100 поцелуев принцессы

Хочешь, к ногам целый мир положу Хочешь роз, а хочешь ирисов? Но, что бы не принес, ты любитель Самых холодных нарциссов Я себя не люблю и в тебя не влюблён Но, как же могло быть иначе?

За окнами серел осенний вечер, а я шел в приятнейшем расположении духа на свое долгожданное наказание к Снейпу. Долгожданности ему добавлял, конечно же, не Снейп, а тот, кого я туда подлым образом затянул вместе с собой — мой любимый Реддл. Подхожу к лаборатории и слышу сквозь приоткрытую дверь обрывок разговора: — Ваш научный интерес похвален, Реддл, но я не вижу смысла обсуждать очевидное. Человек смертен, и в философском смысле это и придает определенную ценность самой жизни. — Да, сэр, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем бессмыслица! И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается всего-навсего мертвецом! Получается, что никто ничем не управляет, никто вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер. Профессор, разве это вас не удручает? — Реддл, меня удручает то, что при таком полете мысли вы в этот пресловутый «сегодняшний вечер» «всего-навсего» моете пробирки вместе с оболтусом-Поттером, — саркастически отметил Снейп с долей отеческого сожаления. — И в этом виноват не рок, а ваше собственное «управление»! — Возможно, это я твой рок, Том, — вошел я в лабораторию, кидая куртку на парту. — Судьбоносный и невероятный, призванный внести в твою смертную жизнь тонну красок и впечатлений! — Ты, как обычно, слишком много на себя берешь, Поттер, — мрачно каркнул Снейп, выгнув бровь. — Сегодня впечатления в твою жизнь вносить буду я, посредством чистки пробирок. Вручную. — Серьезно? Я похож на домашнего эльфа? — возмутился я. — Исключительно на придурка, но труд облагораживает, — тихо заметил Том, не отвлекаясь от пробирок. — Возможно станешь на шаг ближе к нормальному человеку. — Марш! — указал направление Снейп. — Яду мне! — закатил я глаза, двигаясь к мойке с грязными котелками и колбами. — Можно легко устроить, — буркнул Снейп, под хмыканье Реддла. Два слизня, блин. Я уже хотел высказаться, но тут из-за двери в кабинет Снейпа в глубине лаборатории донесся каминный вызов: — Северус! Зайди ко мне, пожалуйста! Снейп закатил глаза и посмотрел на нас. — Реддл за старшего, если за время моего отсутствия что-то случится, вы оба будете обсуждать свою судьбу с директором. Взмахнув своей летучемышиной мантией, он вышел из лаборатории, захлопнув за собой дверь. — Каждый раз, когда вижу Дамблдора в пламени, думаю о том, как он стоит на коленках в своем кабинете, засунув голову в камин, — хихикнул я и кинул толстовку на парту, оставаясь в футболке. — Ну, прикинь, в этой своей мантии со звездами стоит, пол бородой подметает… — Не удивлен, — вяло ответил Том, натирая колбу до блеска с педантичностью коллекционера антиквариата. — Ты вообще мало о чем кроме чужих колен думаешь. — С недавних пор исключительно о твоих, — я послал ему воздушный поцелуй. — И ваще, чё ты возишься, Снейпа здесь нет. Я уверенно взмахнул палочкой, собираясь очистить склянки магией, но ничего не произошло. Еще раз. И еще. — Не встал? — глумливо осведомился Реддл за моей спиной, наблюдая, как я машу палочкой, как бабуин. — В первый раз? — Чё за нах? — Они заколдованы от постороннего магического вмешательства, гений, — даже по голосу я слышал, когда он закатывает глаза, потому что в моем присутствии он делает чаще, чем разговаривает. — Всё ученическое оборудование заколдовано от магии волшебников, чтобы такие шутники как ты не спровоцировали несчастный случай. Легким движением палочки в порыве искрометного чувства юмора не облили кого-нибудь зельем, например. — И чё, типа Снейп сам это все вручную моет каждый день, что ли? — ахуел я. — Ага, поэтому такой недовольный и ходит, — кивая, подтвердил Том. — Поттер, вот у тебя дебилизм в терминальной стадии. Как думаешь, ваша МакГонагалл сама всему факультету стирает и постельки меняет? — Домовики, — тупо ответил я, подтверждая терминальную стадию. — Та-ак, а магия у домовиков и магов… — издевательски подбадривал меня Том, состроив на своем красивучем лице заинтересованное выражение. — Разная… — И это значит, что… — Что эти склянки магией чистят эльфы… — обреченно проговорил я. — Я в шоке, ты умеешь составлять логические цепочки! — не совсем искренне, но мило улыбнулся Реддл. — Голова не заболела от таких поразительных умозаключений? Я отвернулся и обреченно взял в руки ершик для колб. Имею ли я право верить своим глазам? Реддл улыбается? Он, конечно, был умен, дьявольски умен и поразительно наблюдателен, сосредоточен на мелочах, которые такие как я упускают по нахрапистой манере спешить объять необъятное наскоком. Мелочи, которые я только начал постигать, опять же, посредством наблюдения именно за Реддлом давали знать о том, что он скорее наблюдатель, что когда я действую, он — мыслит. Весь он — его интерес к рассуждениям, взять даже этот разговор со Снейпом, — льющийся через край поток воображения, терпение исследователя. Он любил разбираться в сути вещей, я же — разбирать игрушки, он любил удивляться, когда я только удивлять. Более неподходящей пары трудно выдумать, оттого он так мне интересен. Оттого, я так хочу его получить. Просто хочу его, ладно. — Фу, зелья, — прервал я нашу рабочую тишину, — Ненавижу их, — брезгливо вылил я из пробирки какой-то свернувшийся состав и бросил стекляшку в воду. — Не понимаю, как зельеварам типа Снейпа интересно всю жизнь стоять над котлом. — Да куда тебе. Я обернулся. Том мертвыми глазами посмотрел на меня и, оскалившись, изобразил улыбку. — Тебе нравится зельеварение? — воодушевился я в надежде узнать о нем побольше. — Какая разница, что мне нравится, важно ведь только то, что нравится тебе, — ядовито проговорил Том. — Я не эгоист и не подлец, почему ты так старательно меня отвергаешь? — он в который раз ранил меня своим грубым ответом. Улыбка — укус. Наверное, что-то проскользнуло в моем голосе, что он, любитель мелочей, поймал и разгадал. Он аккуратно поставил чистую реторту на подставку и медленно вытер руки под моим терпеливым взглядом. А потом поднял на меня взгляд, сложив руки на парте, где натирал чистые склянки до блеска, словно бармен в пабе. — А может я просто такой, — тоном излагающего очевидное невероятное сказал он. — Может я просто плохой, злой и отвергающий светлое-доброе-вечное? — Но это же не так, — качнул я головой, медленно приближаясь к нему. — Это же притворство. Моя мама говорит, что никто не злится просто так. Зло — это всегда травма, а закрытость человека — защита от новых травм. — Да? — он криво ухмыльнулся, обнажая зубы, высмеивая детскость моего упоминания родителей в дискуссии. — Нет плохих людей по определению. — Тоже мама говорит? — Нет, это папа, — бесхитростно ответил я. Как-то странно он произнес это слово — «мама». Как-будто ему непривычно оно, слишком много в него вложил, и от этого это светлое понятие сделалось слишком тяжелым и даже многозначительным. — Так расскажи мне о себе, — просто предложил я, пытаясь сгладить надвигающийся конфликт. — Кроме того, что ты сногсшибательно красив, ты чем-то еще занимаешься? Том неожиданно засмеялся. Впервые на моей памяти, захохотал, даже как-то жутко стало. Я просто вот видел глазами этот смех: звонкую, крутую, гибко-упругую, как хлыст, кривую этого смеха. Редкий такой смех, его называют смехом висельника, в этом звуке ни капли веселья нет. Я сидел напротив него, смотрел на то, как он смеется до слез и понимал, что перешел какую-то грань. Что мы на какой-то новой почве. Зыбкой и вязкой, как болото. И хоть инициатива в общении всегда исходила от меня, завел меня сюда он. — Знаешь, вот эти твои подкатики, шуточки, улыбочки… — под затухающий свой смех, начал он, утирая выступившие слезы. — Это такая… такая дешевка, — Том покачал головой, все еще продолжая улыбаться мне в лицо своей странной улыбкой. — Как и весь ты. — Да что ты, — медленно закивал я, удерживая зеркальную улыбку на лице. — И много ты обо мне знаешь? — А что там много есть чего знать, что ли? — мы улыбались друг другу странными улыбками, сидя напротив. — Сгусток слабоумного энтузиазма вот и всё. Фальшивая улыбочка, да нарциссическая дрочка. Ты маркетолог, торгуешь еблом на потеху толпе, вечно начесанный, поверхностный долбоеб, гордящийся тем, как легко тебе всё дается, тогда как ты ни за что и не брался по-настоящему. Я считаю, что ты — квинтэссенция человеческих пороков — гедонист и распиздяй. Он словно бил меня по щекам, каждым своим словом стрелял в упор. Я чувствовал, как откуда-то из горла поднимается обида, горькая и противная как эти сраные зелья, которые свели нас сегодня. Как моя тупость в тот момент, когда я подумал, что у нас что-то может получиться. Я смотрел в его глаза и чувствовал, что он знает, что мне никто никогда не говорил таких слов, что я и близко так о себе не думал никогда. Меня накрыло злостью и каким-то отчаянием, захотелось перевернуть этот стол, и разбить ему лицо, выплеснуть все, что он дал мне проглотить, проблеваться этими злыми словами. Впервые в жизни я сдержался. — Ну куда мне до тебя, — цыкнул языком я, вглядываясь в его карие глаза. — Ты же у нас пощечина общественному вкусу. Отстраненный, противопоставленный одиночка, аскет, стоик, блять. Костная система Слизерина тебя не поняла, да? Куда там, антипод большинству, с ума сойдешь, какой взрослый и вдумчивый. Ты опереточный злодей, у тебя отклеился ус. Дело твое, конечно, но мне кажется, что-то хуёвое таится в людях избегающих вина, застольной беседы, игр, любви и прочих страстей. Такие люди либо тяжело больны, либо втайне ненавидят окружающих. Тебе повезло, что я не злопамятный. — Потому что ты человек настроения, — ответил Том, не отводя взгляда. — А я человек разума. Ты слишком азартный, тебя в ужас приводит проигрыш. Слишком подвержен воспетым тобой страстям, ты из них состоишь, ты ими не управляешь. Всех шлюх перетрахал, солнышко? — он ухмыльнулся, скопировав моё обращение. — Тебе нравится сама мысль о том, что тебе кто-то принадлежит, оттого ты в меня и вцепился, я для тебя очередная жертва, не более. Ты думаешь, что понравишься мне, что я что-то там в тебе увижу, но здесь не на что смотреть. Любовь — это мученичество, это глубина, а ты преподносишь ее, как хит для папарацци, хвастаешься, делаешь глупости всерьёз, с полной отдачей. Юмор — это признак интеллекта, не спорю, он у тебя есть, но ты настолько легкомысленный, насколько пустой, нихуя за душой. Поэтому мне на тебя и твое внимание так похуй, что даже стыдно. Напряжение исходило волнами. Мы резались словами на расстоянии руки, развалившиеся в обманчиво расслабленных позах, по факту же, натянутые, словно струны. Как две девчонки в одинаковых платьях, улыбающиеся друг другу, но готовые вцепиться в волосы. — Манекен, блять, ебаный, — вскинул я плечи смешком. Я нарушил нашу неподвижность. Вытащил сигарету, прикурил и выдохнул ему в лицо. Он скривил эстетику своего скульптурного лица в драматургическую маску отвращения и отъехал подальше на стуле. — Уже не нравлюсь? — Нравишься, — раздраженно ответил я, щелкая по фильтру ногтем. — Бесишь и нравишься — я упрямый. — Ты тупой. — Даже ночью буду сниться, чтоб ты знал, как я люблю, — кивнул я ему в клубах дыма. — Готов продать свою репутацию за один твой стон. — Да у тебя нет никакой репутации, — придушенным, злым голосом отозвался Том, глаза его блестели. — Ты бросаешься такими словами о значении, которых не имеешь понятия. Ты избалованный ребенок, не умеешь — не люби. — Да пошел ты, — подался я вперед, потеряв терпение. — Ты кто такой, что бы запрещать мне что-то? Я сам решу, любить мне или нет! — Так люби, блять, от меня подальше! — вскочил он на ноги. Я поднялся следом, отбрасывая сигарету. Бесила вся эта тупая ситуация: то, как Реддл прочитал меня, то, как метко говорил, как упрямо отталкивал, независимо держался, вынуждал признать в самом себе тупого самца, хищника, загоняющего жертву из азарта. Собственные слова о любви и симпатии казались теперь смешными, перед его обличающим ликом. Вообще весь его вид: даже во внеурочное время, когда я был в драных джинсах и футболке, он стоял передо мной в водолазке и брюках — хоть щас в поэтический кружок, — все подчеркивало нашу разность. И это расстояние ничем не преодолеть. В голову долбили слова Тома, а глаза резал его карий взгляд. Сошелся свет клином и сотряслись небеса, — ощущал я в этот момент, но это мое сердце долбило в грудь всего-то. Открылась дверь. — Что тут у вас? — подозрительно спросил Снейп, глядя на то, как мы стоим нос к носу, как два рассерженных кота, я — дворовый, он — породистый, только что с конкурса, блять. Том шагнул от меня, подчеркнуто прищелкнув каблуками туфель, чуть ли честь не отдал. Я развернулся и пошел обратно к мойке, бросая ответ на вопрос Снейпа. — Трагедия в трех актах.