Deep underground

* * *

      Он слышит собственное дыхание. То слишком прерывистое и отчётливое даже ему для любого закрытого помещения или зала. Сплюснутое положением на боку ухо также не давало никаких надежд на здоровый слух: Мицуя завозился на месте, иногда задерживая дыхание от вспышек боли в голове, горле, в ноге — какая часть у него травмированная, он даже не старался вдумываться.        Щека отклеилась от кожи, на которой он лежал, с громким хрустом: и в тот момент он понял по пошатнувшейся картинке перед глазами, что его перевозят.        — Проснулся.       Копошение позади мигом прекратилось.        — У тебя, наверное, дохрена вопросов, поэтому я предупрежу сразу, что ответов от меня ждать не стоит, — недолгая пауза и безмолвно раскрывшийся рот Мицуи. — По крайней мере таких, каких ты от меня ждёшь. Обещать ничего не буду, понял?        Голос Риндо звучал настолько лениво, что Такаши показалось, что тот еле волочит языком, связывая звуки в слова. Но не высокомерно, скорее попытка урезать лишние поводы к продолжению диалога.        Такаши его мотивов не разделял:       — Куда ты меня везёшь?       Вздох с передних сидений в себе никакого глубокого смысла не содержал, но стало предельно ясно, что ему очень не повезло с водителем.        Но на удивление ответ последовал:       — К тебе домой. И, слушай, — Риндо тянет руку к зеркалу заднего вида и сдвигает его вниз, чтобы всякая возня позади была под его взором, — не хочу лишней мороки и волокиты, Мицуя Такаши, а с твоим участием там её будет ворох. Скажу как есть: делай всё, что твоей душе угодно, но не лезь в дела Бонтена. В мои дела.       Мицуя скрыл дрожащие от переохлаждения ладони, покрытые цыпками, и стиснул зубы. Не лезть? Множество ответов на это требование крутились назойливыми насекомыми в голове, от язвительных посылов, до не безосновательных обвинений.       Но он промолчал, нащупав в полулежащем состоянии выпирающую рукоятку ножа-бабочки под ремнём. После замер в ступоре. Брал с собой многое в клуб, но холодное оружие ещё ни разу. Усиленно напрягая память, Мицуя словно всё больше проваливался под обивку соединённых кресел. Паника, кровь, крики и ужас, парализующий тело. Вспомнил, как держал столовый нож и им кого-то тяжело вспарывал, как острие с мелкими зазубринами застревало и не поддавалось, как…       Такаши закрыл рот кулаком.       — Останови машину, — глухо.       — Давай без истерик доедем и разойдёмся как в море корабли, не отвлекай.       — Останови эту блядскую машину, я сейчас…       Казалось, заставило тормознуть Риндо только конец его просьбы, перешедший в недвусмысленный тошнотный звук с его глотки.       Как только Такаши вывалился с машины, задев бедром дверцу, его скрутило под себя. Рвота выходила болезненно, извергаясь в обилии слюней и горькой желчи, а не алкоголя, который вышел из него тогда в клубе.        Нецензурный возглас позади он не услышал, зато увидел носки лакированных ботинок, остановившихся рядом. В руку, доселе цепляющуюся за дверь машины как за спасательный круг, всунули набитую пачку, казалось, до этого не использованную вовсе.       Отдышавшись, Мицуя всё в той же скрученной позе вытащил из пачки несколько смятых в кулаке влажных салфеток и присел на корточки, когда понял, что тёмная пелена перед глазами никуда не пропадает, а предобморочный звон всё вопит о непроходимой панике, словленной за лихорадочными мыслями.       Под мерный, бархатный голос Риндо, льющийся как потока в неизвестно когда зазвонивший смартфон, Такаши перекатывался с пяток на носки, в попытке прийти в себя. Глазами было не сложно наткнуться на сверлящий его затылок взгляд. Умел младший Хайтани порой смотреть так, что ни черта не понимаешь, зол ли тот или просто находился далеко в своих раздумьях.       Такаши отвернулся и зажмурился от пронзившей его боли.        — Сверься с Хитоши. Если есть какие-то различия в подсчетах, то придурками выставили нас наши, а не они, — слабый и точно поторапливающий хлопок по плечу не столько испугал, сколько заставил все тело внутренне подобраться.       Когда он повернулся, Риндо был уже наполовину в салоне, лишь ногой расслабленно опирался о бордюр. Мицуя с натуженным вздохом направился к задним, как замер, услышав щелкнувшую ручку с передних и негромкое от Хайтани:       — Если заблюешь мне машину, останешься без квартиры.       Тогда в голове взыграло два представленных выбора: горделиво сесть позади, сдержав подымающуюся на равне со рвотой раздражение, либо горделиво уместиться впереди и...        Пальцы самыми кончиками прошлись по выпирающим очертаниям ножа, в лживом жесте стряхивая грязь, которой там в помине не было.       Сел в авто Такаши с разрывающим грудную клетку сердцем, на миг ясно почувствовав, как взыграл в крови адреналин. Его накрывали чувства, которым он не мог дать название. Но больше всего он ощущал ненависть и готовность. Та готовность разительно отличалась от того, что обычно он под ней подразумевал: это было похоже на прыжок с крыши здания на другую вышку, когда за тобой погоня — либо перепрыгиваешь, либо летишь мешком на асфальт.        — Брось их в бардачок, — кивнул Риндо на зажатую в руке пачку салфеток.       Заметил ли тот его взбудораженное состояние или нет, Такаши было уже все равно.       — Что, если меня укачает? Несильно рискуешь, сажая меня за передние? — не выдерживает Мицуя.       Редкие машины, проезжающие мимо, нисколько не успокаивали. Мужчина цеплялся лишь за знакомые места и банеры, которые они проезжали ещё с Юзухой.       Стоило голове по-случайности воспроизвести её образ, как голова закружилась настолько резко и сильно, что Мицуя приложился лбом о прохладную кожаную панель впереди.       — Я тебя предупредил, что будет в таком случае, — ровно отвечает Риндо, после чего также монотонно переводит тему. — Ногу чувствуешь? Пуля прошла не насквозь, но всё же потребовалось немного дольше покопаться в ней и не сказать, что аккуратно.       — О, правда? — зубоскалит Мицуя и жалеет об этом сразу же: не из-за втянувшихся щёк, выраженных в стоическом жесте Хайтани, что являлось редкостью для и того сухой мимики, а из-за появившегося металлического привкуса на языке. — Я так груб. Может, мне по видеозвонку вашим ебланам ещё «спасибо» сказать за то, что повозились, а не резанули подручными средствами по колено?       Риндо замолчал вовсе, когда услышал глушимое шипение рядом.       Несколько минут потребовалось Такаши, чтобы перед глазами вновь прояснилось, а пульс немного успокоился. Было наплевать, выглядел ли он сумасшедшим, когда шумно и серийно дышал, после затихал, а затем начинал вновь, если ему это помогало.       — Юзуха, — смог наконец произнести вслух Мицуя.       — Мертва, — безразлично констатировал Риндо, пока внутри у Такаши с этим легко брошенным словом всё тяжело оборвалось.       Только вот отсутствие эмпатии у Риндо компенсировалось врожденной наблюдательностью: сверкнувшие глаза мигом нашли чужие в опущенном стекле заднего вида. Мицуя смотрел исподлобья сквозь стекло, стылым, замершим взглядом, с бурлящим на глубине ожиданием и искусственным бликом, рассекающим выцветшую радужку. Словно ответ тому был и не нужен.       Ехали они в тишине. Казалось, комфортно было обоим, ведь каждый из них разъезжал большую часть времени под звук рычащего авто под собой, изолируясь от прочих раздражителей. Но сейчас Мицуя знал наверняка: комфортно между ними двумя здесь было только Хайтани. Подтверждением этому была та вальяжность и раскованность, с кой тот держался за руль, плавность движений, даже раскинутые врозь колени и нечастые зевки.        Каждый вопрос, который хотел вырваться наружу, для Такаши виделся до боли очевидным, даже риторическим. Знали ли о происшествии Санзу с Риндо до этого? Понятное дело, знали — тому доказательство сидит по другую от него сторону на водительском месте. Об их молчании он даже спрашивать не хотел: для якудза они всё равно что мелкие мошки, случайно попавшие в липкую паутину, — тем всё равно, сколько жертв и всё равно, сколько случайных. Интерес же Такаши представлял разве что только из Юзухи, далеко не из предшествующих событий в клубе — возможно, его последовавшее безразличие к другим погибшим было эгоистичным порывом, а, возможно, его в действительности уже ничего не волновало, кроме своей потери. Потери Юзухи, семьи.       — Что ты подразумевал под словами: не лезть в дела Бонтена?         На рычаге передач сжалась рука Хайтани.       — Дешевые трюки, Мицуя.       Упомянутого нисколько не задел тон, с коим даже нехотя было озвучено немое предостережение.       — Дешевые, — не стал спорить Такаши, — но с тобой же они работают.       — Насколько я помню, ранее я сказал, что не собираюсь вести с тобой бесед, — резко вошёл в поворот, как и на словах, так и на дороге Риндо.       Такаши по инерции повело:       — Я такого не помню.        После небрежно сказанных слов Такаши ожидал всякого: от короткого посыла, до мертвого и зудящего на подкорке молчания, — но точно не то, что Риндо заговорит. Более того, что начнёт отвечать на заданный им вопрос.       — Смерть Юзухи, как следствие того, что будет происходить и дальше, если ты не обрежешь все связи с своим местом работы, с людьми, по рукам и ногах ввязанных в махинации нелегалов — для чьей пользы решать тебе. Одно скажу, что лучшим твоим решением было бы смотаться отсюда — хочешь верь, хочешь нет, но пока ты здесь — ничего как раньше уже не будет.       Ни слова о Бонтене, один лишь намёк об опасности, кружившей стервятником над его головой.        Мицуя провёл ладонями по горячим щекам:       — Так и поступлю, — и намеренно повернул голову к Риндо.       Неизвестно, что разглядел в нём в тот момент младший Хайтани, но усмешку, неуловимую и едва заметную, Такаши не смог интерпретировать, а вкупе с неподвижными как у рыбы глазами — пугающее выражение стало выглядеть ещё более жутко. Несмотря на собственные осторожные мысли, он ответил взаимностью, не меняя и того неудобное положение шеи. Хайтани отвёл взгляд первым: ни столько из ошибочного мнения о смущении, сколько из-за дороги, с которой до этого не сводил и глаза.       Риндо выруливал на застроенную окраину, сплошь забитую забегаловками, мотелями и прочими уличными шатрами, после закатов преображающихся в места для попойки с размахом. Заядлых торгашей в такое время среди них мало, а вот синих и заторможенных, шляющихся по темным закоулкам и прощупывающих обратную сторону ступеней — предостаточно. Нескольким таким подобным типам он кисло усмехнулся — когда Риндо сбавил скорость на особо глубоких дырах на асфальте, — на что получил даже своеобразный ответ: знаменитую в этих кругах распальцовку и раскатистый смех мелких засранцев.       — Уважаемый за рулем, — длинно тянется ещё юношеский голос где-то со стороны дверцы Риндо, — эу!        Видимо, игнорирование мужчины им сильно не понравилось. Знали ли бы эти придури, что Хайтани в принципе не шибко многословен и со своим кругом, а на приставочную уличную молодежь навряд ли вообще найдётся какой-либо реакцией.        Пацанёнок хмельно давит кривую улыбку и щуриться на слепящие фары. Поднимает руки, а после одну из тех укладывает на опущенное стекло, вроде и заглядывая внутрь машины, а вроде и оставаясь на своей территории.        — Какая у вас классная тачка, как при параде нашу берлогу осветили, — кусает губу, и Мицуя замечает на его сдвинувшейся щеке блёклые точки веснушек. — У нас тут нечасто можно увидеть таких намалёванных, у-ух.       И кидает взгляд на приосанившегося к противоположной дверце Такаши. Смотрит вниз, в глаза и снова вниз. Что он заметил и как много увидел — этими вопросами Мицуя заниматься не решался: даже если мелочь и приметила его не слишком подвижную ногу, даже если увидела сбившийся под ним окровавленный плед, что в отсутствии намёка на свет смотрелось не так подозрительно, как торчавший из под сиденья Риндо револьвер, к сожалению, не попавший в открытую для осмотра зону, — бродяжным пацанам не захочется с этим разбираться и ему тоже.       Несмотря на остроту мыслей, он вглядывается в чужие блестящие глаза, после смотрит на неподвижного Риндо, эмоции которого с трудом, но можно заметить по едва стиснувшимся уголкам губ — недоволен и, судя по всему, зол.        Проверять рамки самообладания последнего психопата он не собирался, хоть и желание напоследок до реального плана действий поднасрать этой постной роже почти преобладало над разумом.       Следом за воодушевленной на ходу речью пацана раздаётся:       — У вас сигаретки не будет? — понятно.       Нога Риндо сильнее жмёт на газ, при этом в лице тот никак не меняется. Черт с ним.       — Подожди, — натуженно выдаёт Такаши и роется в оставленной на задних сидениях кожанке.        Эффекта его просьба не произвела.        — Остановись, говорю, — вкрадчиво говорит Такаши и разворачивается к презрительно скривившемуся Хайтани, всё же давшему по тормозам настолько внезапно, что мужчина неудачно вписался виском в зеркало заднего вида.        Зашипев, точно потревоженная в спячке змея, Такаши всё же удаётся выглянуть в окно через откинувшегося на подголовник Риндо:       — Держи.       Подбежавший пацан рассыпается в пьяных благодарностях, хаотично переспрашивая, что за хмурый и неразговорчивый тип сидит за «блатной тачкой», не хочет ли он прогуляться вместе с их сворой, топчущихся за круглосуточной, потом в который раз переспрашивает, курит ли водитель или его так продинамили. Такаши мог и не отвечать, но почему-то, ранее заметив увесистый портсигар, лежащий в бардачке, вскользь сказал:       — Его табак потяжелее нашего окружного.       — Типа наркоты?       Мицуя деланно расслабленно качает головой, заметив опасно сузившиеся зрачки якудза, через которого он доброжелательно вёл беседу с местным малолетним барыгой:       — Просто отрава, малой.       Пацан открыл рот, но расслышать слова, сорвавшиеся с него Такаши не смог: всё же терпение людское — тонкая материя, а терпение психа подавно. Машина сорвалась с места резко и без лишних предисловий: в этот же раз Такаши отлетел не в стекло, а в свободно раскинувшегося в пределах кожаного дорогого кресла Риндо.        — Жлобный мудила, — двинул локтем в грудину фыркнувшего то ли со сказанных слов, то ли с его нарочито ровного голоса мужчину.       — Часто в глаза долбишься? — раздраженно вскинул бровь Риндо и слабо толкнул его обратно в соседнее сидение. — Может рассказать, как люди обычно в облезлых районах с проколотыми шинами на бабки пропадают? Дальше сам додумаешь?       Такаши без сопротивлений плюхнулся в кресло и сполз по нему на уровень скульптурного лица своего невольного водителя.       — Ещё и параноик. Хреново, когда для тебя что не человек, то потенциальная угроза твоей машине. Знакомо, однако.       Риндо в отвращении морщиться, но не отвечает, лишь после недолгой паузы выдаёт точно обдуманное вдоль и поперёк:       — Поверь, на таком расстоянии друг от друга мы видимся в последний раз. Если ситуация повториться, твоя скудная персона попадёт без выяснений к Санзу, тогда никакие запреты прийти по ваши нищие душки не стянут ничьи поводки. И прямо сейчас послушай меня очень внимательно: с ним ты захочешь оказаться в самую последнюю очередь, так дословно уяснил?       Мицуя непринужденно пожимает плечами, при этом лицо всё ещё стоическое, напряженное — без последнего факта можно было бы едва ли не с уверенностью сказать, что Такаши безразличны все сказанные в их ограниченном пространстве слова.        — Я знаю, на что он способен, не надо меня запугивать или что ты пытаешься сейчас сделать. У меня просто складывается ощущение, что все ваши считают, что с Акаши мы на дух друг друга не переносим, — хмыкает и незаметно косится на замолчавшего Хайтани: заинтересовал-таки, — он предал, перейдя на другую сторону, но ненависти по личным причинам даже если попробуйте сыскать, не сыщите. Потому что тогда был я и был долг перед Токийской Свастикой и своим постом, который обязал мне некоторые… принципы. Это разные вещи.       Мицуя подавляет в себе победную усмешку, продолжая:       — Да и Акаши раньше другим был, — как в прострации, — другим.

* * *

      — Тебя здесь как родного приняли, — с доброй издёвкой хохотнул Дракен. — Быстрее, чем меня в своё время.       Покрасневший от одолженного у старика на вахте спиртного, парень немного покачнулся. Когда его близнец пьёт, начинает улыбаться чаще и шире — вспоминает Мицуя и рефлекторно зачесывает короткие, слегка взмокшие от гонок с Кеном волосы назад, открывая идентичное рукописное тату на правом виске. Точно такое же красуется у забавляющегося товарища.       Дракен протянул наполовину пустое подобие бурбона, очевидно, по не такому яркому привкусу точно разбавленное, Такаши.        — Сестры дома, — кратко отмахнулся Мицуя, Дракен понимающе кивнул.       — Выросли они у тебя. В школу-то ходят?       — Исправно, но пока в детсад. Больно мелкие ещё для школы.       И катит глаза к почерпанному потолку: ага, исправно, — две ходячие проблемы, одна косячит тихо, другая без лишнего переполоха никак не может. Чего только стоит собрать их и подвести к воротам заведения — одно испытание на день. Однако грех не признать, что он получает какое-никакое удовольствие, отправляя бестий учится, а сам погрязает в обязанностях ответственного, а в глазах сестер и порядочного брата. Дом как-то надо поддерживать в чистоте, сохранять холодильник более менее полным, фрукты свежими, если денег, без лишних слов отправленных матерью, хватит на незавидное пропитание. Мать живет припеваюче с неизвестным ни ему, ни бабушке, ни сестрам мужчиной на другом конце города: очевидно, в голову той не пришло навестить собственных несовершеннолетних детей, обновив память на их лица.       Сморгнув, Мицуя насильно заставил себя отбросить гнетущие его мысли.       — Харучиё, тебе Такаши не рассказывал, как в первый же день, когда он ко мне заглянул, перетянул на себя всё внимание? — с деланно оскорбленной интонацией спросил Дракен позади идущего светловолосого пацана.       — Скажи ещё, что я специально сделал это, чтобы тебя выжили с комнаты, — беззлобно парировал Мицуя, а в ответ на раскрывшийся рот друга поднял руки. — Даже не пытайся.       Дракен скалится и сплевывает на ножку табуретки, худо держащей на себе потрескавшийся горшок из глины с зацветшей орхидеей. Цветущая растительность в помещении — это признак, указывающий на то, что здание в женских добросовестных руках.        — До сих пор без понятия, зачем вы меня с собой взяли. Майки нужно было подогнать вело для гонок с отбросами Юкши, потому что утащенный с помойки Баджи развалюха полнейшая, — подаёт голос Харучиё, почесав нос.       — А ты-то Майки на кой? Наш глава смекалистый, сам может подогнать себе, да и братец его, думаю, в беде не бросит, шарит поди больше тебя в этих двухколёсных, — и про себя удрученно бормочет, — и почему этот придурок не мог вместо вело-дерьма на подаренном мотике погонять?        Акаши, как и натянуто усмехнувшийся Такаши, разумеется, расслышали всё в полной красе.       — Так его на слабо взяли, сам понимаешь, — хмыкает Харучиё и встречается взглядом с невольно прыснувшим со смеху Такаши.       Разочарованию Кена не было предела:       — Можешь не продолжать.       — Не отчаивайся, у Майки всё впереди, — подбодрил Мицуя, скрыв ладонью кривую улыбку, как только Дракен повернулся на его голос.        — Передайте идиоту, чтоб после не сигналил: меня не будет.        И раздраженно отвернулся. Единственное, чего он не увидел, как говоряще переглянулись позади плетущиеся Мицуя и Акаши: ведь оба знали, что даже в ссоре со своим другом в важные для Майки моменты он не бросит.       Второй этаж они решили пройти целиком. Вернее, не решили, а решил Дракен, на ходу приветливо перекидываясь вопросами с сожителями. Девушки — по большей части уже достаточно взрослые и зрелые женщины, — охотно встречали соседа с верхнего этажа, предлагая заглянуть в общую гостиницу. Если закрыть глаза на то, что они находились в борделе и диалоги, в основном, состояли из жалоб на «паршивых клиентов» и на отсутствие бережливых мужчин, которые не станут лупить нижнюю, преисполняясь в своих садистских низменных желаниях за деньги, то казалось, что они на встрече со старыми, добрыми соседями в чинной новостройке.        После нескольких жалоб на многочисленные поломки в заведении от на вид тридцатилетней брюнетки, Такаши с хмурым видом оглядел тёмные запястья женщины, ни на миллиметр не сокрытые дорогущими побрякушками. Никакое золото не спрячет обратной стороны монеты выпавшей им доли здесь.       Его мрачные размышления прервали вопли Зены Джавлич, небрежно протиснувшейся сквозь закрытый другими барышнями проход и бросившейся к нему в объятия в одной майке.        — Что же это за задумчивая мордашка, милый, — бархатным, слегка низким из-за выкуренных недавно сигарет, голосом полувопросительно говорит Зена и прижимается прохладной щекой к его виску.       Она выше его и старше на двенадцать лет. Та всегда нарочито весело хохотала, когда ей напоминали, что пять лет и той пойдёт третий десяток, чтобы после неожиданно дать оздоровительную оплеуху и напомнить, насколько невежливо следить за чужими прожитыми годами.       У Зены два младших брата, которыми она занимается одна, вместо того, чтобы строить собственную жизнь. Отца ей трудно называть оным — тот коротает свою недолгую за ставками и возится в прочем нелегальном дерьме, за работу не берётся чисто из принципа. Что насчёт матери — проблемы со здоровьем, которые не позволяют ей работать, что фактически приписывает ей в её характеристику смрадное слово «недееспособна», что со временем сделало из неё неуравновешенную фурию из-за отягощающего её бессилия. Братьев оставить с нестабильной мамашей, котороя едва самостоятельно сводила концы с концами, Зена не могла и пошла на риски с жильем, с людьми, с работой…       С ней Мицуя нашёл что-то общее, хотя почти каждая женщина в этом клоповнике имеет багаж проблем, ворох неприятностей за спиной и плохой опыт с мужчиной. Неполное, но большинство женщин.       — Редко заглядываешь к нам, — недовольно фырчит Зена, все же отпустив юношу, перед этим безжалостно взлохматив его макушку. — Эта белобрысая каракатица не проявляет должного гостеприимства или?..       Угрожающее заявление едва не повисло в воздухе, как глаза девушки напоролись на чужие за спиной Такаши: болотные и прищуренные из-за пестрого освещения. Фигура под стать фигуре Мицуи слегка застывшая, её можно сравнить со сжатой пружиной — одно неверное движение и она щёлкнет по пальцам. Волосы короткие, почти иссохшие и светлые из-за длительного нахождения на жаре с изломами на концах, Зена знает, как выглядит попытка сделать вид уложенных волос и здесь ситуация именно такая. Однако, судя по небрежным вихрям на черепушке у пацана, попытка была провальной. Но больше всего внимание зацепила маска, облепившая острые нос и резкие углы лица. Зена сглотнула.       — Как ты меня, женщина, назвала?! — обратил на себя внимание возмущённый возглас Дракена.       — Прочисть уши, бестолочь, и вместо того, чтобы говниться, лучше бы почаще приводил к нам своих друзей, они хотя бы не перебивают со своими подъё..!       — Зена! — гаркнула изнутри Тайша, заслышав едва не сорвавшуюся брань в общем коридоре.       — Приколами, мать его! — ничуть не изменив интонацию, поправилась Зена.       — Про вашу жизнь уже знает весь квартал, а из-за того, что постоянно треплетесь о ней всем направо и налево, вам и попадаются такие, сука, мужики, которые знают, на что надавить!        Оу, — губы Такаши поджались — а это было лишнее.       Джавлич аж поперхнулась от злости, её лицо всё больше багровело в след приближающегося одностороннего мордобоя, ведь Дракен, как и все парни на районе, знает, что женщины и дети неприкосновенны.       Другие же барышни, закрывшие своими телами проход в гостиную, недовольно загоготали в голос на Дракена и Зену.       — Ах так, значит! Про мужиков заговорили! Да что ты знаешь, мелкий засранец, а!? В жизни тебе ношу одной женщины не понять и не познать!       — Зен, — миролюбиво начал Мицуя, как его за локоть оттащил Акаши.       — Мне кажется, они сами разберутся. Что Дракен перешёл рамки, что эта… Зена.        — Вы вообще на чьей стороне!? — одновременно завопили двое скандалистов.       Один взгляд в потолок Харучиё чего только стоил. Видать, думал, о степени хреновости принятого решения пойти за зовущими его Такаши и Рюгуджи в хоромы второго «так, прошвырнуться» — как нараспев сказал Кен, что с его лица прозвучало больше как приказ, а с лица Мицуи как дружественное предложение.       Мицуя заговорил первым:       — Перегибаешь, Кен, — после ровных слов физиономия Зены победно заискрилась, а у Дракена от раздражения свело скулы. — Вы оба перегибаете.       Тотчас все отголоски триумфа Джавлич исчезли.       — И как это понимать? Пускай отвечает за свои слова, больно уж разгорячился… Не дорос ещё, чтобы о чужой жизни и поступках судить, пиздюк малолетний.       — Зен, уверен, он не хотел своими словами тебя обидеть. Дракен у нас… прямолинейный. Слишком. На эмоциях скажет много, а то и больше нужного.       — Это уже не прямолинейность, Такаши, а невоспитанность, — с горяча отмахнулась Зена.       — Но доля правды в словах мальчика есть, не отрицай, — с назидательной ухмылкой комментирует Жаклин, скрестив набитые многочисленными абстрактными рисунками руки на груди.       — Хрена с два я стану корчить из себя забитую старуху, что похвалит оболтуса, у которого развязался язык, — бросила Зена, скривив губы.       — И не надо. Соответствуй своему возрасту, а в обществе младших хотя бы сделай вид, что ты немного разумнее их.        Негромкое «стерва» Жаклин упустила из виду или сделала вид, что упустила, после освободила пространство для пробежавшей рядом краснющей Зены обратно в комнату.       Её уход сопровождался цоканьем мулатки, виляющей бёдрами вдоль открытого балкона, негромкими недовольствами Тайшу и других женщин, оставляющих сковывающее ощущение в животе, напоминающую тревожность и отдаленно вину.       Тайшу осталась единственной, кто попрощалась с ними у входа:       — Думаю, Зене лучше остыть, — вслух: не мозольте сейчас глаза.       — Пожалуй, — согласился Мицуя и взглянул на набычившегося Дракена.       Тот посмотрел на него в ответ. Немая перепалка длилась недолго, ту через мгновение прервала Тайшу, с любопытством разглядывающая их молчаливого гостя:       — Красивые глаза, — она по-родительски тоскливо улыбнулась. — Посмотри на меня.        Упомянутый с фырком выполнил просьбу.       — Как звать?        Судя по ничуть не поменявшемуся выражению, Тайшу не оскорбило молчание, которое сама не прерывала, все пытливо вглядываясь в чужие детские омуты.       Мицуя незаметно провёл рукой по напряженным лопаткам парня и посмотрел на него, встретив уже повернутое на него лицо.        — Акаши Харучиё, — заговорил, спустя недолгие гляделки.       — Порой люди красуются уродством внутренним, нежели внешним. Чаще всего, — глубоким голосом, тихо вымолвила женщина. — а бывает такое, что две стороны преобладают. С этим сложно жить, но ещё сложнее бороться.       Харучиё замер, и Мицуя был готов поклясться, что почувствовал, как под его рукой тело ещё больше окаменело, чем до этого. Пальцы юноши словно рефлекторно зацепилась за края маски и сжалась.       — Но всё это грани, которые создали люди, что называют что-то одним словом, а ему противоположное другим.        — Вы это, блядь, вообще к чему? — сдержанность вопроса Акаши висела на последнем издыхании.       Тайшу пожимает плечами, и ожерелье в такт её движениям струится по уже немолодой коже шеи и ключиц.       — Отвечаю на вопросы в твоих красивых глазах, мальчишка.       В публичном доме никогда не пустословили. И когда Тайшу окликали ведьмой, колдуньей или ясновидящей с тремя глазами — этому было веское оправдание. Никакие громкие слова не будут так долго летать в клоповнике, не имея при себе повода. Мицуя слышал от старшей многое: и мудрость в советах, что нарабатывается опытом, и обрывистые фразы, которые собираются после годами.        Услышав нечто подобное, была ясна реакция Акаши: тот испугался излишней сторонней осведомленности о себе и не понял, с чем только что столкнулся.       — Бред.       Всё, на что хватило Акаши.       — Настанет период, когда твой разум будет помутнён. Будешь стоять на путях, имена, вижу, путаешь. Стремлений твоих не понимаю и преданности, отданной не тому человеку. Тебе вроде наплевать, но из каких-то принципов попрёшь по головам, юноша, — Тайшу отстранённо гладит собственную шею, будто не замечает ужаса, сковавшего Акаши, про которого та изрекала будущее с хирургическим хладнокровием, словно высекала наждачной бумагой по искривлённому дереву. — Считаешь себя мастером, но для всех ты есть и будешь лишь изделием, добровольной марионеткой.        — Опять за своё, мать, — кривится Дракен и мягкими толчками загоняет ту за дверь. — Ты ему ещё по руке погадай.       — В том случае, если эту руку он мне сам протянет.       — Давай не надо, — закатывает глаза и всё же добивается ухода Тайшу.       Кен длинно вздыхает и поворачивается к замолчавшим парням. Такаши незаметно стиснул резцами стенки щёк, переваривая услышанное. Несмотря на отсутствие какого-либо отношения к прозвучавшим словам, его накрыло безропотное чувство опустошенности, странных догадок, которых никогда не было в голове. Его это не касается. Это дело Акаши.       И только его.       С каждым мысленным убеждением уверенность в них всё больше пропадала. Дружба — вещь хрупкая и не всегда однозначная. Она вроде и даёт тебе немного больше полномочий и возможностей в лице друга, а вроде и ограничивает, например, внезапным: «сам захочет, сам расскажет». Это не наплевательское отношение, это осторожность с чужими неаккуратно тронутыми чувствами, что были до этого глубоко изувеченными. Таким был Харучиё: скрытым, взрослым не по годам, тихим. Трогать душу тихого и скрытого человека равно ступать слепым по минному полю. Но не опасность останавливала Такаши, а уважение к личным границам.       Сбоку ухмыляющийся Дракен хватает с переносной морозилки три бутылки, зажимая горлышко всех трёх в пальцах.       — Раз уж пришли, можно и по пиву за тональный ущерб.       — Моральный, — поправил Мицуя, после глянул на блеснувшие в слабом освещении стёкла спиртного. — И я говорил, что дома не один.       — Почти нулёвка, братец.       Точно, нулёвка с натяжкой судя по существенным цифрам в процентах, но стоит отдать ему должное: хитрый ублюдок, знал же, на что давить и как грели изнутри Такаши подобные обращения.       — Я домой, — развернулся Акаши, хмуро поправляя и того ровно сидящую на лице маску.       — Куда-а, — не дал и шагу сделать Кен, притянув к себе за шею посмурневшего друга, — да не слушай эту ведьму, гляди, легче дышать станет. Вечно она всем мозги делает. Вот на Мицую погляди, с ней в одной комнате находился больше семи часов, нормальный, мир любит, крыша не подтекает, потому что на словах не зацикливался, да?       Нет.        — Мне кажется, ты на него давишь, — высказал Такаши, зацепив рукой плечо рядом плетущегося Харучиё.       Тот от неожиданности вздрогнул, хоть от прикосновений и не ушёл.        — Не знаю, может, для вас это удивительно, но не каждый день мне говорят, что я плохо кончу, — язвительно пробасил Акаши, всё же взяв протянутую бутылку.       Дракен на это лишь растормошил и того бардак на голове пацана, что-то негромко сказав. Мицуя не расслышал, потому что рассматривал в руке легкое, по нескромным словам Кена, пиво, думая о своём.        Пока они бродили по лабиринтам из коридоров, подъёмов и развилок, Кен и Акаши устроили привычную им двоим подкалывающую беседу. Дракен всё же первый откупорил бутылку, как самый старший, и самый первый вошёл в кураж, рассказывая о каждой трещине клоповника, каждом плевке «в ста процентной вероятности туберкулезника» — по беспечным словам Дракена и последовавшего после этого раскатистого смеха, — о каждом битом окне и каждой кровяной тряпке, дающей понять, сколько потасовок она прошла.       Акаши выпил вторым, несильно отрываясь от размаха Дракена. Обычно после этого Мицуя говорит: антракт, кто не успел, тот осел — потому что один взбалмошный Кен — это одно, в компании с кем-то — совершенно другое. А в компании с выпившим Акаши получается нечто новое и неконтролируемое. Сколько проёмов те вытерли своим телом, Такаши перестал считать на четвёртом, а сколько завываний — читать, песен, — было, он решает забыть вовсе. Закончили они в комнате у Рюгуджи, где было принято решение продолжить пьянку на месте. Пьянкой те назвали оставшуюся бутылку так и нераскрытого пива Такаши, решив разделить её на двоих, так как Мицуя вертел их подстрекание, уже молчаливо оттопырив средний палец. Всё же переживание за сестёр перевесило недолгое чувство вседозволенности, охмурившее черепушки двоих придурков в одночасье.       — Майки будет недоволен, — икает Акаши, распластавшись звездой на заляпанном ковре, закинув одну ногу на колени Такаши, другой же возил носком по полу опустошенную бутылку, а руку с растопыренными пальцами поднял и начал загибать в воздухи при счёте, — меня нет — раз, велосипеда нет — два, готов поспорить, что Майки сложил два плюс два. Три — за мою пропажу меня же и отпидорасят знатно.       — Я тебя отмажу, не мочи штаны раньше времени, — без напряга отмахнулся Дракен, словно злой Манджиро нечто пустяковое.        Мицуя устало покачал запрокинутой единственной там ясной головой. Всё-таки придётся и ему вносить лепту в грядущие разборки. Доверять Кену придумывание отговорок — такое себе занятие. Особенно если на кону получать по шее одному или всем вместе. В случае с Кеном, то всем коллективом, если говорить будет Мицуя — исход может и поменяться, хоть и тут без гарантий, но всё же Такаши будет намного спокойнее, если за свою и чужие головы он будет отвечать сам.       На том и порешали.

* * *

Sharon Van Etten & Juggernaut Kid - What a Wonderful World

      — Мне казалось, что его меньшая копия была не менее ебанутой, чем нынешняя, — между слов заметил Риндо.       Мицуя, стихнувший после рассказа, кратко кивает:       — Все мы когда-то были детьми без сраных заскоков расколоть кому-нибудь череп, да?        — Я бы поспорил, но не вижу смысла. У тебя слишком примитивный мозг для этого.       — Приму за комплимент. Радостно, что хоть кто-то так считает, — слабо усмехается Мицуя, вразрез с этим нервно трогая очертания складного ножа.       Несмотря на клеймо якудзы, токийского преступника и соответствующего самому статусу ожидания непредсказуемого поведения за рулем, водил Риндо бóльшую часть пути спокойно, Такаши бы сказал плавно и неспешно до укачивания. Ему нетрудно признаться, что стиль вождения Хайтани напрочь отличается от его собственной порой резкой и скорой манеры.       — Есть такие, кто считает иначе?        Мицуя не удерживается и вздрагивает. Винить в этом его ускользающие на дно мысли или неожиданный вопрос, произнесённый человеком в позиции: «я не буду с тобой разговаривать», — он не знал.        — Ну не все же придерживаются такого примитивного мнения обо мне, — вернул Такаши, выжидающе смотря на стиснувшие руль бледные руки.       Риндо ожидаемо промолчал, но треснувшее умиротворенное до степени безразличия выражение покорежил дернувшийся уголок губ, словно ответ Мицуи его либо позабавил, либо разозлил.       Сердце зашлось как ненормальное. Они близко. Выдержав паузу, Мицуя мысленно подбирал различные варианты просьб и вопросов, перед этим окинув взглядом знакомую непроглядную глушь, которую до этого они с Юзухой преодолевали, чтобы сократить выезд с его крученной дороги от дома, с которого почти невозможно выехать на машине, если только ты там не проживаешь и не знаешь каждую кочку и дыру на асфальте.        Мысли о замершем взгляде подруги заставили Такаши сморгнуть словно горящие на холоде глаза. Юзуха должна была жить, а не из-за какой-то плесени в человеческой коже обрывать жизнь при неудачных обстоятельствах и в откровенном блядушнике.       — Запомнил дорогу, — утвердительно спросил он больше из издёвки.       Чем ближе они приближались к дому Такаши, тем ощутимее у него стихали хаотичные и во многом навязчивые мысли, наливались свинцом ноги, пульс бешено отстукивал уже в висках, вторя его противоречиво медленно вздымающейся грудине.       Наградить ответом Риндо не потрудился. А Мицуе будто он был и не нужен, тот следил за расслабленными телодвижениями убийцы, невозмутимо закуривающего и дымящего в окно. Приторная сладость назойливо оседала где-то на рецепторах — сложно не узнать среди пахучей дряни вишню. Толстая сигарета, вероятно, с заправкой крепкой настойки: Такаши и не думал прятать собственное скривившееся в тошнотной гримасе лицо. Если его выражение и заметил Хайтани, то вновь промолчал.       Всё отчётливей он приходил к пониманию, что завалить уёбка, который не выходит из режима стрёма, что-то совершенно точно стоит в категории «невозможное». Думалось ему, что таких брать нужно неожиданностью, сумбуром и скоростью.       И если с двумя способами Такаши был в ладах, то с первым были сложности. А неожиданность и Риндо Хайтани в одном предложении уже звучит как нечто противоречивое.        Мицуя стиснул резцом нижнюю губу, нервно дёрнув ногой.       — Можешь здесь тормознуть, — скорее наставил, чем предложил Мицуя.       В ответ Риндо повернул к нему голову, искоса окинув всю его фигуру, прилипшую к сидению.       — Твоё дело, — легкомысленно выдал Хайтани, круто заворачивая на дорогу к разваливающемуся тротуару.       Такаши слегка покачнуло на резкой остановке. Тишина затянулась, а на его не двинувшееся с места тело приподняли бровь.        — Я могу ещё кое-что спросить? — низко интересуется Мицуя. В контрасте между голосом в пути и сейчас, эта интонация бьёт резким холодом, — если ты, конечно, ответишь.       А выбора у тебя всё равно не будет. Ответишь. За всё и всех, сука, ответишь.       Риндо длинно выдохнул, после чего говоряще откинулся на сидение — дескать, так уж и быть, выслушаю.        — Допустим. Но лучше пораскинь мозгами, прежде чем спрашивать, надо тебе оно или нет, — кисло подсказал Риндо, впиваясь прищуренными глазами в его. Зрачки у Хайтани в темноте расширились и приобрели оттенки более грязного аметиста. Не будь у Мицуи никаких предрассудков, эти глаза он проткнул бы собственными пальцами, растянул бы кожу век, сжал бы внутри склизкий белок и мял прям в глазном дне до образования фаршиобразной мякоти, внемля до того желанным воплям.       — Мне надо заинтересовать, чтобы ты ответил? — намеренно тянул Мицуя, немного приподнимаясь.       Он знал, что за ним следят. За любыми его действиями, любыми нарочными подергиваниями пальцев, скрещиванием ног, но дольше всего следили за его лицом, наверняка подмечая слабо втянутые порой щеки, нервные движения бровей и растерзанные собственными зубами губы.       Такаши знал, но всё шло на второй план, когда сердце переставало отбивать ненормальный ритм, а переходило на ровный, отчего и дыхание успокаивалось. Тело больше не сковывало ничего, никакие рамки, оно было готово накинуться и сделать то, что раньше Такаши лишь слышал с чужих слов, видел по телевизору и читал по новостям, от которых оставалось только непонимание и горькое послевкусие: что происходит в голове у человека, что идёт на целенаправленное убийство? Больше он не задается этим вопросом, и ему самому жаль, что узнал это при подобных обстоятельствах и на своём примере.       — Попробуй.       — Тебе доводилось хотя бы раз потрошить свинью? — на грани злого шёпота. После чего аккуратно вытянул за древко бабочку с джинсов, одной ногой оперевшись на сидение, другой же, не дав осмыслить услышанное, перемахнул на чужое сидение через разделяющую их панель. Здоровой ногой надавил на чужую.       Задушено ругнувшиеся Риндо в этот момент звучал как награда, как благовония, делённая в одиночестве, как слабо прогревающее солнце осенью. Мало, но и этим можно было вдоволь насладиться. Это нездорово, пусто и ненормально, но чувство триумфа и власти было сколь захватывающим, столь же и маниакальным. В голове вертелись едва слышимые мысли, что Юзуху таким образом не вернёшь, да он и не питал лживых надежд, но, может, убив одну змею с целого гнезда станет менее паршиво. Отпустит та гнетущая и тянущая меж рёбер печаль и ощущение бессилия, что таким людям, как Хайтани, всё позволено, что им ничего за это не будет. В действительности же мертвых людей не вворачиваешь, а выблядки разгуливают на свободе, продолжая творить бесчинства, порождающий хаос.       Хайтани настороженно следит за блеснувшим остриём ножа в свете одинокого фонаря, не сдвинувшись с места, но дёрнувшиеся руки выдали ту нервозность и ярость, что сдерживал мужчина.        Мицуя потупил взгляд. Он всё ещё помнил про излишнее внимание пацана к машине Хайтани, и что любопытные глаза больше всего задержались на двух вещах: его окровавленной ноге и на стволе, кончик которого выглядывал из под сидения Риндо. Нужно было действовать быстро и осторожно.       В этот момент в его без лишних мыслей замахнувшуюся с ножом руку вцепилась чужая, чужеродно холодная. Сжала.       Он дернул руку повторно.       — Неужели тебе настолько насрать на свою жизнь, — выдохнул через нос Хайтани, и попытался спихнуть навалившуюся на него половину тела. — Какова гнида.       А после зашипел на уже всю забравшуюся на него фигуру мужчины. Придерживающий ранее себя хваткой о подголовник, Такаши рискнул оттолкнуться и вцепиться той в горло Хайтани.        — Мне терять нечего, — хрипло констатировал Мицуя, — всё, что было, забрали.       Окостеневшие пальцы на ноже сжались ещё крепче. Как и чужая рука на его запястье. По слухам, лишь младшему Хайтани доставляло удовольствие ломать кости своих приятелей, хотя даже это знание нельзя точно считать достоверным сейчас. Всё могло круто поменяться, — но прямо сейчас Мицуя убеждался, что ни черта не изменилось.        — Ты про свою девку? — зарычал Риндо от сжавшейся на шее удавки. Их руки в унисон от напряжения тряслись в воздухе от прямого воздействия с противоположных сторон.        — Не упоминай семью Шиба своим паршивым ртом, сука.       Внезапный удар крепкой головы о свой лоб был ожидаем, но Мицуя не успел подобраться. В голове зашумело в тон шевелящимся губам Риндо. Пошатнувшееся сознание не успело и переварить, как его опрокинули назад: спину неистово зажгло, поясница с щелчком прогнулась под давлением впившегося руля, а затылок стукнулся о лобовое тонированное стекло. Звук расползающейся трещины он не услышал, зато почувствовал, как его едва не отправили в нокаут, судя по болезненно закружившейся картинке перед глазами и потяжелевшей черепушке. Мицуя знал, что всё могло закончиться быстрее, если бы Риндо ещё немного вложился в удар. Для него это был бы конец.       Тело после встряски, как физической, так и эмоциональной, подводило: ощущение неустойчивости даже с ножом злило, а чувство накрывающей слабости не желало отпускать. Бросало из в крайности в крайность. Такаши понимал, что отключиться ему не составит труда, один ещё такой трюк от Риндо, он здесь и поляжет.        — Ты понимаешь, придурок, что делаешь? — Мицуя заметил, как Хайтани попытался отцепить его руку от своей шеи, которую словно припаяли. — Ты… говоришь, нет никого.       Мицуя оцепенел. Ну нет же.       Видно, с лицом у Такаши было плохо, раз младшего Хайтани пробрало на смех. Сиплый, едва ли тому хватало воздуха, но это был смех действительно развеселившегося человека.        — Ты сам в это веришь или меня в этом убедить хочешь?        Он продолжал.       — Твоя бравада выше всяких похвал, молодец, — тот зашёлся в новом приступе заливистого хохота. — Ничего и никого у него не осталось, конечно.        И продолжал.       — Бумаги видел, Мицуя. Справку вернее, о составе семьи по месту жительства, слышал о такой? В строке обладателей долей был не один ты. Щедрая семейка, никого не обездолили.       В горле встал ком, который Такаши был не в силах проглотить. Ком тихого ужаса, непонимания и страха. Страха не за себя, а за них.       — У тебя ведь две сестренки. Твои младшие. Одна с погонами гонять хочет, другая по твоим стопам пошла. Нехорошо лукавить, в детстве не учили?       — Ебучий ушлепок, — ошеломлённо проговорил Мицуя с нервной улыбкой, будто ещё не до конца веря в то, что услышал. — Больной на голову. Вы все — окончательно и бесповоротно. Повёрнутые мудозвоны…       — Сколько ещё мне нужно рассказать, что бы ты понял, насколько глубоко ты в дерьме?        Мицуя маневром поменял хватку на ноже:       — Не нужно. Глубоко в дерьме сейчас ты. И спрашивать не хочу, для чего вы так щепетильно промывали мне кости. Заинтересовался? Или вы всем сраным клубом дрючили ноуты с глазом бога или как его…        — Америкос.        — Повтори? — не понял Мицуя.       — С него всё началось. Не работай ты там, в жизни бы не узнал о тебе больше, чем хотел бы.       Застывший Такаши и не заметил, как собственные пальцы на чужой шеи расслабились, а тело под ним, напротив, зашевелилось. Он сдавленно замычал, когда за волосы ухватились крепко, так, что от руки без выдернутых волос уйти не получится.        — Вот тебе ещё один интересный факт: из всех нас не насрать на тебя только Кенджи Мочизуки. Он нечасто с нами говорит, а если и говорит, то о прошлом. По его словам, ты единственный, кто находил общий язык со всеми. Этакая простая душа с простой организацией. Твой-который-другой-Санзу его мнения не разделил.       Руку с ножом шмякнула вторая, освободившаяся, о перегородку между сидений. Лицо Такаши искривились, но он не позволил и глухому звуку с него не сорваться. Взволновало того больше другое: нож упал на то противное расстояние, что сидя до него не дотянешься, вдобавок свалился на его изначальную сторону сидения. Зато почти свободные конечности Риндо радикально могли перевернуть ситуацию. Уже переворачивали.       — А я поручился за тебя, — со сбитым дыханием несдержанно заявляет Риндо, внезапно ухватившись за его запястье. — Довезти в целостности, смекаешь? А ты засоряешь мне мой будущий отчет своими импульсивными выходками. Знаешь, что я делал со своими людьми, которые творили полнейшую херню? Я их не убиваю, нет.       Последовал предупредительный захват безымянного и мизинца. В мертвой тишине, прерываемой лишь монотонным звуком обогревателя, раздался щелчок.       — Я их ломаю.       Под стоическое мычание и трепыхания ослабевшей руки, Риндо стал выворачивать один сустав за другим. Глаза от нарастающего натяжения слезились, унизительно слипались ресницы, а глазные яблоки под прикрытыми веками закатывались назад, настойчиво не давая сорваться неконтролируемым слезам.        — Ты такой уёбок, — захрипел Мицуя, даже не дергая не поворачивающуюся и, к страху, не ощущаемую конечность, — Чтоб ты сдох…       — Как на повторе, — резюмирует Риндо, — а за пальцы не переживай, я был мягок, навряд ли там перелом, может, трещины.       Как часто им говорят то, что сказал Мицуя? Наверняка, часто, раз никакой нормальной реакции на услышанное не следует. Впрочем, это Риндо Хайтани — о какой реакции шла речь?        Такаши зажмурил глаза то ли от вспыхнувшей боли, то ли от попытки прийти в себя и понять, что делать дальше. Тело ныло, а голова разрывалась от не отпускающей пульсации. Хотелось повалиться и будь, что будет. Держало в сознании только присутствие убийцы с ним в одной машине и ощущение клокочущей злости, заливающейся в глаза подобно яду.        — Хотя бы один…        — Ты бредишь? — монотонно уточняет Риндо и, удерживая без движения его за запястья, тянется к ручке через перегородку. — Да похеру. Вопрос спросил? Спросил. Ответ получил? Получил. Выметайся отсюда.       Дверца податливо распахнулась, впуская прохладный ночной воздух. По коже прошёл табун мурашек, уходящих под одежду. Со свежим воздухом в сознании словно прояснилось, а тело Такаши двинулось само прямиком под тоннель за упавшей бабочкой в маневре, словно ему стало плохо. И едва удалось подцепить древко, как вся часть соскользнула ещё ниже, а собственное тело перевернули с такой силой, что Мицуя неловко рухнул спиной поперёк сидения со стороны распахнувшейся двери, скатившись с подлокотника.        Оказавшись на спине, Такаши вновь опустил руку глубже в тоннель. Рука проходила свободнее, хоть и причиняла его поза немалые неудобства.        — Жаль, что тот, кто подстрелил Юзу мёртв. Будь всё по-другому, у меня, наверное, был бы выбор. Хотя выбор в наше время небывалая роскошь, не так ли, Хайтани?       — С первого раза, смотрю, плохо слышишь? Пока цел ещё, советую прислушаться и не делать глупостей.       — Мне кажется, глупость здесь совершил только ты, посадив меня в свою машину.       Он завозился на месте и попытался подтянуть к себе ногу, глядя исподлобья на возвысившегося над ним мужчину, настроенного вряд ли позитивно на его счёт. Мимика отменная, ничего не скажешь: точнее её полное отсутствие. Хреново, когда читать человека не можешь, в этом Мицуя убедился в очередной раз.       — Мне показалось, что будь с тобой Мочизуки, вы бы малость разболтались, — неожиданно откровенно пояснил Риндо, вперившись задумчивым взглядом в его. — Всяко больше уверен, что разговорил бы его ты, чем он — тебя. Не хочется, чтобы о делах Бонтена говорили так свободно и без лишних обязательств после этого, понимаешь?       — Да мне в хер не упала ваша организация и всё, что с ней связано. Не творили бы хуйни с моими людьми, в жизни бы в это не полез, понимаешь? — вернул Мицуя и безрадостно усмехнулся на не поменявшееся выражение напротив. То, казалось, было настолько непробиваемым, что могло выдержать и гидравлический пресс, даже не вздрогнув.       — Смело с твоей стороны называть людей своими. Не ты ли бил себя в грудь, говоря, что Свастики больше нет и того тебя прошлого тоже нет? Говорить про них, как о своих людях после этого лицемерно.       — Ты, наверное, не понял. Брат и сестра Шиба под моей защитой ещё с тех пор, как проебался Тайджу и решил пойти дальше каких-то группировок. Они моя семья. Мои. А за свою семью я сделаю и пойду на многое.       — И что же ты сделаешь?        Видно, вцепившейся в собственный воротник руки и резво потянувшей его на себя, Хайтани не ожидал, а если и ожидал, то не понял, как реагировать. Это произошло быстро: звучно стукнувшиеся зубы, потонувший между губ выдох, влажное касание, будто потерявшее на миг контроль тело, что навалилось следом за источающим теплом телом, ощущение скованности от тяжести, след оставшейся слюны на подбородке, замерзающие пальцы, нащупавшие очертание складного ножа.        Мицуя рьяно сминал чужие губы, не стараясь понять, отвечают ли ему, словно они вновь спорят и плюются ядом как две подколодные змеи, что сплелись в удушающем коконе. Недостаток воздуха инстинктивно заставил его слегка оторваться. Глаза нашли приоткрытые губы Риндо. Задышал в унисон вместе с ним.        — Ты…       Замолчал. И осоловело моргнул. Такаши покрепче вцепился в сталь и сделал вид, что вновь потянулся к чужим губам, остановился и снова начал отдаляться до тех пор, пока лицо Риндо не начало движение вслед за ним как за маятником, как мотылёк следует за искусственным источником света.        Каким-бы холодом от младшего Хайтани не веяло, с каким-бы отчуждением и отвращением он не смотрел, как бы его отточенная манера не сквозило мерзлым расчётом, дыхание у того было жарким, а полностью накрывшее его тело — тёплым.       Мицуя сморгнул и медленно поднял глаза к потолку авто, когда побеспокоенное сознание Риндо делало за него всю работу. Зажатая до этого между сидением и ним рука обняла того без определённого посыла, другая, сжимающая остриё, приобняла следом.        Риндо издал задушенный звук, мокро проехавшись по его челюсти.        Сталь бесшумно выскользнула из плоти, чтобы после с той же амплитудой войти чуть поодаль от первого следа. Ещё. И ещё. До тех пор, пока пальцы не стали липкими, до тех пор, пока Мицуя не почувствовал ползущую по его руке бурым ручейком кровь, начавшую окроплять расползающимися пятнами тонкую материал рукава.       Длинное и слегка хриплое мычание в шею стало отдушиной и разогнало ритм сердца порезче, чем это сделала до этого его сомнительная выходка.        — Кретин, — булькнуло во рту у Хайтани, и Мицуя потянул его тело к выходу, бездумно вывалив ослабевшее тело впритык к проезжей части, на которой разъезжают только местные. — Уж постарайся сделать так, чтобы я тебя не нашёл. В другом случае я покажу, через что в Бонтене проходят живцы, что после валяются в ногах и просят о смерти.       Мицуя окинул его быстрым взглядом и оттолкнулся ногой от асфальта, закрывая за собой дверь. На ботинке ожидаемо кляксой расползалась кровавая слюна Риндо. Мицуя с пустым выражением завёл машину и сдал назад. Крутанув руль, Такаши с рокотом и вибрацией от машины перестроился на ту часть дороги, с которой они приехали.       — Долгой тебе смерти, сука, — пробормотал под нос Такаши и вдавил в газ.       Большую продолжительность занял путь в молчании и автоматическом вождении. Мицуя чувствовал, что если плешь прорвёт, навряд ли он так скоро соберёт себя по частям обратно. Нужно было думать логически и точно не эмоциями, что получалось с хлипкой натяжкой.        Он не стал рыться в чужих вещах, искать документы, переворачивать всё под сидением в поисках пистолета. После совершенного он чувствовал небывалую пустоту и свободу, ощущаемую безвыходной. Но единственное, что он всё же попытался найти, так это смартфон Риндо в машине, которого не было — черт с ним. Средство связи у Такаши было, он мог связаться с Чифую, но вряд ли смог бы связать с ним и с кем бы то ещё пару слов.        Мицуя начинает видеть картину чёткой, только когда осознаёт, что сидит в машине с врубленной посреди трассы аварийкой, морозя лоб о кожаную вставку руля. Всё лицо от скатывающихся с глаз беззвучных слёз щиплет, искусанные губы кровят, а здравых мыслей всё не приходит. Один только страх душит от совершенного, непринятие и тревога: как всё до такого дошло? Куда ему теперь податься? Куда идти? Он почти успокаивает себя мыслями, что смерть Юзухи была спусковым рычагом в его дальнейших действиях, но облегчения не приходит. Он думал, когда делал, а это меняет всё. Ещё несколько часов назад можно было всё списать на состояние аффекта, однако в тот момент он знал, что отдавал полный отчёт своим действиям. Умышленно воспользовался холодным оружием в целях мщения, всю дорогу нащупывая бугорок сложённого лезвия под ремнём. Всячески напоминал себе, что ему есть, чем отплатить.       — Боже, блядь…       Сердце шумело в голове, он жмурил глаза, чувствуя, как те болят от лопнувших сосудов — сильного перенапряжения. Всё лицо чесалось, как не его собственное: внешние уголки глаз припухли от концентрата соли в одном месте, тут же оперативно стертую рукавом.       На смартфоне от сжавшейся поперёк руки пошла трещина, кривая, пересекшая левый угол побитого защитного стекла. Нужно было что-то делать. И быстрее. Ведь одна вещь была неизменна и верна в любом виде: за ним придут. Придут прямо сейчас или через час, может, через два. Ищейки оперативные, как акулы в море, по мановению чувствуют кровь и слетаются на неё точно муравьи на свежий шматок мяса.        По трассе мимо проехало ещё несколько машин, прежде чем он решился набрать из длинного списка неименованных номеров Чифую.        Затишье из-за паршивой связи и первые гудки. Мицуя сглотнул, только сейчас ощутив, насколько сильно у него высушено горло. На обратной стороне трубки послышался монотонный голос — Мицуя знал наверняка, — без наигранной усталости потянувший:       — Слушаю.       Знакомый и незнакомый одновременно. Мицуя ничего и не почувствовал от того, что его собственного номера у Мацуно не сохранилось, в этом они были похожи. Такаши отстранённо посмотрел в окно, запотевшее до стекающих капель. От внутренних представлений развилок диалога захотелось не смеяться, а биться об стену, в его же случае пришлось бы разбивать голову о руль. Долго и муторно, может хотя бы тогда он соберётся и возьмёт себя в руки.       — Эу! — прикрикнул в трубку мужчина, после чего, видимо, отдалил ту от себя, собравшись сбрасывать. — Приколисты, твою ж мать.       — Чифую?       Единственное, на что его хватило из-за спазматически сжавшейся глотки. Словно в издёвке над ним дыхание прихватило именно в тот момент, когда он уже был готов заговорить.       — Кто спрашивает?       — Я в полном дерьме.       — Мне никто и не звонит, когда всё хорошо, — утомленно прикрыл глаза Мацуно и потёр переносицу. — Ещё раз: кто спрашивает?       — Такаши.       Послышался какой-то нездоровый хрип, переросший в кашель, который ещё больше исказился из-за дающей сбои связи.        — Ох-ре-неть… — выдохнул тот, продолжая бить себя в грудь. — Какого хрена, Мицуя?        — Не телефонный разговор… Скажи лучше, что ты сможешь приехать, — он тяжело выдохнул и опустил голову на руль, чувствуя волны головной боли, — прямо сейчас. Дело такое… непростое.       — Понял. Где мне тебя искать?       Мицуя заторможено оглядел окружающие его прилавки и жилые стройки настолько, насколько позволило его положение тела и сам неверующе пробормотал в телефон:       — Где жил Дракен знаешь?       — Ты на машине? — спустя паузу спросил Мацуно, шумя одеждой у динамика.       — Да, — Такаши моргнул и засмеялся, — или нет. Её скоро не будет.       — Ты пьяный за рулём что ли?       — Нет. Возможно.       — Что с тобой?       — Я убил человека.       После услышанного Чуфую неожиданно вспомнил, почему слова Такаши всегда воспринимали так, как он говорил и никак иначе. И что его «я в полном дерьме» действительно означает то, что означает.

* * *