыхание и успокаивалась, пока она гладил еë рёбра, поясницу, спину, бëдра, коленки, шею. неизвестно по времени, сколько прошло, чтобы всхипы с содроганиями прекратились, оба были погружены в свои мысли, потеряв счëт. флэки наконец начала согреваться, почти засыпать. воспалëнные глаза с трудом открываются, когда еë начинают раздевать. приятная волна боли прошлась по телу, когда еë попыталась потянуться. – оп, – еë подхватывают на руки и сажают в ванную, включают воду. – я тебя оставлю. мойся. – НЕТ. он аж вздрогнул, не успев до конца развернуться. он бы соврал, если бы сказал, что не испугался. здорово. – а что мне сделать? – саркастично плюнул он, развернувшись. он скрестил руки на груди, улыбался одним уголком губ и свëл домиком брови – показывал всем своим видом, что не более, чем смешно с этого выкрика. флиппи смотрел прямо в воспалëнные глаза, выжидая ответа. флэки обиженно отвернулась и обняла коленки, какое унижение. *** истинное надругательство в исполнении гения безумия блестит в разбитой крошке армированного стекла сумерек. заняло достаточно много времени привести в порядок брюхо – контуры надрезов скользят по изгибам сырого тела. у самого сердце пропускает вспышки, когда шершавая поверхность перчаток скользит по шмоткам тканей. цокнул обрывок лески. он точным движением пропускает через ушко нейлон и делает узелок. он не хирург, но ему всë легко даётся. твоë тело – идеальный запасной план, станешь марионеткой, подменой, двойником. к͠1ͅК͠Ø͜й w Эţõmͅ ̚с͠w͜ь̚|sͅL, ÈͅsлИͅӣ͝ ͡Э͝5͡Оͅ ͅчМͅО bỹ͟д͟3͟7 вс̇ë͠ W͝3C͝Ḩнͅо͠ ͝пӧͅРẗ͝и!ь͡ьͅ??????ͅ?͝??͝??͝??͝???ͅ?? воняет сырятиной, металлом. также воняет в мясных цехах, где забивают скот. полость живота заполняется десятью килограммами животных, купленных где-то на рынке. *** касание волос напоминало что-то далëкое, родительское. он перебирал локоны, пропуская через них сугробы пены. нравится. безумно нравится. длинные послушные пряди, напоминающие грëбанный шëлк. они не пушатся – прапор потерял сходство с ежом, потому что распутал все мелкие колтуны, достал все еë белые заколки, влажными они хорошо ложились. керосин уретана кукольных неживых глаз оставлял ожоги на выпирающих позвонках и рëбрах – он засматривался, прикидывая, сколько она скинула в весе. – ты чего? – пискнула она, поняв, что холодные руки залезли под челюсть, нежно оглаживая уголки. – не удержался, – пальцы скользили лезвиями коньков по льду дальше, к ключицам, затем к груди, замедлив движение. он томно вздохнул и прикрыл глаза. устал блять неимоверно. губы сжимались в тяжке сигареты. дезоляторы прижимали хрупчину к себе, оставляя пену и воду прямо на футболке. тепло. он сжимал и лапал. самое мерзкое, что поддавалось его неукратимой жажде хватки, желания, вожделения – лапать, кусать, бить, сжимать, царапать еë блядское, бледное, бренное, нежное тело. он бы спутал это с некасаемым припадком, равного жажде, жажде, жажде крови, насилия, страданиями убиенных. я мог бы жрать таких, как ты ведрами и ни о чем не пожалел бы. вот задушить еë кажется чем-то настолько же желанным, как кончить в неë, пока она зубами, вколоченных в челюсть, натягивает резинку от презервативов. руки, бледные, избитые ебучим временем, трахнутые избытком обойм (вы знали, что один полёт на десантном -5 кг?) оплетают хрустальный винт шеи и плавно, нежно перетекают на плечи. она цепляется руками за бортик ванной, пытается выбраться. прапор смотрит вверх, прикрывает глаза. *** условно, два дня назад это было? кажется, да. на кухне, наполняя ëмкость с кофе кипятком, флэки думала, что целенаправленно делает себе бодрящую жижу без молока даже, как она любит. надо было хорошенько подумать – о грызущей тревоге. флиппи не было дома, поэтому можно было немного отвлечься на саморефлексию. садясь за стол с чëрным керамическим покрытием, она пододвинула к себе пепельницу. кончик сигареты приветливо затлеял и извилистая дымка одарила жжëным запахом. способность проявлять трезвость будто атрофировалась со всеми этими отходáми. флиппи был навечно травмирован – это его пожизненное клеймо и отправная точка, в векторе которой его личность одновременно летела в поражающую гениальность мëртвым грузом или горящим обломком самолëта бесконечно вниз, как он любил ей рассказывать. одновременно она деградировала и он с каждым днëм превращался всë больше и больше в бесчувственную вычислительную машину. нет, всë-таки что-то в нëм есть от человеческого, но это как сошедшими с ума бойцовскими псами. флэки посчитала эту аналогию идеальным попаданием. практически полученный аттестат ветеринара всë-таки пригодился. собаки дуреют, когда их воспитанием не занимаются. у бойцовских собак это просто ненависть до потолка. они становятся просто неуправляемыми – умение коммуницировать с людьми и животными стирается вместе с фокусом, кто хочет причинить вред, а кто нет. существование, нацеленное на ненависть ко всему, обречено на страдания. как говорят ветеринары с кинологами, таких лучше просто усыпить. псы сами от этого страдают. а прапор напоминал не служебную умную собаку, которые обычно становятся любимчиками военных частей, как овчарки или доберманы. он напоминал разожравшегося, костистого, детективного, но от того модифицированного цербера, которого уже не усыпишь и не перевоспитаешь. флэки была прежде всего в зоне поражения. это еë тревожило. до безумия. в один момент дамбу прорвëт и флиппи защищать от грешного мира будет уже нечего. приравнивать к рамкам нормального будет уже нечего. роль спасателя в треугольнике карпмана сгнила, как все складированные трупы прапора на севере, востоке, западе и юге. находить хорошее в вечных истериках станет невозможным, потому что заебëт уже в край. и флэки всë знает, только уходить не хочет. зависимость на игле дофамина не позволяла и речь даже не о наркотиках. еë гордость и еë доверие – это достаточная жертва для того, чтобы привязать к себе этот генератор идей для пыток, издевательств и убийств. прапор готов захуярить каждого, переломать каждого напополам, но еë никому не отдаст – это 100%. если захочет – она может уйти в любой момент, как уже делала. и он отпустит. запьëт потом правда ещё сильнее прежнего, но это ведь с горя, а не потому что захотел. флиппи безгранично любит еë, но по своему. его ломанной, глючной заботы никому не переплюнуть. он положил перед ней всех, кто смел усомниться в ней или в еë самоважности. этого разве мало? флэки пробило на чувство вины. она не просила – прапор сам всë ей дал. она не говорила, потому что прапор всë сам понимает. она не влезает в его разборки, потому что знает, что раз за рулëм флиппи, то в авторитете не будет никого, кроме флэки. терпеть эти загоны, его галлюцинации, его безумие и психопатичность она готова, потому что прапор терпел всë тоже самое днями, неделями, месяцами и не смел ни разу упрекнуть в еë слабости. флэки шпыняли абсолютно все всю еë жизнь. она никогда никому не была нужна и в ней это вызывало далеко не бессилие, а животную агрессию и обиду за потраченные усилия. и нашëлся флип, которому не нужна была вся эта тонна соплей и над которым так стараться не нужно было. он сделал себя сам, возвëл в абсолют все свои блядские травмы. как обычно, всë закончилось плачем и чувством вины с противоречивостью. *** шмон кровью трудно не спутать с запахом замесов, мордобоев и перестрелок. флиппи сосредоточен, пытается отмахиваться от галлюцинаций, размывающихся в цветовой триаде. – заткнись. вздох. выпотрошенная свиная туша лежала рядом на чёрном пакете ростом самого флиппи пузом к верху. осколки рëберной клетки мешались с внутречиной, покрытой тонкой плеврой атрофированных лëгочных мешков, напоминающих заброшенные ульи. паутинка маленьких венок расползалась мëртвым куполом на куске чего-то такого. ну не мяса, но чего-то кровавого. он ощущал безмятежную тоску и морозное отмирание от себя живого и человечного. привычки лепятся этой тоской, как будет лепить кокаин, опережая антрацитовый соскок. с каждой минутой становилось всë больше и больше похуй на эти два тела. они становились всë больше и больше похожи друг на друга и не было между ними никогда различий – что человечья, что свиная. все лицо у трупа изодрано, будто изломанная похотливостью и голодом личинок, копошащихся в предполагаемой эктоплазменной плоти мусорного оттяга, блекнущей при первом молчаливом касании. он помнил, как с челюсти свистела слюна с багровой кровью. оно задыхалось, пока в него пихали кусок бедра с ниточкой кожи. не было половины зубов . один пробел. чёрная дырка. тупо дырка. и прапору, как в детстве, казалось, что сейчас из неë фонтаном попрут ползучие, усатые, многоножные гады. он сглотнул. голова трупа погружена в пластиковый контейнер для еды, купленном в магазине неподалёку от дома, он выдавливает краситель иссиня-чëрного. прапор принюхался – запах, как у волос флэки месяц назад. блондистые волосы после покраски в чëрный пахли химозой жироудалителя. он смывал холодной водой эту вонь, зная, что вонять не перестанет. приступая к ногам, он уже не церемонился. – я буду гореть в аду за это. рука взметнулась. с первого раза отрубить не получилось. лезвие попало прямо в коленный сустав. он бил ножом ещё раз и ещё раз. крови было все больше и больше. в какой-то момент прапор отключился, продолжая бездумно хуярить ногу тесаком. пришел в себя он только тогда, когда струя крови сквиртанула прямо на лицо. он вытер с губ гадкую жижу и продолжил. да, продолжил. *** петуния была повержена, унижена и безумно озлоблена. она точно знает, что за всем этими преступлениями стоит блядский этот командор или кто он там. она слышит хлопок двери в участок за спиной. он вышел. петуния достаёт зажигалку, чтобы прикурить, роняя тут же. затылок впечатался прямо в кирпичную стену, оставляя звон в ушах. хочется вздохнуть, отхлебнуть чуть-чуть вечерней прохлады и отрезветь от удара. прикрытые глаза напротив, чья радужка закипала от ненависти и злорадства. ненавистьненавистьненависть. руки сжимали эту гортанку. хочется аппетитно хрустнуть шею, увидеть глаза, полные вожделения к жизни, к цели его посадить. посадить? меня? меня? МЕНЯ? я должен вызывать у тебя ебучий страх до обассывания, до тряски в коленях, до боли в висках. ты закончишь также, как твои уëбищные дружки. если понадобится, я всех вас тут по холодильникам подвальным распихаю, закопаю живьëм. никто о вас, ничтожных, даже не вспомнит. и чë ты сейчас тут извиваешься самовлюбленным червяком, а? ты сидела 30 минут назад, блядь, у меня на кухне и смела мне угрожать. ты до блевóты хуëвый мент, раз имея орден, не додумалась даже квартиру обыскать, мразь. и я хочухочухочуХочуХОЧУ БОЛЬШЕ ТЫ ЕЩЁ ПОЖАЛЕЕШЬ, ТВАРЬ, Я ОБЕЩАЮ. Я ЗАСТАВЛЮ. она хрипит под хваткой. – ты что делаешь, урод? – никто нас не увидит, не переживай. – отпусти, гнида. – чтобы ты сейчас в участок побежала? он сглатывает вязкость, никогда ещё никого не хотелось так сука прибить. хватит с него этого дерьма. он так терпел эту ебучую зайку, так старался, но нееет же. всë лезут и лезут. скоро патронов на всех не хватит. – ещё. раз. – он закусывает нижнюю губу. – ЕСЛИ ЕЩЁ ХОТЯ БЫ РАЗ – НЕ ПОСМЕЕШЬ. – на последнем издыхании взревела петуния, толкнув его ногой куда-то в бедро или пах. флип замычал, но руки отпускать не стал. затем, посмеиваясь, проговорил: – я тебя только что о чем предупреждал? – с жалостью спрашивает он. – ну-ка иди сюда. он приближается к уху, готовый его отожрать и выплюнуть. – о чём? – шепчет он. – сукин сын. рука петунии достала что-то с правого кармана куртки, незаметно для него. она пыталась нащупать его всë это время. в следующую же секунду он отстраняется, чтобы что-то сказать, но встречает лицом к лицу блядский перцовый баллон. руки он отпустил сразу же, рефлекторно схватившись за глаза. – БЛЯДСТВО. петуния наконец сделала мощный вдох и приложив все усилия впечатала пакостнику в челюсть. – гандон блять. петуния на свои оскорбления получала только мычания, утробные рыки и мат. – это как называется? – в шоке спросил у петунии мент, вышедший посмотреть на потасовку. – товарищ начальник, я понимаю, как это может выглядеть, но он правда- – что? первый начал? – в гневе получила она встречный вопрос. – ты что натворила? ты как вообще. тебе как в голову пришло? – вы просто не понимаете, был причинëн – применено блять физическое насилие к гражданскому, так ещё и военно-обязанному. – физического насилия не было, товарищ начальник. – Я БЫ ЕЙ ЛЕЩИНУ ОТВЕСИЛ, ЕСЛИ Б ВИДЕЛ ЭТУ ШМАРУ ЗАКОНЧЕННУЮ, – раздался крик флиппи, который уже отхаркивался куда-то в клумбу. – что делать с этим теперь, а? что ты встала, как вкопанная? – вы всë не так поняли. нашарив рукой бетонный столб, который подпирал крышу участка на входе, флиппи постарался разглядеть, где именно находится этот синеволосый тунтунсахур. они наконец пересеклись глазами. у петунии перехватило дыхание. по нему было видно, что он уже тысячи раз успел мысленно расчлененить еë, пустить кишки наружу, вышибсти ей мозг, вывернуть колени в другую сторону, выкрутить руки, разломать челюсть на несколько частей и вырвать все зубы. удовольствие от удара – в потрохах. петуния поняла, что после этого он либо должен успокоиться, либо ей просто нахуй не жить. ты сама себе приговор подписала. прапор был не просто злым. прапор был в бешенстве. мякоть глаз покраснела, лицо от слëз было мокрым. пруды кислотной жижи верещали о его желании разорвать. в скопищах этих отходов мешались самые извращенные и грязные методы насилия. синяк на линии челюсти багровел. этих долей секунд хватило петунии, чтобы вспомнить все подвалы, леса, морги, канавы, блат-хаты, тюрьмы, в которых она была. – воды, – сплюнул он уже более спокойно и, дождавшись, пока мент старший уйдёт, он снова остался наедине с петунией. по стенке он сполз на бетонный пол входа участка, всё ещё пытаясь самостоятельно прийти в чувства. петуния присела рядом, вздохнула. вытерла секундные слëзы. – я тебя прекрасно слышу. но ему никто не ответил. было неимоверно обидно, чисто по человечески чувствовалась жалость сама к себе. даже какое-то отчаяние. что за клише с поехавшим ментом из “убить сталкера”, – он так наорал, потому что больше нет камер, кроме тех, что внутри участка? – тебе какая разница? – выдавила из себя подавленная петуния. ей было так мерзко слушать этот голос. сейчас он казался ей самым отвратительным звуком, который вообще существует. – ты сама виновата. – закрой свой рот поганый. флиппи повернулся к ней, улыбнувшись. резко сблизил расстояние между их лицами. петуния снова ринулась в карман куртки. – ну у тебя-то есть запасной план, да? еë парализовало на секунду. – ты всë равно не знаешь, что я хочу сделать. – так имей ввиду, что у меня тоже на тебя кое-что записано. можешь даже не пытаться. петуния хмыкнула, резко закололо в висках. – значит, ты не перестанешь, да? – ни за что. – меня даже, знаешь, умиляет это. твои вот эти рыпания. глупое неспокойствие.