100 поцелуев принцессы

К сердцу вопросов скопилось не мало Ты нахрена тут устроило ралли Ты разве не видишь, что не вывожу я Всей этой херни, наступая на грабли? Если любовь причиняет так много боли С чего вы все взяли что в любви счастье?

Скучал ли я? Нет, не скучал. Так, иногда не хотел вставать с постели по утрам. Иногда не хотел видеть никого, иногда — себя в зеркале. Иногда читал стихи из настольного томика Симуса. Иногда пил и спал с кем попало. Иногда цель в жизни искал. Иногда ревел как баба, до хрипа. Иногда рвало на части, трясло — улыбку надевал. Скучал ли я? Да нет, не скучал. Не могу уснуть ночами, сухими глазами смотрю в ночную лунность, смолю. Всегда удивлялся, как так можно обесценить свою жизнь из-за отсутствия в ней человека. Как ребёнок удивлялся, не понимал. Теперь всё понял и отцовские рассказы про маму понял, и Ромео и Джульетту прочитал, и в собственной беспомощности расписался. Мерлин от нас ничего не хотел, он хотел, чтобы мы были счастливыми, радостными и свободными. Но Том не Мерлин и ему нужен не непокорный хулиган, а человек простой с твердой волею, а не ветрами в голове. В первый раз я запел про любовь, В первый раз отрекаюсь скандалить В целом, мало кто заметил перемен, я старался — пиздец. Временами Симус задумчиво поглядывал на меня, да Гермиона пару раз спросила всё ли в порядке, когда за учебниками меня застала. За учебу я и правда взялся крепче, зачитался историей магии, сделал все долги по домашке, даже учебник по зельям полистал. А в остальном всё как обычно: партейку взрывных карт раскидаю с Дином, подкину палочек-надувалочек кому-нибудь с Роном поржать на досуге, пофлиртую с Лавандой, поспорю с Гермионой или Невиллом, с Симусом погорланю песни в спальне. Ржал конем в Большом Зале, шутил на уроках, девчонок за косички дергал, по замку на метле летал, с Пивзом кошмарил Филча. Всё в моем характере: и похабщина и скандальщина для того, чтобы ярче гореть. Но счастливые люди не думают матом, не лечатся виски, не тянутся к риску, и как только я остановился в своем бешеном беге и огляделся, то понял, что вообще не думал никогда. Никогда не загадывал на будущее, не анализировал прошлого, не ценил настоящего. Вся жизнь как праздник, легко и складно. Родственные связи на ноги поставят, дома — уют и забота, в школе — душа компании, детство пахнет Рождеством и смехом. Я в обломе впервые в жизни. Все стадии принятия прошел, но легче не стало. Я действительно не ценил, что имею и беру, не нуждаясь, а потому что могу, с сердцем ровным. Будь то вещи или люди. Потребитель. И не будь Том таким принципиальным, в этом он прав, я бы и его кинул, он бы мне просто наскучил, как и все до этого. Очередная галочка. Я сам-то свободен и этим гордился и горжусь, но Том мне указал на то, что людьми я владею и не согласился на это. Был я весь — как запущенный сад, Был на женщин и зелье падкий. Разонравилось пить и плясать И терять свою жизнь без оглядки Но у меня один тариф — твое внимание. И в этот раз, самый последний, я понял, что влюбляются не в лица, не в фигуры, как я в нашу первую встречу. Влюбляются в глаза, непохожие на другие, в характер и натуру, в детали и штрихи. Штрихи, которые не могу забыть и не забуду даже после Обливиэйта. Не изобрели еще заклинания против первой любви, она единственная в жизни настоящая. И у любви у этой и плачем не вымолишь отдых. Если б знал ты сердцем упорным, Как умеет любить хулиган, Как умеет он быть покорным Я не хотел влюбляться, никогда не искал любви, смеялся над ней, считал литературным вымыслом. Не понимал даже того, что счастье в моей собственной семье от большой любви. Кривился от родительских поцелуев у камина, считал их кринжовыми и что им уже не по возрасту такая романтика. Меня никогда не строили, никогда не кричали, не воспитывали, а просто любили. Вот просто любили. Недавно написал маме и папе, что очень им благодарен и очень их люблю. Получил тестер на наркотические зелья от отца и записку от мамы с помадным поцелуем: «Настоящая любовь всегда входит в твою жизнь большой ошибкой. Рада, что ты, наконец-то, ошибся». Я б навеки забыл кабаки И стихи бы писать забросил, Только б тонко касаться руки И волос твоих цветом в осень Влюбиться в Тома Реддла не ошибка — это фатальный исход. Я не знал, что можно так обожать человека. На расстоянии, не касаясь, не распуская рук, только глаза поднимать навстречу. Не самому ездить по ушам, а слушать уверенный, ровный голос, отвечающий на уроках. Подмечать нюансы, любоваться скучающим взглядом гимназиста и эстетикой поворота головы. Демонически красивый Том похож на героев старых романов, что любили, стрелялись и умирали. На своем факультете, полном родовитых интриганов он держался строго, холодно, отдаленно. Я не видал человека более изысканно спокойного, самоуверенного… Блин, видели бы вы меня в те моменты, когда он идет по коридору — чисто осел. Я б навеки пошел за тобой Хоть в свои, хоть в чужие дали… В первый раз я запел про любовь, В первый раз отрекаюсь скандалить — Гарри, Блейз приглашает на вечеринку слизеринцев, пойдем? — осторожно спрашивает Симус. — Ты как? А как я? А я спокоен, как пульс покойника. Идем на вечеринку веселиться с пожаром в сердце, в надеждах будем петь песни и пить вино. С раннего детства не знал я стеснения или смущения. Такой я нахал и задира, распиздяй и словоблуд везде без мыла залезу. В Слизерине бывал ни один десяток раз, к слову, их вечеринки не люблю, хожу скорее за компанию. Высокопарно, всюду светские сплетни, гордячки хвастаются платьями, гордецы — отцовскими связями, вино дорогое, понты дешевые, скучно, как на школьных балах. Я, как человек с тонкой душевной организацией, такой хуйни просто не понимаю. Обычно развлекаюсь там тем, что выигрываю галеоны у богатеев в карты и предлагаю помолвку какой-нибудь богачке, чтобы потом весь вечер наблюдать, как ей и хочется и колется. Ни в том, ни в другом не нуждаюсь, просто изобретательно мотаю нервы — нет риска, нет истории. Мизансцена та же, но развлечения сегодня другого рода. Том сидит у камина в компании бокала огневиски и Теодора Нотта, я прохожу мимо, простреленный его равнодушным взглядом. Сидит полубоком полубогом и ему принадлежит эта поза, вся вечеринка вокруг превращается просто в интерьер, в обстановку, в которой в фокус ложится лишь он, поигрывая бокалом неторопливо и скучающе. Против обыкновения не объявляю о себе громогласным приветствием, не обхожу знакомых с рукопожатиями, не вливаюсь в игру или беседы, а просто сажусь в отдалении, прихватывая со стола один из бокалов. Я бываю невыносимым и нетерпеливым, бросаю громкие слова там, где люди говорят шепотом, задеваю достоинство и гордость, но это все херня, потому что Том… Том говорит мало, но каждое его слово ранит ножом, разделывает душу. Он из тех людей, которым и рот открывать не нужно, чтобы свое мнение выразить. И сейчас я вижу каждую его эмоцию в ответ на то, что говорит ему Нотт. Просто потому впервые взялся за труд присмотреться. — Привет, братишка, — подсаживается ко мне Блейз, мягкоголосый посланник мудрости. — Давно не виделись. — Дружище, я поверхностный? — не отрывая взгляда от Тома, задаю вопрос. — Высказался Реддл? — понимающе усмехнулся итальянец. — Разворошил всё-таки гнездо дракона? — Разворошил, — я прикурил со второго раза и развалился в кресле, к нему ближе. — Ты человек греха, Гарри Поттер, у каждого второго в этом замке есть за что тебе в морду плюнуть. Ты не плохой и не «поверхностный», ты веселый и часто несдержанный, но добрый человек, поэтому все тебе всё с рук спускают — за то, что ты, забирая, себя отдаешь. Ты просто человек своего воспитания, своего круга и не повезло тебе только в одном — встретить Реддла. Он единственный тебе тебя не простил. Есть такая категория людей — ничьи. Они эгоистичны, самовлюбленны и горделивы, им сложно построить отношения, они не ищут утешения в других, такие люди сами по себе, а если и находят то это вечно. От них исходит холод и одновременно притягательная сила, их сложно понять и тем более прочувствовать. Наш декан такой. И твой Реддл тоже. — Снейп? — повернулся я к Блейзу, запивая свой ахуй вином. — Да он с Томом даже рядом не валялся. — Прикинь, — хихикнул он моей реакции. — Но ведь Снейп не в твоем вкусе, поэтому ты им так не восхищаешься. Ты на себе зациклен, поэтому после первого отказа ты об Реддла споткнулся, и начал в себе копаться, а причина-то в нем. Он не может позволить себе сосредоточиться на любви, у него нет Рода за плечами… — Блейз, хоть ты не начинай эту чистокровную хуйню пороть… — скрипнул я зубами. — Я о том, что ты, например, можешь ни о чем не париться, потому что у тебя есть кому париться. А я так слышал, что Реддл сирота, и вроде даже живет в приюте. — Да ладно, — выпрямился я в кресле. — В том-то и дело. В Дурмстранге на это не так много внимания обращают, там больше смотрят по способностям, а у Реддла их не мало, поэтому там он у студентов пользовался популярностью, но здесь, в Слизерине, важнее кровь, власть и деньги. У Реддла нет нихрена. Для такого человека как он хуже нет — быть на дне, он создан для вершины. Но тут ничего от него не зависит, ему придется доучиться в этой позиции. И он спит и видит день, когда он получит свой диплом, состоящий из одних «превосходно» и вырвется в жизнь, где его будут уже, наконец, судить за мозги и талант, а не за кровь. А тут ты со своими подкатами, конечно, он злится. Приходит чувак, у которого есть всё что ему недоступно и лезет к нему так, словно дело решенное. Я подкинул тебе пищи для размышлений? — улыбнулся он. Я кивнул и откинулся в кресле, снова переводя взгляд на Тома. За эту неделю пиздостраданий я много передумал, перелопатил всего себя, но дело в том, что Том — не я, а моя полная противоположность. Если бы я знал, что делать, кроме как страдать. Любовь — это не хотелка, это огромное чувство в чувстве, и моя, кажется, никому не нужна.